светлый

      — Чего ты боишься?       — Темноты.       Сяо Чжань никогда не спрашивал людей и ангелов «боятся ли они чего-нибудь», потому что все чего-то боятся. Чэн-Чэн боится призраков, хотя стоически отрицает это, Юй Бинь – налоговой и оборотней, что, в принципе, одно и то же для него, Фаньсин боится крыс, Цзиян до смерти боится, что когда-нибудь его зажмут двери в метро, ангел Чжочэна боится подвесных мостов и Чжочэна. Последнее просто необъяснимо, но все согласны с ним. Кроме Чжочэна.       — В темном омуте черти – психопаты, – сказал как-то Пэйсинь, и все как-то невесело засмеялись.       Ибо боится темноты. Для ангела – более чем удивительно.       — Чжань-гэ защитит меня, – говорит Ибо, даже не поворачиваясь к нему.       — Это ты у нас источник света.       — Это ты у нас прогоняешь тьму.       Сяо Чжань открыл рот, чтобы возразить, и сразу закрыл. Спорить с Ибо сложнее, чем отучить Орешка драть стены именно там, где нарисованы защитные заклинания.       — Насекомых боюсь. Всех, – продолжает Ибо, проводя пальцем по рамке с фотографией мамы Сяо Чжаня. На фотографии ему самому восемь лет, он держит приз в виде позолоченной кисточки, который выиграл в школьном соревновании по рисованию. Мама за это купила ему настоящий мольберт и набор дорогих масляных красок, которые Сяо Чжань высматривал полгода в лавке художников. Он тогда еще даже не знал, что будет с ними делать, но все равно жутко хотел.       — Понял.       — И спать один боюсь. Чжань-гэ с этим точно справится.       Сяо Чжань закатывает глаза и уходит на кухню готовить хот-пот. Сегодня он положит туда пять столовых ложек пасты с перцем, а не две.       Ибо со всей дури пинает его под столом и шипит от боли, запрокидывая голову, после первой креветки.       — Ты же спать уже должна, – отчаянно шепчет Сяо Чжань, боясь шевельнуться и чувствуя, как от ледяного ужаса у него отнимается все.       В «музее» был не просто змеедемон, от которых у него подгибались ноги и потели руки настолько, что талисманы прилипали к пальцам, а тыльную сторону ладони буквально разъедало адреналином. Перед Сяо Чжанем была Баше.       Она занимает почти всю территорию «музея», и Сяо Чжань потом попытается представить количество поваленных и раздавленных стендов, столов и артефактов под ней. Удивительно, что «музей» до сих пор не взорвался или не заполнился тварями до краев.       Талисман на двери.       Голова змеи покачивается под потолком, как будто завороженная. Баше свернулась тугими кольцами, как детская пластиковая пирамида, только вместо всех цветов радуги – угольно-черное тело и голова цвета бетона. И очень, очень голодная тьма внутри нее сейчас рассматривает Сяо Чжаня.       Талисманы. У него есть талисманы. У него есть клинок и…       Змеедемон дергается, и Сяо Чжань бессильно падает на колени.       Какой-то глухой звук. Он видит, как два изгоняющих талисмана прибиваются к телу змеи и мгновенно соскальзывают с тусклой чешуи, как вода с масляной поверхности. Перед ним возникает тело, и Сяо Чжань едва различает в нем Фаньсина. Фаньсин?..       Неправильные талисманы, Звездочка.       Кольца Баше начинают расправляться, язык – алая лента линии финиша, и Фаньсин бросает свой клинок. Змеедемон кидается на него, и клинок впивается ему в тело. Баше отскакивает и начинает извиваться всем телом, снося все, что уцелело в «музее».       Звездочка, ты сейчас умрешь.       Сяо Чжань с силой пихает Фаньсина под колено, и тот падает перед ним, выставив ладони вперед.       — Сяо-лаоши?       Бинь-Бинь, ты спас ему жизнь.       Баше рвется вперед, и Сяо Чжань жмет спуск. Голову змеедемона отбрасывает ударной силой стрелы, и с тошнотворным шипением Баше валится им под ноги.       Арбалет выпадает из рук Сяо Чжаня, и он только успевает прошептать:       — Гу. Не трогай.       — Чжань-Чжань, смотри, как красиво! – говорит мама, показывая пальцем вдаль. А-Чжань подпрыгивает у нее на руках и показывает пальцем туда же. Лицо уже болит улыбаться, но он не сдается!       