Летний душ

Неоновый свет. Фиолетовые и синие огоньки бегают наперегонки. Ночь. Шумная, полная звуков и красок. Звуки бокалов, со звоном ударяющихся друг о друга. Тысячи людей в этом клубе, спешащие, танцующие, любящие, и снова спешащие. Звуки поцелуев, которые ни для кого ничего не значат. И это всех устраивает. Тысячи платьев, нарядов, причёсок, составляющие эту яркую, но скучную толпу. Звуки смеха, настоящего, когда никто ничего не просит, когда все происходит само собой. Релакс и глупые решения по пьяни. Эти двое тянутся друг к другу, не только потому, что текила ударила в голову. Они редкие экземпляры для этого клуба. Они те, на примере кого можно рассказать о чудесном действии алкоголя — пробуждать скрытые желания и заставлять делать то, чего хочется даже на трезвую голову, но ты сдерживаешь себя, потому что «общество», и потому что «этика». Бутылка виски в данном случае служит только предлогом и оправданием, к счастью этих двоих, не все это понимают. Они говорили весь вечер. Они так давно не говорили. Они соскучились. Да, они не виделись буквально две недели, но черт… Они так привыкли друг к другу, что отпускать было сложнее, чем ожидалось. Слава богу, отпускать и не пришлось. Тогда. Слышится приятная музыка, видны силуэты пляшущих людей. Но им все равно. У них есть алкоголь и они сами. Под эпичный бит они, наконец, наклоняются друг к другу, касаясь желанных губ своими. Никакого контекста, только дикое удовольствие, ему захотелось — он поцеловал, тому захотелось — он ответил. Сладкие нотки коктейльной вишни, приятные ощущения, действующие лучше любого наркотика. Ухмыляющийся бармен, который видит подобные сцены слишком часто, чтобы удивляться. И поцелуи: жадные, перетекающие друг в друга, страстные, желанные, агрессивные. В клубе полно людей, никто не обращает внимание. И никто не понимает, как это важно для этих двоих. Для этих двоих, казалось бы, несовместимых людей. Разница в возрасте, разница во внешности, разница в смехе, в ощущении мира, в общении, в стиле одежды. И при этом дикая тяга друг к другу. Следующий эпизод: жаркие поцелуи в туалете. Языки, играющиеся, ласкающие, ищущие новые и новые пути для сплетения. Попытки расстегнуть хотя бы несколько пуговок, потому что дышать невозможно. Так горячо, душно, шумно и при этом… Эйфория накрывает с головой, а воздуха в легких все меньше. Все слишком хорошо, настолько, что думать не хочется, и они не думают. Текила только помогает. Лучший урок анатомии в их жизни: шея, ключицы, грудь. Слова, рассыпающиеся по натертому полу, уходящие в небытие, потому что кому нужны слова, когда есть стоны. Хриплый шепот «Поехали ко мне». Еле заметный и почти бессмысленный кивок. Дурацкие попытки застегнуть рубашку, ещё более дурацкие попытки оторваться друг от друга хотя бы на секунду, а потом дурацкие попытки поймать такси, что им все же удается, просто не с первого раза. Машина, неприятный запах, от которого начинает укачивать, а ещё ощущение в джинсах, которые уже неимоверно жмут. Укусы губ до крови, флэшбеки из просмотренных несколько лет и, ладно, признаемся, недель назад гей-порно. Между прочим, «киносеанс» проходил вместе с Эдиком, чисто по фану. Конечно, никто тогда не задумывался, что захочет повторить некоторые сцены, а может, и задумывался, но точно не надеясь на реализацию своих фантазий. Но это сейчас не важно. Важно хотя бы попытаться не пускать слюнки на