Летний душ

Снова утро, прекрасное утро в объятьях любимого человека. Теплая постель кремового цвета, солнечные лучики, пытающиеся разбудить хозяев квартиры. Улыбки на лицах, оба думают, что второй ещё спит. Оба не желают выпускать другого из оков в виде собственных рук, поэтому продолжают притворяться спящими, только для того, чтобы понежиться в кровати на пару минут дольше. Однако, увы, их мечтам сбыться суждено, но не сегодня. Настойчивая трель дверного звонка заставляет двух актеров погорелого театра окончательно выйти из состояния «а-ты-разбуди-меня-первым-желательно-с-кофе», что очень похоже на состояние «нет-ты-клади-трубку-первым». Вставать, правда, для того, чтобы встретить ебанутых гостей, возомнивших себя ранними пташками, не хочет никто, но Фима соображает первее и сонно бормочет: — Иди, открой. И когда Кравченко говорит что-то таким тоном, с видом спящего котенка, Эдик ну не может ему отказать. Он нехотя встаёт, наскоро натягивая серую футболку, валяющуюся на полу со вчерашнего вечера и бредёт в сторону двери. Не заглядывая в глазок, Канарян открывает дверь, с недовольным видом, еле слышно говоря: — Кого там принесло. А потом деревянная преграда демонстрирует столь утреннего гостя повару, и тот на секунду млеет, а потом с привычным Канаряновским видом говорит: — Ну привет, Саш. Эмм… Какими судьбами? Сашка всегда был странным, вытворял что-то, неподсильное объяснениям. Но вот такого он ещё не отчебучивал. Неловкость ситуации зашкаливала по всем показателям: 8 утра, Цвигун на пороге его квартиры, которого принесли какие-то непонятные черти, только проснувшийся Канарян. А потом Эдик вспоминает о еще одной «маленькой» детальке. Ефим. — Привет, я это… Не разбудил хоть? Ну, в общем, я к тебе по делу. — Эдь, ну кого там принесло? Ефим выходит из спальни, накинув какой-то халат, которых у них, почему-то, было… Ну, больше одного. И даже двух. И, возможно, Эдик бы усмехнулся тому, что их первая мысль об этой ситуации совпала, улыбнулся бы ставшему родным за последние месяцы обращению (Эдя, так… По-домашнему, что ли? Сначала Канаряна раздражала новая кличка со стороны Ефима, но уж слишком быстро это слово стало значить очень много вещей, приятных вещей, поэтому пришлось оставить его в обиходе), если бы не изумленный Сашка, до сих пор стоявший на пороге. И как только Кравченко вышел в прихожую, он прочувствовал всю неловкость ситуации сам. — Оу, привет, Саш.

***

— Итаак… Цвигун нарушил образовавшуюся паузу, как умел. Он все ещё находился в неком состоянии оцепенения, даже сейчас, когда сидел на, до сих пор в голове не укладывается, Эдика и Ефима общей кухне и попивал свеже-сваренный кофе. Виновники торжества находились по другую сторону стола, и как-то странно смотрели на Сашу, будто ждали каких-то дальнейших действий от него. Как будто, они не знают Цвигуна. — Вы… Вместе. Это было что-то среднее между вопросом и утверждением, но ближе ко второму. Эдик, как-то напряжённо выглядящий прямо сейчас (ну, не готов он был к такому разговору, не вот так, совсем без подготовки), кивнул. Фима, который до этого ещё стоял у плиты, дожаривая яичницу, присел рядом со своим, да, Саша долго привыкает к чему-то, поэтому, странно подумать, парнем. Канарян в этот момент накрывает руку кондитера своей, будто в доказательство слов, которые он передал через несложный жест головой. Александр, как будто смущённо (действительно, с чего бы?) спрашивает: — И… Как давно это началось? На этот раз слова медовым нектаром потекли изо рта Фимы. Он выглядел таким счастливым, при этом пытаясь выдавить из себя стеснение. Потому что, ну, не хотелось пугать впечатлительного Сашку, хотя, Кравченко так и не понимал, что в этом всем такого. — После финала. В тот же день. Пойми, ну, все так закрутилось, мы