Летний душ

Гребаная сакура. Светлые лепесточки, вырывающиеся изо рта, першащие в горле, вызывающие ужасное чувство тошноты, когда кажется, что сейчас ты выблеванешь целую розу. Правда, я знаю, что этого никогда не случится. Я привязан именно к сакуре, и никакие другие цветы ни разу не появлялись внутри или на моем теле. В нашем чертовски жестоком мире, невзаимная любовь равнозначна смерти. Поэтому я решил не влюбляться вовсе. И все двадцать лет мне это удавалось. Меня часто считали бесчувственным, холодным принцем, относящимся к другим людям, как к холопам, недостойным даже моего взгляда. Ну, пусть так. На деле, я всю жизнь был напуганным мальчиком, которого с детства закидали сказками о ханахаки. Конечно, не один я такой гений. Многие боятся влюбиться, потому что невзаимность обернется слишком дорого. Не только я воспитывал в себе безэмоциональность, а порой даже некоторую ненависть к людям, в особенности противоположного пола. Появились даже целые клубы, направленные на борьбу с влюбленностью. Хотелось бы поставить кавычки, хоть где-нибудь, но увы, все абсолютно реально. Быть может, из-за осведомлённости народа о болезни, я не так часто вижу «цветущих», но мое сердце сжимается каждый раз, когда я вижу обычный цветок. В последнее время, особенно хорошо мою ненависть чувствует сакура. Да, да! Я, ледяной мальчик, который всю жизнь бежал от эмоций, влюбился. И, черт возьми, невзаимно. А самое главное, в кого! Этот усатый мужчина не стоит этих лепестков, плавно падающих на мою ладонь. Не стоит слез, которые я лью по ночам, чувствуя, как по моим венам передвигаются грёбаные семена. А самое главное, все дошло до того, что мне плевать на физическую боль. Я просто страдаю. Страдаю от того, что не могу заглянуть в его глаза. Не могу коснуться его по-другому. Не как друга. О, дьявол, почему мне приходится умирать так мучительно… Да, я всю жизнь боялся именно этого. Ханахаки. Страшной легенды, исколесившей весь мир. Но сейчас мне вдруг все равно. В какие-то моменты мне кажется, что это даже здорово. Это мучительно больно, это разрывает меня изнутри, это терзает мое ледяное сердце, это заставляет меня блевать сакурой. Но это чертовски красиво. А ещё, пусть и невзаимно, мне все же посчастливилось влюбиться. И прямо сейчас, сидя на полу ванной комнаты, я думаю, что зря избегал этого всю свою жизнь. Это все равно настало, а я не могу похвастаться веселой юностью, детством… Да ничем. Только глупым чувством к мужчине, который старше меня на 10 лет, с которым мы просто вместе работаем, который просто, твою мать, гений своего дела, который не перестает меня восхищать. В приступе своей цветочной лихорадки, я вдруг роняю фразу: — За такого и умереть можно. Кидаю реплику в темноту, в пустоту, в никуда. Просто сказал, просто поплатился. Резкая, адская боль в ключице заставила меня вскрикнуть. Мою кожу будто прорезали тончайшим лезвием, оставляя пульсирующую рану прямо над костью. Окровавленный стебелек показался наружу, пока я страдал. Мне казалось, я умру прямо здесь и сейчас, так невыносимо это было. И, смешно и неудобно, но только мысли о Канаряне заставляли меня улыбаться в этот худший момент в моей жизни, потому что в голове крутилось не «Это все из-за тебя, Эдик», а «Это все для тебя, Эдик». Примерно полчаса, и я без сил подхожу к зеркалу. Щурюсь, потому что боюсь. Потому что ледяной мальчик ещё сидит в глубине моей души и просто не хочет, твою мать, умирать. А потом просыпаюсь я, до мурашек по коже влюблённый в своего коллегу, и смело распахиваю карие глаза. На груди виднеется след от недавно текущей струйки крови, но сейчас не это главное. На моей левой ключице виднеется бледно-розовый цветочек, невинно прорвавшийся сквозь мою светлую кожу. Я как-то даже любовно поглаживаю место рядом с ним, опасаясь прикасаться к нему самому. Мне страшно? Очень. Потому что он первый. Это первый цветок на моем теле. И явно не последний. Гребаная сакура…

