22 правила

      — Потерпевший — Джон Доу, полных пятьдесят четыре года, бывший фармаколог медицинской фирмы, о которой мы говорили как раз недавно. На момент смерти был временно отстранён от работы в связи с подозрениями в сбыте лекарств и содействии в убийстве. По этой же причине был под домашним арестом вот уже почти месяц.       Майлз вздыхает почти раздражённо, мысленно ругая начальство, которое безжалостно заваливает его тонной работы даже в самые важные для него дни — пускай из якобы благих побуждений. Он игнорирует шум в ушах и вообще все посторонние звуки, к которым постепенно начинает привыкать; придвигает с чуть противным скрипом стул и усаживается в него, тут же закидывая ногу на ногу, складывая руки на груди и с трудом вдыхая непривычно тяжёлый воздух. Он достаёт из портфеля документы, раскрывая папку на колене и бегло пролистывая первые материалы по делу.       — Спокойная смерть во сне, судя по отчёту о вскрытии — я получил его совсем недавно, — Эджворт не церемонится с формальностями и без лишних приветствий сходу начинает задумчиво перебирать документы и факты, то и дело поглядывая поверх бумаг, будто бы ожидая какого-то ответа на краткую сводку касательно жертвы. — Был найден мёртвым сегодня утром.       Эджворт с характерным шелестом перелистнул страницы, в конце папки обнаруживая фотографии с места преступления и задумчиво разглядывая мертвенно бледное лицо Доу, которого вот уже чуть больше десяти часов не было в живых.       — Судя по вскрытию, он умер в районе четырёх утра от отравления. Смерть была не мгновенной, но безболезненной, яд установить пока не удалось, — Майлз задумчиво водил указательным пальцем по скачущими перед глазами буквами, а потом чуть нахмурился и принялся слегка нервно царапать себя по костяшкам. — Кто бы сомневался, что мне дадут очередной висяк.       Майлз едва сдерживался, чтобы не закатить глаза. В двадцать восемь он уже был успешным прокурором, слава о котором гремела не только в Америке, но и в Европе, в которую он несколько раз отлучался. Он поймал на убийстве за руку собственного ментора, он не оставлял дел неразрешёнными, его совесть была абсолютно чиста несмотря на множество слухов за спиной и прозвище адского прокурора — и благодаря незаурядному уму и желанию всегда добиваться истины, Эджворту доверяли самые сложные, даже неразрешимие дела вроде этого. Он мог справиться просто со всем.       Впрочем, Майлз лукавил. Одно дело он всё-таки ещё не довёл до логического завершения.       — Почти классическое убийство в закрытой комнате. Никто не приходил, никто не уходил. Просто по какой-то причине, откуда ни возьмись, появился яд, которым отравился потерпевший. Идеальное преступление, — Эджворт всё буравил взглядом единственную строчку, которая привлекла абсолютно всё его внимание, и в конце концов, не выдержав, всё же экспрессивно ткнул в неё указательным пальцем так, что подхваченные ветром остальные бумаги чуть не разлетелись по всему помещению. — Если честно, я думаю, что генпрокурор не просто так отдал мне это дело, учитывая обстоятельства.       Эджворт с трудом выдохнул застоявшийся воздух, приводя чувства в порядок и, не дожидаясь ответа или заинтересованного вопроса, он продолжает объяснять:       — Он был преподавателем в том вузе, понимаешь? И уволился, ты только посмотри, — Майлз воодушевлённо ведёт пальцем по строчке, — ровно шесть лет назад! Я думаю, это она, Феникс. Снова. Подчищает хвосты. Или он просто чем-то ей не угодил. Или… Не знаю. Я уже установил связь между ними. Остальное не так важно. Я придумаю, как с этим работать.       Майлз чувствует, как от волнения пересыхает в горле, находит в рабочем кейсе бутылку воды и делает несколько больших глотков, чуть оттягивая крават в сторону. Это помогает немного успокоить разбушевавшиеся чувства, но он всё равно встаёт с места и складывает бумаги на стул, принимаясь нервно мерить шагами помещение. Потом он всё же не выдерживает: распахивает окно, впуская теплый летний ветер и запах томного вечера, чуть высовывает голову, разглядывая листву, отцветающую свой век в золоте вечернего солнца.       — Наверное, ты думаешь, что я одержим идеей её посадить, — Эджворт хмурится почти недовольно, возвращаясь на место, бегло пролистывая папку, будто желая убедиться, что ни одна заметка не пропала, — но она заслужила это. В этот раз я не позволю ей ускользнуть. Ты же поможешь мне, верно?       Слегка неловкое молчание в первые секунды слегка напрягает, но в конце концов всегда становится чем-то привычным. Только шум, какой-то звон в ушах отвлекают, но молчать с Фениксом в целом даже довольно приятно — как минимум помогает сосредоточиться на материалах дела всяко больше, чем если бы Райт что-то бесконечно много говорил под руку.       — Кстати, — Майлз в очередной раз не выдерживает первым, — помнишь, ты говорил не ставить фикус к батарее? Наверное, я уже говорил, но ему правда стало лучше. Спасибо.       Майлз вздыхает. Осторожно собирает бумаги обратно, жалея лишь о том, что весь день носился с подкинутым начальством делом, которое должно было отвлечь его от всего остального — ну, от той же личной жизни, например.       — Не то чтобы мне было не всё равно, когда работать. Но это не означает, что можно и нужно давать мне работу в такой важный день, знаешь? Можно было дать мне выходной, раз такое дело. Мы могли бы провести его вместе. Не думаю, — Майлз позволяет себе усмехнуться и осторожно взять чуть прохладную руку Феникса в свою, — что ты смог бы отказать мне.       — Мистер Эджворт?       Майлз вздрагивает, оборачиваясь и понимающе кивая. Снова вдыхает, глубоко давясь отвратительным медикаментозным запахом, но в этот раз ему не помогают даже руки Феникса.       — Я не тороплю. Если Вам нужно ещё время…       — Нет, нет, — он торопливо обрывает врача, так же торопливо поднимаясь с места, совсем забыв о папке на коленях: стул со скрипом отодвигается назад, бумаги с шелестом падают на пол, и Майлз наклоняется за ними, рукой находя опору в матрасе. Он складывает все бумаги в портфель, чувствуя, как в глазах темнеет, когда он снова резко поднимается с места. — У меня было время. Семь лет.       Врач понимающе кивает, передавая в руки Майлза документы и ручку для их подписи, и пальцы Эджворта едва различимо вздрагивают, когда кончик ручки пачкает бумагу точкой, которую он боится продолжать. Он замирает так, с документами в руках, с ручкой, прижатой к ним, и смотрит на Феникса, который мирно спал уже вот как семь лет — семь лет с тех пор, как Далия Хортон отравила его.       У Феникса всё такие же колючие волосы, которые Майлз расчёсывает каждый вечер, когда заезжает к нему после работы. Он приносит с собой горячий кофе с солёной карамелью, который Райт просто обожал в свои двадцать с лишним, когда они снова совершенно случайно встретились в здании суда и возобновили общение. Кофе безбожно остывает каждый раз, и Эджворт забирает его с собой, когда собирается уходить — первые несколько раз давится им, но потом начинает любить этот странный вкус. Майлз иногда позволяет себе прикоснуться к лицу Феникса, непривычно бледному, или положить голову на подушку рядом с его, рассматривая неподвижные ресницы и с надеждой вслушиваясь в писк аппаратов, отсчитывающих пульс и искусственно поддерживая жизнь в исхудавшем, обессиленном теле, лишённом сознания.       Семь лет — внушительный срок. Даже для кого-то настолько упрямого, как Майлз, который в течение семи лет гнался за справедливостью для тени того, кого когда-то звали Феникс Райт.       Семь лет — достаточный срок, чтобы начать терять надежду.       Семь лет — Эджворт одним движением ставит роспись, соглашаясь отключить Феникса от аппаратов — хватает с головой, чтобы погибнуть изнутри вместе с Райтом.       Эджворт клянётся, что достанет Далию, даже если это случится вне здания суда.