сначала то и сами не ожидали, а потом… Строгий взгляд Канаряна заставил кондитера замолчать, мол «Достаточно, дальше он и сам все поймет, а в сломанной психике будем виноваты не мы». Ефим прикусил губу, замечая эти суровые карие глаза, устремлённые к нему, а после быстро улыбается, как обыкновенно молния проскакивает на небе перед грозой, правда, в данном случае грозы не предвидится — так думает Кравченко — и поворачивает голову обратно к Цвигуну, заканчивая фразу неловким для кого-то, возможно: — В общем, вот. Холодный ветер поднимает клубы дыма высоко в небо, заставляя городских птиц постепенно привыкать и подсаживаться на запах никотина, исходящего из, кто бы что ни говорил, необходимых временами сигарет. Сейчас, например, около холодной стены павильона есть целых два экземпляра маленьких убийц человеческого здоровья. Одна — зажатая между указательным и средним пальцами, поистине пафосно подносимая к сухим губам, на которых виднеются трещинки (обыкновенно парень никогда не забывает про бальзам, но тут особый случай). Другая — неуклюже держится в похожем жесте, будто пародируя первую, она соприкасается с устами курильщика намного реже, потому что извилины режут размышления. Глупая, нелюбимая, неродная, как падчерица, как Золушка, если вам близок «сказочный» язык, фраза «А что если?», которая крутится в голове, хотя никто не просил ее это делать. Чужая, теплая ладонь ложится на плечо, и Эдик впервые даже не пытается скинуть ее, потому что, наверное, впервые ему действительно нужно прикосновение. Он прикрывает глаза и выдыхает пары вредоносного вещества. Ему не грустно, не обидно, он не злится, нет… Он просто… Разочарован? Да, пожалуй. И не в проекте, не в участниках, не в победителе. Исключительно в себе. Он мог сделать больше, допустил слишком много ошибок в последний момент, да блядь, просто расслабился. Никто не виноват, кроме него самого, и это самое обидное, потому что свою собственную ошибку ни на кого не переложить. Эдик наклоняет голову, щекой прижимаясь к ладони Фимы, стараясь найти в этом жесте какую-то поддержку, делая то, что никогда бы не сделал в другом состоянии и с другим человеком. Кравченко был единственным, кто верил в него до самого конца, кто поддерживал его, чтобы он ни сделал, как бы ни вел себя по отношению к самому кондитеру. Ефим выдержал все, и ему, пожалуй, даже больнее было услышать имя победителя. Возможно, в поддержке даже нуждался вовсе не Эдик, но заботу опять проявлял именно малой, потому что у него хватало на это сил, а Канарян… На сегодня он морально закончился. Завтра все снова будет как было до проекта, жизнь снова будет такой, какой должна быть. Они разойдутся как в море корабли, но пока… Кравченко притягивает Эда к себе, заключая в успокаивающие объятья, которые умело балансируют между дружескими и чем-то неподвластным объяснениям, не слишком крепкие, потому что неофициальный победитель (не на проекте, так по жизни) не любит их, но такие, что в них становится спокойно и хорошо. Они пахнут никотином и ванилью, от такого дуэта сносит крышу, хочется нырнуть в эти ощущения, как в сон. И больше никогда не просыпаться, потому что, кому нужна жестокая реальность? Эдик до сих пор неловко держит сигарету между пальцами, Ефим свою уже докурил и выкинул, поэтому обе его свободные руки легли на плечи Канаряна в ободряющем жесте. Ладони старшего почти ложатся на поясницу кондитера, но по факту, даже не касаются ее. И Кравченко это принимает, потому что так надо. (Пока еще) крашеный тихо улыбается. Паренек делает странный, но почему-то такой уместный сейчас жест — целует Эда в лоб, как маленького мальчика, плевать в данный момент, кто старше. Усатый не улыбается, но выдыхает, как будто боялся до этого, что ему может и не достаться поцелуйчик