***

Он выходит на кухню спустя более получаса в ванной. Улыбается всем, как будто все в порядке. Но я то знаю, что ни черта у него не в порядке. Вернее, догадываюсь… Последнее время Ефим ведёт себя странно. Я долго не мог понять, почему, пока не увидел один раз, как парень откашливает лепестки сакуры. Я не собирался шпионить за ним, просто так вышло. Я как раз шел на склад, чтобы взять болгарский перец, но там уже был он. И… Я не посмел его тревожить. Мне жаль его, искренне жаль. Моя мать умерла от ханахаки, я знаю, что это такое. Я знаю, как одновременно прекрасна и ужасна может быть эта болезнь. И я знаю, через какие мучения он сейчас проходит. Мне обидно за него, ведь он всегда был безэмоциональным, он старался держать себя под контролем, и у него это получалось. Он не заслужил этого. Взять хотя бы меня. Я никогда не боялся влюбиться. И не влюблялся. Похоже, этого просто нет в моей природе. Влюблен я только в кулинарию, но у нас все взаимно. А у Ефима, с той мучительницей явно нет. Я всегда поражался несправедливости нашего мира. Такой молодой, такой красивый, и умрет, превратившись в цветок. Я никому не сказал. Зачем? Чтобы его донимали и жалели, пускай и с поводом, но это самое мерзкое чувство на земле для меня. И почему-то мне кажется, что мы похожи. Сегодня я увидел, как что-то едва видимое топорщится из-под его кителя. Мне не хотелось думать, но я не мог не. Я понимал: это оно. О, господь, мог бы я помочь ему. И пускай я атеист, это сейчас неважно. Важен он, просто коллега с кухни, который в одиночку справляется с непреодолимым испытанием. С Ефимом мы общаемся неплохо, очень даже. На самом деле, он единственный человек на этой кухне, кроме шефа, кто заслуживает мое уважение. Не скажу, что это что-то очень ценное, но заслужить сложно. А у него получилось. Его десерты — это нечто. Полет мысли, фантазия, увлекательные сочетания. Он один не посмотрел на меня, как на умалишенного, когда я предложил идею конфет из грибов, шоколада и нори. Нет, наоборот, его глаза загорелись каким-то небывалым восторгом. И мы даже попробовали воплотить эту идею. Получилось здорово. Мне нравится с ним работать, разговаривать. И мне, пожалуй, будет больно потерять его. Гребаная болезнь, гребаный мир, гребаная сакура… Раздевалка. Все уже разошлись, я как обычно последний. Не ожидая никого увидеть, подхожу к своему шкафчику, когда боковым зрением замечаю чей-то торс рядом. Рефлективно перевожу взгляд на этого человека. И замираю. Рядом со мной стоит Ефим. Молодой, хорошо сложенный парень с заметными кубиками на торсе и… Маленьким цветочком, растущим прямо из ключицы. Не хочу, чтобы он увидел боль в моих глазах, но эмоции волной окатывают меня. Я стараюсь не показывать виду, когда Ефим поворачивает голову ко мне. Его глаза, такие твердые и уверенные, как будто ему ни капли не больно, хотя я вижу следы крови вокруг цветка сакуры, гребаной сакуры. Тем временем в моих глазах сами собой появляются слезы, но я быстро смахиваю их ресницами. Кравченко ничего не говорит и просто отворачивается. Как будто и не заметил меня. А у меня в голове вертится лишь мысль о том, какой он сильный, какой он чертовски сильный…

