светлый

      — Чжань-Чжань, солнышко, посмотри-ка на меня?       А-Чжань откладывает карандаши в сторону и поднимает взгляд на маму. Когда она говорит «посмотри на меня», это значит, что она хочет сказать ему что-то важное. Например, что она любит его, несмотря ни на что, хотя он не понимает, зачем говорить вторую часть. Или что им скоро переезжать в новый дом, поэтому с его новыми друзьями в новом садике он больше не увидится. Он привык.       Мама садится перед ним за кухонный стол и кладет перед ним желтый прямоугольный листик, на котором красным цветом нарисованы иероглифы и другие знаки. А-Чжань тянется к листку, но мама накрывает его ладонью, и а-Чжань хмурится. Он просто хотел посмотреть, он не собирался раскрашивать его без маминого разрешения.       — Мне нужно с тобой серьезно поговорить, а-Чжань, – голос мамы совсем не такой, как когда она говорит ему, что любит его. Новый переезд, значит. Он будет скучать по своей воспитательнице. Она рассказывает самые лучшие сказки (кроме мамы и папы, конечно).       — Можно, я сам соберу вещи в этот раз? Я уже большой, мам, я знаю, как это делать, – говорит а-Чжань, улыбаясь маме.       Он знает, что ей тяжело. Он не знает, почему, но иногда видит, как она готовит ужин и закрывает лицо руками, пока никто не видит. Он боится ее напугать, поэтому тихонько выглядывает из-за дверного проема, а потом рисует ей много-много рисунков, которые мама показывает гостям или магнитами крепит на холодильнике. Когда а-Чжань однажды не выдержал и спросил у папы, почему мама грустит, папа очень странно на него посмотрел, а потом тяжело вздохнул, усадил его к себе на колени и взял обе его руки в одну свою.       — Маме приходится видеть очень страшные вещи, баобей. Поэтому она грустит.       — Какие вещи? – говорит а-Чжань осторожно, а потом вопросы начинают сыпаться из него, как рис из дырявого пакета. – Ты тоже их видишь? Почему приходится? Она может на них не смотреть? Мы можем ее закрыть от них, пап? Поэтому мы переезжаем?       Папа притягивает его к себе и крепко обнимает, целуя в макушку.       — И да, и нет. Она не может не смотреть, потому что эти… вещи – они везде. И она должна с ними сражаться. Мы лишь можем помочь ей отвлечься от них. Ты ей очень помогаешь, а-Чжань.       А-Чжань ерзает у папы на коленях, пытаясь рассмотреть его выражение из-под папиного подбородка. Он только видит, что папа смотрит куда-то в стену.       — Что это за вещи? Я тоже могу их увидеть?       Папа прижимает его сильнее, и а-Чжань немного тушуется. Папа как будто боится, что он их тоже увидит.       — Может быть, маленький. Может быть.       Мама склоняет голову набок, рассматривая его.       — С чего ты решил, что мы переезжаем?       — У тебя всегда такой голос, когда мы переезжаем, мам.       Мама улыбается и убирает руку с листика. А-Чжань сидит смирно, чтобы не расстроить маму еще больше.       — Мы не переезжаем, Чжань-Чжань. Пока. Но то, о чем я хочу с тобой поговорить, намного важнее всего, о чем мы с тобой когда-либо говорили.       А-Чжань кивает и кладет свои руки поверх маминых. Мама еле заметно оседает на стуле, а затем берет его руки в свои, большими пальцами поглаживая его ладони.       — Чжань-Чжань, как ты относишься к призракам?       Ему было шесть.       