от «мамочки перед сном» и тихо говорит: — Мне с тобою спокойнее. Ефим сжимает Канаряна чуть сильнее в своем кольце из рук и, вторя тону Эдика, отвечает: — Я знаю. Мне тоже. Блондин постепенно возвращается к жизни, пускай короткими и скромными шажками, а потом, не умея выдерживать паузу, сказал: — Ефим, можно тебя… На секунду? Кондитер кивает, ловя взгляд Эдика, который можно было бы назвать обеспокоенным. Он улыбается Канаряну, потому что, ну что может быть страшного в разговоре с Цвигуном? Не станет же тот отчитывать Фиму как маленького. Тем более, за отношения. — Ты же понимаешь, что это все неправильно? Кравченко готов был поперхнуться собственными мыслями. Вот чего, чего… А главное, от кого? Пускай Саша и был старше (три года, конечно, так себе разница, но все же), но в большинстве ситуаций вел себя как ребенок. Они, на самом деле, оба были похожи на детей. Двух абсолютно разных детей. Но детей. В какой момент из этих месяцев, что они не виделись, Цвигун повзрослел, Ефим понять не мог. Поэтому как последний остолоп уставился на Сашку. А тот продолжал. — Я не буду говорить, про то, что вы оба парни, 21 век, я все понимаю, но… Он же старше тебя на 10 лет. И, вообще, Эдик не тот, кто топит «за отношения». Разве ты не понимаешь, это может сильно навредить что твоей, что его карьере… Сказать, что кондитер охренел, ничего не сказать. Его действительно отчитывали как маленького ребенка. Поэтому реакция могла быть одна. Ефим стал смеяться. Так громко и заразительно, как мог только он. И боже, это изумленное лицо Саши надо было видеть. — Так, я понял. А теперь послушай. Может, Эдик действительно не из тех, кто топит «за отношения». Да и я тоже. Но разве это значит, что они нам не нужны? Слушай, мне повезло найти работу своей мечты, превратить хобби в профессию. И я безумно рад, что все сложилось именно так. Но, теперь, мое счастье составляет не только работа. И разве это плохо? Я никогда не чувствовал себя таким счастливым, как с ним. На самом деле, Эдик — лучшее, что происходило в моей жизни. Эти отношения… Понимаешь, это не просто развлечение, не просто поцелуи, не просто секс. Это настоящие эмоции. Мне нравится то, как он смотрит на меня по утрам, только проснувшись. Мне нравится вставать раньше только для того, чтобы приготовить ему завтрак и увидеть, что он доволен. Мне нравятся взгляды, которые на нас бросают прохожие, когда мы идем, взявшись за руку. Он, на самом деле, не очень любит ходить за руку, но он тоже делает это для того, чтобы посмотреть на их реакцию. Он принимает все мои заскоки, он не станет косо смотреть, если я вдруг захочу искупаться в фонтане или пойти гулять по городу в пижаме. Мне нравится, как он бурчит, когда я обнимаю его со спины, пока он готовит. Знаешь, он в такие моменты похож на мишку, который только притворяется злым. А еще я обожаю его улыбку, именно за то, что она такая редкая, а то, что рядом со мной она появляется намного чаще, буквально заставляет меня взлетать на небеса. Мы пьем вино, пока по телевизору идут новости, даже не особо вдумываемся в то, что говорит диктор, просто наслаждаемся темнотой. Мне с ним спокойно. А ему спокойно со мной. И не пытайся переубедить меня. Он варит кофе лучше, чем в любой кофейне Киева. Может, даже лучший в Украине. Уж не знаю, в чем его секрет, своим тайным рецептом он не делится даже со мной. Ему нравится, когда я говорю что-то ему на ухо, потому что я буквально чувствую, как его тело покрывается мурашками, хотя он и пытается это скрыть. А ты слышал пошлые шутки от Канаряна? Я тоже нет, пока не стал жить с ним, и знаешь что? Не знаю, что у него за манера произносить их, но это самое сексуальное, что вообще можно услышать из уст человека. Я помню, как мы смотрели на закат, сидя на крыше какого-то