***

Прошла неделя. И я чувствую подвох. Потому что мне становится лучше. Может это затишье перед бурей? На моем теле так и не появилось других цветов, а рана на ключице потихоньку заживает, оставляя только неприятное напоминание о себе в виде цветка сакуры. Даже рвота прекратилась. Лишь иногда я ещё отплевываю светло-розовые лепесточки, но это больше похоже на остаточный синдром. У меня в голове роются разные мысли. Основная — я какой-то уникум, отличающийся от других и поэтому волшебным образом избавился от ханахаки. Другого объяснения нет. Мои чувства не прошли, а взаимность… С чего бы? Разве я ее заслужил? Эд боится даже взгляд на меня кинуть. Конечно, он не знает, что он — причина моего недомогания. Может, ему и вовсе стало противно от вида кровоточащей раны на ключице, в особенности то, что в ней виднеются стебелечки красивого украшения, отныне навечно прикрепленного у меня над сердцем. В любом случае, что-то случилось. Плохое или хорошее — неизвестно. Я, как обычно, в общем то, стоял, замешивая очередной крем: мята и шоколад, ничего необычного, но зато вкусно. У меня был спецзаказ, который звучал весьма странно, но при этом интересно, и состоял из пяти слов: торт, полностью на ваш вкус. Полностью… Никаких поправок, пожеланий. Это мне передала администратор ресторана, сказав постараться, ибо за торт предлагают неплохую сумму. Поэтому, отвлекаясь разве что на цветочный кашель, напоминающий, что остановка в симптомах не значит, что я не умру через пару месяцев, я стоял и творил. Декор, светлый бисквит, два вида крема. Небольшой тортик, в заказе сказано на одного человека. Но выглядит шикарно. Что ж, если свои последние дни я проведу, готовя подобные шедевры, я не разочаруюсь. Буквально пять часов спустя я сижу в своей квартире и пытаюсь понять, почему уже два часа не кашляю сакурой, пять дней не блюю лепестками и целую неделю не обрастаю цветами, когда в мою дверь кто-то настойчиво стучит. Нехотя поднимаюсь с кровати, попутно выныриваю из своих мыслей и открываю, как обычно забыв посмотреть в глазок. Когда-то я за это поплачусь, но не сегодня. На пороге стоит запыхавшийся курьер с коробкой из нашего ресторана. По размеру — торт. Эмм, что простите? — Это вам. Я смотрю на паренька недоуменно, а потом выдаю: — Эмм, вы точно ничего не перепутали? А курьер на автомате отчеканивает: — Точно. И быстрым движением передаёт мне коробку и смывается. Денег не просит, значит, кто-то уже заплатил. Значит, это подарок. Торт. Из ресторана, где я работаю. Фыркаю. Конечно, у нас есть другие кондитеры, но, как бы самовлюблённо это не звучало, лучше меня нет. Не в нашем ресторане. Так что, что бы там не оказалось, это меня не удиви… Поднимаю коробку и замираю. Передо мной стоит мой же торт. Тот самый торт, над которым я порхал сегодня целый день. Удивленно смотрю на записку, приложенную к десерту, пока мозг упрямо отказывается анализировать информацию. На бумажке неровным почерком выведено: «Хотел удивить лучшего кондитера города, но понял, что лучше тебя торт приготовить не сможет никто. Приятного аппетита». Стоп, что?! Давайте по порядку: кто-то заказал у меня торт для меня же, кто-то мужского пола, кто-то, кто является моим… Тайным поклонником? Боже, это все чертовски странно. И очень по-канаряновски. Так, не смей об этом думать, Ефим. Даже не предполагай. Это не может быть он. Не может. Он уже неделю как избегает меня, тоже мне показатель любви. Но тогда, это, быть может, объяснило бы улучшение в моем здоровье… Выкидывая из головы лишние мысли, собираюсь пойти спать, но не могу удержаться от соблазна. Отрезаю небольшой кусочек и отправляю в рот. Глаза сами собой закрываются от удовольствия, а мои рецепторы просто трепещут. Да, я действительно лучший кондитер в городе. И я ни капли не нарцисс. Просто это факт.