Когда ему было восемь, он уже вовсю помогал маме рисовать талисманы кисточкой, пока мама рисовала пальцем. Иногда она исправляла его талисманы, иногда брала несколько с собой, чтобы потом показать другим охотникам и похвастаться. А-Чжаню было очень неловко, но он страшно собой гордился. То, что талисманы рисуются кровью, его ничуть не пугало. Пока они рисовали, мама рассказывала ему о том, как работают талисманы, почему рисуют кровью, почему рисуют своей кровью. Рассказывала о том, как изгонять призраков, обещала рассказать про демонов и других чудовищ. И всегда для таких посиделок пекла хлеб с чили, который они вдвоем решительно уничтожали под папино любовное «весь в мать». А-Чжань знал, что он такой же, как мама. Он также знал, что у нее есть свой ангел-хранитель, и у него он тоже есть, только он его не видит. Мама его тоже не видит, но убеждает, что он есть, и если ангел захочет показаться ему до того, как он станет полноценным охотником, он обязательно это сделает.       — А у папы тоже есть ангел? – спросил а-Чжань сразу же, как только мама затронула эту тему.       Мама улыбнулась, подвигая к нему чашку с чаем.       — Конечно. У всех людей есть ангелы-хранители.       — Даже у плохих?       — Да.       — Но почему? – вскрикнул а-Чжань, вспоминая, как старшие дети в школе издевались над младшими на переменах в первой школе: отбирали обеды, деньги, рвали тетради. Кого-то даже били за школой.       — Потому что мы все заслуживаем быть защищенными.       Когда ему было тринадцать, он уже изгнал и успокоил с десяток разных призраков под маминым присмотром и даже издалека увидел, как она и еще пять охотников загнали демона Ба, из-за которого в провинции Юньнань случилась ужасная засуха и четыре месяца не было дождя. А-Чжаню нельзя было участвовать, но пальцы так и пробегали по клинку, который ему подарила мама на Новый год. Черная кожаная рукоять его необъяснимо успокаивала. На елмани были выточены защитные заклинания с одной стороны, а с другой было пусто – а-Чжаню следовало дать имя своему клинку, когда он с ним сроднится. С тех пор как ему вручили клинок, он тренировал прицел, но, так как у него было плохое зрение, получалось слабо. Мама, когда узнала, мягко улыбнулась. Они стояли в убранном пшеничном поле, и тюки сена служили отличными подпорками для целей. Пока что бумажных.       — Когда ты его взял в руки в первый раз, что ты почувствовал?       А-Чжань моргнул. А ведь…       — Что он мой. Как будто я всю жизнь с ним.       — Доверься ему. Это твое оружие, твой клинок. Он чувствует тебя и никогда не подведет, даже если ты не смотришь. Доверься ему.       Мама достала свой клинок – длиннее, чем у него, но без вздернутого конца, и с рукоятью цвета молодых одуванчиков, и закрыла глаза. А-Чжань завороженно смотрел, как мама обернулась к тюкам спиной и ушла еще дальше, шагов на тридцать. А потом, не оборачиваясь, лениво бросила клинок в цель.       Тюк сдвинулся с места, когда оружие угодило цели в голову.       А-Чжань засмеялся и крикнул:       — У тебя опыта лет двадцать, это нечестно!       С папой было что-то не то, и они с мамой делали все, что могли, чтобы выяснить, что происходит, и исправить это. Когда только папа внезапно стал раздражительным и злым, срываясь на них и своих сотрудников, все время хватаясь за сердце, что очень пугало а-Чжаня и невероятно сильно беспокоило маму, мама едва уговорила его на куклу, но и та ничего не показала. Мама сходила к знакомому тун цзы, который погадал ей на стеблях тысячелистника, но не сказала, что он ей рассказал.       — Ты уезжаешь, – сказала мама в тот же вечер, засовывая все свои талисманы ему в чемодан, забивая его наполовину одной бумагой. Папа был еще на работе. А-Чжань от злости изжевал губы и сжимал кулаки так сильно, что от ногтей остались глубокие и уже занемевшие следы.       — Что с папой.       Мама не смотрит на него, собирая его вещи в чемодан. Собирает столько, как будто он переезжает сейчас же. Один.       — Мам.       Она не слушала его, доставая из шкафа теплые вещи и бросая их на пол возле чемодана.       