мужчину, сидящего на переднем сидении, к которому они и едут, собственно. Чувство, как будто ждёшь момента, когда можно будет открыть подарки на Новый Год. Приятное нетерпение и волнение, но вторую эмоцию глушит спирт в желудке. Время в такси казалось бесконечным, хотя, на деле, прошло минут десять. Однако, уж извините, с дикой эрекцией даже такое ожидание кажется невозможным. Когда-то Ефим уже был у Эда, но, понятное дело, не при таких обстоятельствах. Квартира Канаряна была абсолютно в его стиле, лесной орнамент, много деревянных вставок и вещей. Первый раз Кравченко, конечно, все это внимательно рассматривал, даже расспрашивал Эдика о чем-то, но не сейчас. Сейчас его внимание переключено исключительно на хозяина (квартиры, естественно, кхм). Как только дверь закрылась с характерным звуком, двое кинулись друг к другу, изголодавшиеся по чужому телу, на которое в течение долгих месяцев можно было только смотреть. А теперь можно все. Прикосновения, поцелуи, объятья, слова, стоны, действия, чувства. Рамки стёрлись, были только они. И больше никаких запретов. — Подожди. Ефим кидает эту фразу, Эдик смотрит на него непонимающе. Потом он начинает бояться. Бояться, что все так быстро, что парень сейчас просто возьмёт и уйдет. Он думает, как он глуп, что даже позволил себе мысль, о чем-то… Подобном. Вот только Фима ставит телефон на тумбочку, на полную громкость включая плейлист, как будто специально приготовленный на такой случай. И это все, что он делает перед тем, как окунуться в новые эмоции, опять и опять. И пускай все, что сейчас хотел бы слышать Канарян, это свое собственное имя из уст юноши, он принимает такой заскок, и молча целует. В сотый раз за вечер, но это все также отдаётся мурашками по всему телу, и с каждым разом всё горячее, все более нетерпеливо. Очередная клишейная сцена, Ефим расположился на столе, Эдик между его бедер, все это до сих пор сопровождается жаркими поцелуями, и когда губы Канаряна переходят на шею юноши, крашеный на выдохе бормочет, в его голосе слышна усмешка: — Чувствую себя, как в дешёвой порнушке. Эдик тоже усмехается, в ключицу малому. И на вдохе говорит: — Заткнись. И Ефим затыкается, вернее, ему приходится, потому что кислорода катастрофически мало, и тратить его на слова просто напросто глупо. Пальцы паренька ловко стягивают свитер Канаряна, тот не противится, на секунду отвлекается от Кравченко, только для того, чтобы посодействовать плавному полету предмета гардероба на пол. Пуговицы на рубашке Ефима казались бесконечными, но даже в таком состоянии Эдик понимал, что не хочет утром пришивать их к ткани, поэтому нервно и неаккуратно, но все же он расстегнул каждую. Одежды становилось все меньше, чувства заполонили организм, не оставляя здравому смыслу ни единого шанса. Хорошо это или плохо? А хуй его знает. Бесконечные поцелуи, все ниже и ниже. Ремень, неловко скользнувший на пол. Все как в тумане, или дыме от никотина, потому что как по-другому объяснить это ощущение в легких? Звуки, которые наоборот, в несколько раз четче и, как будто бы, ближе. Эдик, который оставляет красные отметины на его теле собственными губами, Эдик, руки которого настойчиво, но нежно, в канаряновской манере, дёргают его за крашеные волосы, Эдик, который что-то неразборчиво шепчет ему в спину. Просто Эдик. Просто эйфория. Просто эмоции, разливающиеся по его телу теплым молоком. Просто крышесносный оргазм.