левого дома. Мы ели, кажется, шаурму, купленную на вокзале, давным-давно остывшую, но все равно очень вкусную. И мы так много смеялись. И много молчали. Знаешь, с ним так хорошо молчать… Мы ходим в лес вместе. Это он тащит меня постоянно, по сути, права голоса у меня нет, но мне это даже нравиться. Мне нравиться, когда он превращается в папочку Эдика. Ты вообще видел его в лесу? Он настоящий лесной дух, он растворяется в этой атмосфере и слишком идеально к ней подходит. Он перестает слышать, его так не хочется беспокоить в такие моменты. И в такие моменты, его слова особенно ценны. Его внимание — навес золота. Я до сих пор не верю, в то, что мне посчастливилось быть в одной из главных ролей в его судьбе. Знаешь, счастье, конечно, можно измерить в условных единицах: в минутах, секундах, веках, сантиметрах друг от друга. Но с ним мне не хочется ничего считать, хоть я и люблю граммовки. Потому что с ним моя вселенная меняет цвет и вкус. И, надеюсь. у него также. Я люблю его, Саш. Цвигун все это время стоял, и просто смотрел. Ефим же наоборот, улетая в свои мысли, ненамеренно прятал взгляд. И только сейчас, подняв голову, он заметил улыбку на лице юного повара. — Что ж, ладно. Раз так, я верю тебе. Верю, что твое счастье совсем не в условных единицах. Кравченко благодарно ему кивнул, а потом удалился из комнаты со словами: — Останешься на завтрак?

***

Александр на завтрак остался, заодно обговорив идею, пришедшую к нему уже давно, но для реализации нужен был непосредственно Канарян. Какой-то кулинарный проект, необычная задумка, но Фима видел, что Эдик сомневается. Не в идее, не в Саше. В том, надо ли это ему вообще. Только Кравченко ничем помочь не мог, потому что, решения за Канаряна принимает исключительно Канарян. Все, что кондитер может — бросать мимолётные взгляды, полные поддержки и добра. Такого, чисто Ефимовского тепла. По итогу, Эд проводил Цвигуна с фразой: «Я подумаю», надеясь, что Саша не решит, что это «Да, конечно». А зная этого малого, ух… И вот они наконец вдвоем. Фима убирает грязную посуду в машину, а Эдик проводит взглядом по его телу, думая, как же ему повезло. Конечно, он слышал. Слышал все, что говорил Александр, и все, что ответил Кравченко. И от каждого слова кондитера в груди растекалось что-то сладкое, но не липкое, а скорее чертовски приятное. Ещё никогда Канарян не чувствовал себя так. Он подходит к парню и берет его голову в свои руки. Ефим не сопротивляется, хоть и выглядит удивлённым. Всё-таки подобные нежности от Эдика по утрам — что-то новенькое. И приятное. Мужчина притягивает юношу к себе, максимально близко, так, что их лбы соприкасались, и мягко и тихо произносит таким голосом, от которого бабочки в животе начинают вылетать из желудка, превращая скромную квартирку в цветущий луг: — Я люблю тебя. Кравченко замер. Эдик ещё никогда не говорил ему этого. Конечно, он показывал, конечно, Ефим знал об этом, но услышать это из его уст… На секунду мир стал прекраснее, птички запели где-то прямо над ухом, а лотос расцвёл прямо в сердце, все распускаясь и распускаясь, одаривая грудь чувством наполненности. Кондитер усмехнулся, а потом обвил шею Канаряна и самым счастливым тоном на земле сказал: — То есть, мне надо было закатить целую речь, которую ты преспокойно подслушал, считая, что я не вижу тебя, чтобы услышать это? Эд усмехнулся, совсем не в обиду говоря: — Ну ты и придурок. А Ефим вторит ему: — Ты тоже. И их счастье, которое не сосчитать в условных единицах, как бы кто не пытался, распустилось по комнате, наполняя сначала квартиру, потом лестничную площадку, окутывая дом, улицу. Сладкий аромат любви, корицы и лета. Приятная дрожь по позвоночнику и дикая радость только потому, что он рядом. И больше ничего не надо. — Я тоже люблю тебя.