А-Чжань схватил кипу одежды и с силой засунул ее обратно в шкаф, немного задев маму локтем. Мама была на голову его ниже, но а-Чжань почувствовал себя болезненно маленьким, когда она повернулась в его сторону. Мама не плакала, но глаза у нее были такие, что хотелось упасть перед ней на колени и реветь, пока все само собой не разрешится каким-то чудом. И извиняться, извиняться, извиняться за то, что накричал на нее до этого.       — Я не поеду, – сказал он вместо этого. – Я не брошу папу. Я не брошу тебя.       — А-Чжань.       — Мама.       Мама схватила его за локоть и больно сдавила, и а-Чжань почувствовал, что от обиды и отчаяния он сам плачет. У мамы дрожит рука и губы.       — Баобей. Я не могу сказать тебе, что с ним, потому что не знаю. Ему плохо и он… – мама запинается, сглатывает и на секунду зажмуривается. – Он больше не папа. Нас нашли. Я расскажу тебе все, когда разберусь со всем. Обещаю.       После этого мама отправила а-Чжаня к своей лучшей подруге – тете Юнхуа, тоже охотнице, которую а-Чжань знает всю свою жизнь. Он не выходил из своей комнаты неделю, ожидая новостей. Тетя Юнхуа не трогала его и только отрицательно качала головой, когда он выходил на кухню за едой.       Он проснулся от того, что его обнимают, и резко дернулся. Мама лежала лицом к нему и гладила его по щеке.       Она плакала.       Он знал.       — Гао Хуан, – тихо говорит мама, собирая папины вещи в коробку. А-Чжань рассматривает рамку с фотографией, где они втроем в парке развлечений едят клубнику в карамели. Внутри пусто, как будто все, что ниже шеи, выгребли ржавым экскаватором и скормили Фэнси.       А-Чжань откладывает рамку и поворачивается к маме.       — Так быстро?       Мама прижимает к груди папин свитер и медленно кивает.       — Но как? Почему кукла ничего не обнаружила? И почему так быстро?       — Потому что Гао Хуану помогли.       Сяомин была маминой подругой детства и тоже охотницей. Их обеих обучал дедушка Дэшэн, тоже охотник, которого а-Чжань не застал.       Сяомин была на год младше мамы, и мама называла ее исключительно мэймэй, закрывая ее своим телом ото всех в любой ситуации, даже когда они играли с другими детьми. Сяомин была из неблагополучной семьи, поэтому почти все время проводила с мамой и у мамы дома. Бабушка с дедушкой считали ее второй дочерью и очень любили, всегда принимали и поддерживали. Особенно когда оказалось, что она тоже охотница.       Родители Сяомин оба были охотниками, как потом выяснилось, и, несмотря на то, что они оба издевались над ней, иногда били и часто оставляли голодной, Сяомин их очень любила и со слезами просила дедушку Дэшэна не говорить о том, что они с бабушкой могут ее удочерить. Сяомин говорила, что это из-за их работы, что все в порядке, она их очень любит и никому не расскажет, и при этом в самую жару носила водолазки, закрывающие синяки на шее и руках.       Когда они обе учились в институте, который выбрала мама, а Сяомин беспрекословно выбрала следом, родители Сяомин погибли. Их убила мама, когда их обоих окончательно поглотил Гао Хуан, и они напали на Сяомин, пока мама забирала ее вещи из дома под всхлипы Сяомин и рычащие крики ее родителей.       Сидя на коленях перед своими почерневшими родителями, Сяомин поклялась то же проделать со всей ее семьей.       После папиной смерти они с мамой стали переезжать еще чаще, а а-Чжань – больше и сильнее тренироваться. Он мало рисовал и много читал, ухаживал за мамой и иногда пропускал уроки, потому что мама рвалась на охоту даже днем теперь, пока его не было дома. А-Чжань видел, что ей становилось хуже – она постоянно оглядывалась, дергалась от любого шума, почти не спала и мало ела. Она была неосторожна на охотах и часто нарывалась, если призрака следовало сразу изгнать, а не успокоить. Он ругался с ней по этому поводу, и у него все внутри обрывалось, когда он видел, как мама дразнит призраков или не атакует демона, а просто стоит перед ним и ждет.       