***

Веду себя как влюблённый школьник и нихрена не понимаю. Если бы я сидел в социальных сетях, мой статус выглядел бы именно так. Я сам не понял, как так случилось. С того момента, как я увидел сакуру на ключице Кравченко, я стал смотреть на парня под другим углом. Раньше я относился к нему, как к потрясающему кондитеру, но никогда не думал, что внутри симпатичного повара скрывается такая сильная личность. Сначала, честно говоря, я испугался. Наверное, это нормально. В нашем мире так точно. И только я мог влюбиться в парня, у которого ханахаки из-за того, что у него ханахаки. И я был уверен, что вскоре сам начну откашливать цветы, потому что подавлять свои эмоции и чувства просто не умею. Обычно каких-то ярких эмоций у меня просто напросто нет, но если уж ураган чувств накрывает меня, я не могу сдерживаться. Я приготовился к смерти, в прямом смысле слова. Но прошло пять дней. Каждый день моя уверенность в собственных эмоциях только усиливалась. А лепестки не рвались из моего горла, семена на ползли по венам, ростки не рвались сквозь кожу. Варианта было два: либо я бракованный, либо всё взаимно. Склонившись ко второму варианту, я был готов впасть в депрессию. Я то уже нафантазировал образ стервы, из-за которой Ефим медленно и мучительно умирает, а на самом деле, все это время главным садистом был я сам. Но я не привык опускать руки. Я должен был спасти его. Должен был не просто почувствовать, а проявить, показать взаимность. И способ я выбрал самый тривиальный, но, быть может, хотя бы милый. Эхх, не шарю я в этих любовных делах…

***

Раздевалка. 22:00. Засиделся, что уж сказать. Наскоро снимаю китель, когда слышу за своей спиной тихое и знакомое: — Эдик… Оборачиваюсь и вижу растерянного Ефима с коробкой из-под торта, который я же сам ему и прислал. Он выглядит таким маленьким, напуганным мальчиком. Так и хочется подойти и обнять его, но я не смею пока. Как дурачок, отвечаю: — Ефим. Он смотрит на меня своими карими, щенячьими глазами, и я еле сдерживаюсь от того, чтобы сделать шаг на встречу, убрать прядку, упавшую ему на лицо, дотронуться пальцами до губ. Кто-то скажет, что влюбиться за неделю, при чем так удачно — невозможно. А я скажу, что в нашем ебанутом мире возможно все. И пускай по большей части вселенная не справедлива, люди не могут проигрывать вечно. — Это… Ты? Взглядом указывает на коробку, и я, выждав секундную паузу, киваю. Возможно, мне кажется, но он облегченно вздыхает, а потом тихо, но как будто нервно, выдает: — Я перестал «цвести». Совсем. Я стою, как оглушенный. Непонимание, а потом сладкое чувство радости разливается по моей груди. Я хочу улыбнуться, но вместо этого серьезно говорю: — Значит, мне действительно повезло. Ефим озадаченно смотрит на меня, а потом неловко улыбается. Я подхожу ближе, а он от неожиданности роняет коробку на пол. Касаюсь его ладони, и вдруг ощущаю это чувство внутри себя. Оно наполняет меня. Ефим, несмотря на свою первую смену, приехал сюда в 10 часов вечера, неуверенный ни в чем и получил то, что заслуживает. Настоящую, взаимную любовь. Я радуюсь не за себя. За него. Этот парень достоин любви намного больше, чем я. Похоже, я действительно просто везунчик, потому что так просто заполучил этого прекрасного человека в свои объятья. Мой маленький мальчик с сакурой вместо сердца. И, может быть, она не такая уж и гребаная…