Летний душ

— Мне важно. Ты важен. Глаза в глаза. Бетонная стена, клиширующая обстановку до невозможности. Татуированные руки вокруг чужой головы. Неровное дыхание, взъерошенные волосы одного, взъерошенный взгляд другого. Желание прикоснуться, дикое желание приблизиться, адское желание перестать адекватно мыслить и делать то, что хочется. Жар от чужого тела, какое-то странное, но, как не стыдно признать, не новое ощущение внизу живота. Бабочки, наверное, хотя крашеному всегда была мерзка мысль, что внутри его тела существуют какие-либо насекомые. Тем более бабочки. Грёбаные бабочки. Несмелое движение пальцев, мягко прикоснувшихся к чужим губам. Голос ласки заставляет выводить эти узоры на чужих устах, которые уже вовсе не чужие, но ещё и не родные. Что-то между, и это липкое «между» гложит и не даёт спокойно вздохнуть. Наверное, именно для разрешения этих «между», «почти» и «не совсем» и придумали эти сцены. Ловушки, в которые приятно попадать. Клише чистой воды. Но что поделать? Это важно. — Почему? Брошенная фраза, которая даже не планировала быть пойманной. Но Ефим ловит, не руками, не ртом, и даже не мыслями. Одним взглядом. Взглядом, который проникает прямо в душу, ковыряется в ней, при этом с навыками умелого хирурга, потому что чудом не задевает старые, давно забытые раны. Он просто изучает, правда, вовсе не ради науки. Ради себя. Ну, а может не только себя. Клавиши фортепиано в груди волнующе загудели, в предвкушении игры, на нервах, разумеется. Но этот момент пусть и претендует на звание «напряжённого», не хочет задевать чувства кого-либо. Или не с этого боку. Не так. Не сегодня. Не завтра. — Потому что. Твердая, жирная точка в конце, казалось бы, абсолютно детского ответа. Ответ то детский, но сказан с такой интонацией, что ты невольно задумываешься: а что значит это «потому что». И вдруг ловишь себя на мысли, что значит оно слишком много всего. Глубокого, интригующего, важного. Тишина, пугающая, искромётная. Та тишина, после которой может начаться что угодно: атомная война, концерт Пошлой Молли или поцелуй со вкусом дешёвых сигарет. А может случиться фраза, вкинутая только чтобы все испортить. — Ты это всем, с кем хочешь переспать, говоришь? Это бы оттолкнуло, это бы ударило по гордости, это бы оскорбило. Только если бы это был не Ефим. Воздух неожиданно сжался, пространства стало все меньше, а стены будто специально двигались. Слава богу, клаустрофобов тут нет, да и не этого стоит бояться. Юноша смотрит в глаза Эдика ещё пристальней, чем до этого. От этого взгляда хочется спрятаться, не смотреть больше, возможно, это была бы его персональная пытка в аду. Но Ефим быстро расслабляется, почти ложась (удивительно, как это можно сделать в стоячем положении) на Канаряна. Он говорит абсолютно спокойно и банально: — Ты единственный, кто это услышал. Можешь не верить, если не хочешь. Проблема как раз в том, что верить хочется. Безумно хочется. Страшно, конечно, до жути, до холодных мурашек по позвоночнику, до дрожи в коленках. Но хочется. Только вот позволить себе такую роскошь, как вера, учитывая, что когда-то давным давно он уже приобрел надежду, Эдик не мог, потому что там недалеко и до любви, а что с этим товаром делать, он не знал. Но черт, когда он стал таким любопытным, узнать хотелось. Кравченко наклоняется, становясь слишком близко, слишком сильно, слишком важно. Шепот, не игривый или пошлый, скорее слишком интимный и нежный, затрагивающий каждую клеточку сознания: — Я не стану ничего делать, если ты этого не хочешь. Уста, искусанные, приятно розовые и, что греха скрывать, слишком манящие. Сейчас они так близко, настолько, что стоит просто закрыть глаза, и чутье само соединит их с твоими. Но готов ли он? Плевать сейчас, кто старше. В вопросах любви, чувств и секса Эдик до сих пор ребенок. Любопытный ребенок. Любопытный ребенок бережно касается своими губами губ парня. Неумело, как будто, а может и не будто, в первый раз, но так трепетно и по-настоящему. Ефим не шевелится, потому что есть в этом всем что-то магическое, атмосфера, нарушать которую не хочется совсем. Полустон, полушепот, и юноша просит повторить. Только тогда он смог расслышать: — Ты тоже важен. Мы важны.