Летний душ

Поэтом быть не просто. Совсем не просто. Особенно, когда каждое творение ты достаешь из души, из сердца, предварительно пропустив каждую строчку сквозь себя. И только вывернув себя наизнанку, ты можешь оценить то, что создал. И пока обида больно душит горло, ты понимаешь, что это все не то. Стихи не пишутся, вино не пьется. Ефима заполонила тоска. Она скребётся кошкой на душе, протяжно мяучит звёздными ночами и мурлычет, пока поэт заваривает чай. Чего же ему не хватает? Деньги — не счастье, но даже они имеются. И все хорошо, и солнце светит, и, кажется, жизнь идеальна. Только вот любовь, да, настоящая любовь может это все разрушить. Любовь как ураган, ничего хорошего от нее не жди. Особенно, когда любовь такова: жестока и властна. У Кравченко опустились руки, в прямом смысле. Перо лежит на деревянном столе уже слишком много времени, новых слов на пергаменте не появлялось, чувства внутри бурлят, мешая работать. Не хочется описывать ни синие чащи, ни ивняковый помет на лугах, ни ласкающий свет, ни равнинность, посоленную белью песка. Хочется сидеть и думать, и проклинать, проклинать, проклинать этот мир. В голову приходят эпитеты, образы, но ни один из них Ефим не может перенести на бумагу. Они не складываются в строки, за них его осудят, писать такое неправильно. Но что поделать, если он — мое васильковое слово, я на веки люблю его. Эдуард Канарян. Он граф и муза, любовь поэта, пускай поэт и знаменит, но он всего лишь он. А Эдуард… Совсем, совсем другой. Он не такой, как дворяне, он не похож на крестьян, он не такой. Он просто не такой как все. Он не приемлет обращения «Ваше сиятельство». Его и вовсе тошнит от всех этих обращений. Он весь такой сам по себе, не уважает роскошь, не считает себя благородным, лишь от того, что родился в благе. Ему и вовсе не по душе дворцовая жизнь. Как-то раз, за бокалом вина, когда рассудок уже затуманен, но больше не пьёшь, потому что плохо на подобных приемах говорить то, что думаешь. Пускай они сбежали на полчаса в тихую величь библиотеки, рано или поздно их хватятся. Так вот, сказал он тогда Ефиму одну вещь: в лес ему хотелось. Построить там домик, общаться с природой. «Природа благодарнее и благороднее нас всех». Он говорил о шелесте листьев, пении птиц, золоте колосьев и бескрайнем небе, как настоящий поэт. А Кравченко сидел и восхищался. Все новые чувства обволакивали его сердце, а бороться с эмоциями он не умел и не смел. Перо опять в руке. В голове пусто, но рука сама собой выводит строки. Крючок, опять крючок, вот буква, вот слово, ещё и ещё, а вот и строка. Не думая совсем, светловолосый творец начертал четыре строчки, простые и понятные ему: Когда мы любим безотчетно, Черты нам милого лица, Все недостатки мимолетны, Его красотам нет конца. Нежный профиль возник в голове сам собой. Глубокие глаза, цепляющие душу, родные складки на лбу, парик, совсем ему не подходящий, но, признаться, Эдуард носил его далеко не всегда, особенные усы причудливой формы. Граф выделялся, граф блистал, граф сиял. Французская речь была ему чужда, он и на русском то говорить не любил, но каждое его слово было так важно… Дьявол, он никогда не говорил по пустякам. Все его жесты, фразы, мимика, шутки и движения. Он называет Ефима «Мой верный друг», но целует в щеку совсем не друга. Возможно, Кравченко лишь хочет думать так, но, кажется, что Эдуард серьёзен. Вот только даже если мысли поздней ночи вдруг станут явью, любовь в дворянстве под запретом. Особенно, любовь такая. Живая, чистая, настоящая. И только нежный профиль в голове опять даёт поэту перо в руку, и тот чертает новые слова уже другого выброса эмоций, а проще говоря, стихотворения: В болезни сердца мыслю о Тебе: Ты близ меня проходишь в сновиденьях, Но я покорен року и судьбе, Не смея высказать горячие моленья. В уголках ясных шоколадных глаз собираются реки из соли, неведомая плотина держит их. Нельзя, нельзя, нельзя — говорят все, говорит и он, можно, можно, можно — говорит сердце, нужно, нужно, нужно — говорит душа. Душа поэту лучшая подруга, и капли из горячей боли спокойно опускаются на бумагу. Ефим поднимает голову, с минуту так сидит, не думая о ком-то. И снова пишет: О, неужели утро жизни вешней Когда-нибудь взойдет в душе моей? Могу ли думать я о радости нездешней Щедрот Твоих и благости Твоей? Надежда, светлая вера накрывает одеялом. И прячет мученика чувств от мира. Она как будто держит юношу над омутом, в который он готов нырнуть. И дразнит. Но опуститься не даёт. Возможно, это правильно, но так обидно. Хотя, хорошие концы бывают только в сказках. Хоть раз любовь реально побеждала? Ответ так прост и горек — нет. Надежды нет: вокруг и ветер бурный, И ночь, и гребни волн, и дым небесных туч Разгонят всё, и образ Твой лазурный Затмят, как всё, как яркий солнца луч… Печаль, опять, но в этот раз без слёз. Они закончились ещё на первых строках. Сейчас поэт уже все осознал. Он принял поражение. Просто. «Да, дьявол, забирай с собой меня. Бог все равно меня не примет, а на земле мне делать больше нечего, а если что и есть, то от того, что он тоже здесь мне делается лишь больнее». Последняя строфа, поэт скончался. Не человек, а именно поэт. Любовь разрушила его талант. Пускай он восстановится сквозь месяц, сейчас его не существует. И даже, если он поэт, он слеп. Но, если туча с молнией и громом Пройдет, закрыв Тебя от взора моего, Всё буду я страдать и мыслить о знакомом, Желанном образе полудня Твоего.