А-Чжань не мог понять, почему она так себя ведет, ведь по идее она должна была защищать его еще сильнее теперь, и он даже был согласен на всевозможные дополнительные меры безопасности типа бункера из талисманов или смены личности и переезда в другую страну. Он даже начал учить корейский и английский.       Мама с ним почти не разговаривала, и он держался, как мог. У него не было ни друзей, потому что они переезжали быстрее, чем разбирали сумки, и он разрывался между временными работами, мамой и школой, ни родственников, ни других охотников рядом. А-Чжань не рисовал, потому что некогда, и, стиснув зубы, плакал под одеялом, пока мама сидела на кухне и рисовала талисманы. Он однажды поймал ее, когда она попыталась порезать запястья для крови.       Ему было очень одиноко и страшно, что мама может погибнуть, поэтому он сам почти не спал, просыпаясь от любого шороха, если вдруг мама попытается уйти сама и не вернуться. Такое тоже было.       Когда ему было пятнадцать, они с мамой были у горных болот, где поселились сразу и тими, и дзями. А-Чжань бился с двумя дзями, которые горным ветром сдували его талисманы и уворачивались от клинка, который а-Чжань сам не мог уже держать и бросать, потому что ноги подгибались от усталости, а руки дрожали. Когда один из демонов, наконец, завыл от клинка, угодившего ему в глаз, а-Чжань увидел, как тими уводит маму подальше от него, дальше в лес, что-то шепчет, и как мама бросает в болото свой клинок.       Он даже не успел закричать, когда тело мамы захрустело в лапах демона. А-Чжань упал на колени, посмотрел на второго дзями, который отвлекся на запах крови, и засмеялся. Он слышал, как тими разрывал его мать и жрал, а он смеялся так, что начал задыхаться, и не мог остановиться. Он раскинул руки и закричал.       — Давай, тварь, и меня забери! Вон он же я! Давай!       А-Чжань вызвал клинок и полоснул лезвием по левому запястью. В ушах зашумело, в глазах потемнело, и последнее, что он увидел, – это второй дзями, который обернулся на его запах.       Тепло и темно. Очень тепло и мокро. Где-то вверху. Там, где голова, где лицо. Но не больно? Почему-то. Может, это от его крови тепло и мокро? И сейчас дзями ест его желудок, а он почему-то в сознании.       — Чжань-Чжань, пожалуйста, открой глаза.       Голос. Женский.       Не больно.       Мама?       — Чжань-Чжань, пожалуйста, очнись.       Нет. Не мама. Мама…       — Лу-Лу, давай я понесу его.       Мужской голос.       — Он должен очнуться, иначе его отправят в Диюй, – опять женский голос. Лу-Лу? И мужчина?       Сяо Чжань точно умер. Поэтому ему не больно и тепло.       Он пытается вздохнуть, и у него получается. Легкие не сожрали. Удивительно.       Глаза получается открыть не сразу, и он слышит над собой вздох и всхлип.       Перед ним два лица. Девушка и парень.       — Чжань-Чжань, ты очнулся, – всхлипывает девушка и улыбается. Она плачет, и слезы падают ему на щеки. Ему тепло.       Он хочет что-то спросить, но не знает, что.       — Дзями и тими мертвы, – говорит парень. Он рыжий. – Тело… Тело мы заберем.       — Чжань-Чжань, – говорит девушка, и а-Чжань опять переводит взгляд на нее. Ему так хорошо, когда он на нее смотрит. Так спокойно. Так дома. – Меня зовут Сюань Лу. Я твой ангел.       А-Чжань уверен, что его не сожрали внутренности только потому, что внутри сжимается сразу все.       — Я Юй Бинь, – говорит парень. Он едва ли старше а-Чжаня самого. – Прости меня, я опоздал. Но теперь мы всегда будем вместе.       Сяо Чжань закрывает глаза и плачет.