Впереди – бескрайний лес заповедника Цзиньюнь, июль, воздух горно-влажный и почти непосильно свежий после Чунцина. Поездка – подарок маме на их с папой годовщину знакомства, о которой папа просил не рассказывать ей, но по секрету рассказал ему, когда забирал из садика в понедельник. Папа очень смеялся, когда а-Чжань приложил палец к губам и закивал, обещая держать все в тайне.       — Как далеко видно!       — Конечно, мы же на горе, – говорит папа сдавленно, завязывая шнурки. – Тебе нравятся горы, а-Чжань?       Пятилетний а-Чжань дергает маму за рукав, и она опускает его на землю. А-Чжань осторожно подходит к краю и смотрит на изумрудную горную зелень под обрывом. Все такое зеленое и яркое... Он хмурится, потому что у него нет фломастеров подходящего цвета. Рядом опускается мама и обхватывает его за бока.       — Если тебе понравилось, мы еще сюда приедем.       А-Чжань разворачивается в объятиях мамы и обнимает ее за шею. Она пахнет жасмином и бутербродами.       — Очень. Можно, мы посмотрим тот разноцветный кустик?       А-Чжань чувствует на затылке мамин смех, и у него по спине бегут мурашки. Он выворачивается из ее рук и бежит к кусту с ягодами, который увидел на повороте. Мама сказала не трогать, но он не будет, он только хочет посмотреть на темно-фиолетовые ягодки.       Куст выше него, и а-Чжань прячет руки за спину, чтобы случайно не коснуться листиков. Ягоды крупные, как большая малина, и напоминают по цвету баклажан, отчего а-Чжань невольно морщится. Фу.       Одна ягодка лежит под кустом, немного примятая и отчасти засохшая, и ему очень хочется ее раздавить, чтобы посмотреть, какого она цвета внутри. Такая же фиолетовая? Прозрачная, как виноград? Зеленая, как голубика?       Трава под кустом шевелится, и а-Чжань наклоняется посмотреть, что там такое. Может, зайчик или птичка? Или лягушка. Стой, почему лягушка? Он улыбается самому себе, а потом видит, как из-под куста к нему выползает змея. А-Чжань никогда не видел змею вот так близко, только в зоопарке за стеклом. Ему внезапно очень страшно и хочется убежать, но он боится шевельнуться. Он не успевает позвать маму, только закрыть лицо руками от испуга, когда в запястье становится так больно, что он кричит в ладошки и падает на спину.       Сяо Чжань открывает глаза и первое, что он видит – это облачко мятного цвета.       Дома.       То, что рядом лежит Ибо, понятно сразу: Сяо Чжаню очень, очень жарко справа и в области сердца. Он опускает взгляд вниз и видит руку у себя на груди, и ему становится безумно стыдно оттого, что наверняка напугал Ибо до гуев. От этой жары сердце бьется почти болезненно быстро, хочется убрать руку и глубоко вздохнуть. Сяо Чжань медленно поворачивает голову и видит белую макушку у себя на плече. Ибо медленно и глубоко дышит, запрокинув на него ногу. Большая коала.       Сяо Чжань прикасается губами к его макушке и закрывает глаза. Сколько он был без сознания? Он дома, значит, их с Фаньсином вытащили из развалин «музея». Откуда взялась Баше? Как ее пронесли в берлогу? Самое главное – кто? Бинь-Бинь. С ним что-то случилось, нужно позвонить кому-то. Нужно позвонить Лю-гэ.       Рука Ибо у него на сердце едва заметно сжимается, и Сяо Чжаня затапливает нежность. Он осторожно берет руку и целует влажную от жара ладонь прямо посередине, где уже нет линий жизни, а потом кончики пальцев. У него есть ангел. Нет, не просто ангел – у него есть Ибо. Ведь есть?       — А теперь медленно возьми на себя ответственность.       Сяо Чжань замирает на пару секунд, а потом хихикает в ладонь.       — Вот возьму и возьму. И что нам потом будет?       Ибо поднимает голову и быстро целует его в плечо.       — Орешек и пятеро детей. Имена я выберу сам.       — Ибо! – вскрикивает Сяо Чжань и бросает руку. Сердце теперь стучит так, что его слышно в ушах и в горле. Будда. – Ибо!       — Допустим.       — Ничего не допустим! Ибо!       Ибо ржет и переворачивается на спину.       — Я хочу дочку. Как насчет тебя, Чжань-гэ?       Сяо Чжань садится на кровати и зарывается лицом в ладони. Будда, бога ради, помоги.       — А еще я хочу добермана, но боюсь, что Орешек его затерроризирует.       — Заткнись.       — Хотя, если мы возьмем мэй-куна, он загоняет их обоих, – задумчиво говорит Ибо, рисуя пальцем круги у него на спине.       — За-ткни-сь.       — Ты будешь печь хлеб каждые выходные. Нет, каждые три дня.       Сяо Чжань судорожно выдыхает в руки и пытается не закричать. Откуда Ибо знает все, чего ему самому так хочется? Куда Сяо Чжаню прятаться? Нет, не так. Можно ли похитить ангела? Это ведь не будет считаться похищением, если это твой ангел? Как быстро Сяо Чжаня отправят на перерождение за это? Что сделают с Ибо после этого?       — Ибо, я буквально чуть не умер от страха вчера. Ты хочешь доделать то, что каким-то чудом не сделала Баше?       — Не чудом, а природой. Го Чэн сказал, что тебе повезло, потому что она должна была спать уже, поэтому … – Ибо запинается, и Сяо Чжань поворачивается к нему.       — Не разорвала меня сразу?       Ибо хмурится.       — Мне добавили пятерых вчера утром. Все тяжелые.       У Сяо Чжаня от шока отвисает челюсть.       — Пятерых?! Бо-ди, я поговорю.       — Не в этом дело. Из-за них я… – Ибо трет лицо рукой и шумно выдыхает сквозь пальцы. – Я не успел.       — О, Ибо, Ибо, перестань, - тараторит Сяо Чжань и тянет Ибо за руку на себя. – Сейчас же перестань.       — Прости меня, – говорит Ибо упавшим голосом и неловко обнимает его за плечи. – Прости, Чжань-гэ.       — Заткнись, я сказал. Ты тут ни при чем. И даже Бинь-Бинь ни при чем. Он вообще жизнь нам спас, когда сказал мне принести арбалет, – говорит Сяо Чжань, растирая спину Ибо.       — Гу, да? Только это могло ее так быстро убить.       — Да.       — Выпендрежник.       Сяо Чжань смеется. И не поспоришь же.       — А-Чжань, ты как?       — В порядке, Лю-гэ, не переживай, – бормочет Сяо Чжань в телефон, включая конфорку. – Тебе уже все рассказали?       — Мне позвонил Юй Бинь и все рассказал. Точнее, пересказал все, что ему рассказал Фаньсин. Он боится позвонить тебе и узнать, что он с тобой сделал.       Сяо Чжань цокает языком и ставит сковородку на плиту.       — Он открыл мне дверь в «музей» и поздравил с днем рождения. Когда я пришел в берлогу, там никого не было, кроме него.       Лю Хайкуань протяжно выдыхает, и Сяо Чжань практически видит, как у него играют желваки.       — Проверь защиту, когда будешь там, ладно?       — Да я проверю, – говорит Сяо Чжань, кивая Ибо налить масла. – Ты сам понимаешь, что там явно не с этим проблемы.       — Я приеду через три дня.       — Постараемся не умереть к тому времени. Ибо обнимает его со спины и утыкается носом в шею. Сяо Чжань зажмуривается и опирается ладонями на столешницу, пытаясь не застонать в трубку от мурашек. Ибо целует его между лопаток. В сковородке дымится раскаленное масло.       — Пожалуйста, потому что у меня рук не хватит всех вас отследить и изгнать.       Орешек ластится у ног в надежде, что ей перепадет третий ужин (Ибо покормил ее до этого, не успел сказать ему, поэтому ее покормили дважды), и дождь до сих пор идет. Послеполуденный Пекин при такой погоде выглядит как галька на дне реки – темно-серым и рябым, только не от течения, а от бесконечно моргающих неоновых вывесок и экранов с рекламой.       Звонок в дверь.       — Я открою, – говорит Ибо, откладывая палочки.       — Если что – Орешка отнесешь в берлогу, – отвечает Сяо Чжань и встает из-за стола, вытаскивая по пути из ящика замораживающий талисман. – Кто там?       — Доставка.       В дверях стоит угловатый парень лет восемнадцати в форме компании по доставке и держит небольшую коробку в одной руке и планшет – в другой.       — Сяо Чжань?       — Да.       — Распишитесь.       Никакой защитный талисман на коробке не сгорает, и Сяо Чжань отрывает ее.       — Бо-ди, тебе придется сегодня остаться!