***

Три ночи, тихое «тик-так», звучащее из старых часов над кроватью. Кожа к коже, теплые пальцы на собственной спине, алкоголь в мозгах и дикое счастье после нахлынувшей эйфории. Любовь, назовем это чувство именно так, заполнила все существо Ефима. Любовь к Канаряну, не как к хорошему любовнику, прекрасному повару или странноватому другу. Как к человеку. Насколько же он прекрасен… Эта мысль крутится в пьяном рассудке и успешно блокирует остальные. Ему хорошо, пока Эдик обнимает его, что абсолютно, кстати, не похоже на него. Кравченко опять опускает голову, бесшумно восторгаясь видом спящего Канаряна и мягко целует в затылок. Завтра, все завтра. А что завтра?

***

Завтра плавно перетекает в сегодня. Сегодня начинается с утра. Жаль, пожалуй. Очень бы хотелось пропустить эпизод, в котором твоя голова раскалывается, при чем болит настолько, что ты на пару минут не думаешь о произошедшем вчера вечером. Ночью? Когда это вообще произошло? Это вообще произошло, или это все было сном? Плохим хорошим сном. Эдик до сих пор не мог поверить. Ему было стыдно, да, стыдно, за то, что он не проконтролировал себя. За то, что позволил этому случиться. За то, что теперь их отношения ещё более запутанные чем было раньше. Но при этом он не мог выбросить из мозга то, что это было охренительно. В голове стреляло, Канарян заметил стакан минералки и таблетку на тумбочке рядом с ним. Он едва заметно улыбнулся и тут же попытался избавиться от боли при помощи аспирина. Через пару минут действительно полегчало. В голове, но не в душе. Что это все значило? Для него, для Ефима? Для их отношений? Повар постарался выкинуть из головы это дурацкое слово «отношения». Нет, никто из них не был к этому готов. Наверное. Кстати, где собственно Кравченко? И тут Эдика окатило осознание. Конечно, как он мог так ошибаться. Ефим сбежал, как делал всегда (у них было несколько занимательных диалогов на эту тему). Что ж, оно и к лучшему, правда ведь? Только вот на душе неприятно скребло. Не хотелось верить, что кондитер мог вот так просто поступить, хотя это и было бы самым простым вариантом для них обоих. Страшно подумать, но Эд действительно считал, что между ними что-то было. Какая-то искра, хоть что-то, что заставило бы его остаться и хотя бы поговорить. Даже если это ничего не изменит. Но, похоже, младший принял для себя позицию удобнее. Стоило Канаряну опустить голову на руки, как он услышал мурлыкающий голос у своего уха: — Доброе утро. Эдик поднял глаза, не смея верить. Да, это был Ефим. Он никуда не сбежал, напротив. В его руке виднелась чашка кофе с пышной пенкой, которую юноша уже протягивал Эду. Тот на рефлексе взял ее в ладони, чем вызвал улыбку крашеного. На выдохе Канарян произнес: — Ты… Здесь. Кравченко рассмеялся, его смех звучал как колокольчик: звонкий, приятный, но не слишком громкий. Кондитер сел на кровать, чертовски близко к усатому, все ещё тихонько смеясь, говоря: — Где же мне ещё быть? Эдик не умел врать, юлить, а в такие моменты его мозг вовсе отключался, поэтому он старательно пряча глаза ответил на риторический вопрос: — Я думал ты сбежал. Только произнеся фразу он понял, что мог обидеть Кравченко. Но тот не стал, хотя у него и был чудесный повод. Ефим только внимательно смотрел на Эдика, будто пытаясь прочитать по его лицу, о чем тот думает. На редкость болтливый сегодня Канарян вдруг неожиданно начал говорить: — Если ты считаешь, что все это было ошибкой, я пой… Он продолжал прятать глаза, но доформулировать фразу так и не смог, потому что Ефим оказался вдруг чрезвычайно близко. Он не разрешил повару закончить, нежно затыкая того поцелуем, таким утренним и ленивым, таким, что в животе действительно начали порхать бабочки, как бы тупо это не звучало. Губы парня были смелее, но не переходили границы, в этом жесте не было вчерашней страсти, зато была нежность, ласка и эмоции. Сильные, чувственные, важные, копящиеся в душе паренька уже достаточно долгое время. — Просто заткнись. Какой же ты, иногда, идиот, Канарян. Эдик не смог сдержать усмешки, но сердце продолжало колотиться как бешеное, потому что Кравченко до сих пор был рядом. Очень рядом. — Знаю. Ты тоже. Ефим снова залился смехом, отчего усатый залился эмоциями, какими-то абсолютно новыми, трепетными, нежными. Ему хотелось просто смотреть на этого человека и не думать, что будет завтра. — Тогда мы с тобой два идиота. И это сущая правда. Потому что нас свела бутылка текилы. В этот раз рассмеялся Эдик, отставил чашку, которая до сих пор была у него в руках, и резко притянул крашенного к себе, тот не стал сопротивляться, тут же по-хозяйски располагая ладони на шее Канаряна. Эд сначала помедлил, а потом накрыл губы кондитера, врываясь в рот второго страстно и принципиально. Они оба здесь, у них есть целый день и целая жизнь. Им предстоит ещё многое и многое обсудить, многое узнать друг о друге, многое сказать друг другу. Кто знает, как закончится их история? Но пока они рядом, мир спокойно постоит на паузе.