Летний душ

— Эдик, мне страшно. Ефим прижимался к крепкой мужской груди, до боли в костяшках сжимая футболку Канаряна. Он просто не мог успокоиться, все внутри него дрожало, сердце стучало как бешеное. Эмоции бушевали в самой сути его существа, не имея при этом четкой формы или названия. Знаете это состояние, когда ты уже в безопасности, но всё ещё не отошел от чего-то. Вот и у Ефима также. Усатый мягко поглаживал затылок юноши двумя пальцами, что-то шепча, убаюкивая как маленького ребенка: — Все хорошо, все хорошо. Их уже нет, ты со мной, ты в безопасности. По щеке Кравченко, на которой красовался большой синяк, потекла скупая слеза. Хотелось большего, хотелось разрыдаться, хотелось утонуть в собственных эмоциях. Но он не мог. У него просто не получалось. Нижняя губа, которая, между прочим, была рассечена, предательски дрожала. Эдик видел, понимал состояние Ефима. И он знал, что слова не помогут. Поэтому крепко прижимал к себе и только отправлял какие-то положительные мысли в сторону парня. 21 век. Беловолосый парень возвращается с работы в 9 часов вечера. И не может пройти через парк, просто пройти. Знал бы Ефим об этом. Но он в весьма приподнятом настроении шагал по темной дорожке с деревцами, когда несколько амбалов перегородили путь. И то ли татуировки, то ли волосы, то ли что-то ещё их не устроило, но поколотили бы они его знатно. Поколотили бы, если б не Эдик, который шел встречать возлюбленного с работы для избежания как раз таки подобных ситуаций. Описание нечёткое, потому что вспоминать это не хотелось. Стоило начать представлять то, как все могло закончиться, и тело снова начинала бить мелкая дрожь. Успокоиться не получалось. Ох, если бы не Эдик… Ефим помнил только темные силуэты. Их было три, а может четыре. Неприятный, прокуренный голос: «Слышь», а потом звук от пощёчины. Ни за что. Тупая боль в щеке, будто половина лица онемела. Ещё удар. Металлический привкус крови на губах. И отчаяние. Было чертовски страшно, он не понимал, что происходит. Весь мир постепенно становился ещё темнее, на глазах выступили слезы. Вдруг, сквозь пелену, парень заметил, как кто-то оттаскивает от него главного обидчика. Возможно, остальные бы полезли с новой силой, но его спаситель что-то им крикнул и те удалились. Может, Ефиму почудилось, но кажется его загадочный герой нанес четкий удар тому, самому первому. Все это было в темноте, а звук шел будто из-под воды. В следующее мгновение Кравченко, не выдерживая дрожи в коленках, почти падает на асфальт. А мужчина, защитивший крашеного идёт, скорее бежит к нему. Тут то Ефим и услышал знакомый голос. Хотелось плакать, от боли и от счастья. Эдик здесь, он здесь, он рядом…

***

Старенькая кружка стоит на столе со старомодной скатертью, а внутри горячая жидкость. Чай, ромашковый. Ефим обхватывает сосуд дрожащими руками, ладони наполняются теплом и постепенно становится спокойнее. Сердце стучит все также, но чувство уюта и безопасности медленно окутывает его как тёплый плед. Эдик все это время сидит рядом и не сводит глаз с Кравченко. Ненавязчиво, он будто пытался прочитать и понять, как кондитер себя чувствует. Когда он увидел его и того амбала внутри что-то закипело. Его мальчика нещадно били, непонятно за что. Злость, чувство Канаряну несвойственное, захлестнуло с небывалой силой этого лесного человека. Он впервые за долгое время, а может и за всю жизнь, еле сдерживал себя от того, чтобы нанести больше одного, необходимого удара. Впервые он так переживал за кого-то. Ему было больно видеть огромный синяк на щеке Кравченко, ссадину на губе. Будто ангела изуродовали. И ангел не стал от этого менее прекрасным, нисколько. Хуже стали и без того ужасные грешники, которые сотворили это. Канарян, в отличие от Ефима, помнил каждый чертов момент этого вечера. Слишком четко. Он помнил, как они сидели на диване, и он обрабатывал раны кондитера, как маленькому ребенку говоря «Тише, сейчас пощиплет». Он помнит, как заваривал чай в старом чайнике, беспокойно постукивая пальцами по столешнице. И вот, сейчас, наконец, кошмар закончился. Только сейчас. Когда Фима сидит рядом, посербывает горячий напиток, незаметно поскуливая, когда жидкость касается ранки. — Спасибо. Голос младшего будто будит Эдика, выдергивая в реальность. Кравченко впервые за вечер звучит спокойно, его голос не дрожит, и, кажется, тело тоже. Они дома, они в безопасности, вдвоём. Вместо скучного «Не за что», Канарян отвечает, пожалуй главной фразой за день: — Я всегда рядом. Я с тобой. И Ефим слегка улыбается, не слишком широко, чтобы не потревожить разбитую губу. А Эдик просто смотрит. Смотрит так, как никто на этом свете. И эта уютная тишина вдруг становится чем-то бо́льшим. Для них обоих.