светлый

      Как понять, что ты спишь? Говорят, во сне ты не можешь ничего прочитать, потому что буквы разбегаются, как черные муравьи из своего гнезда, когда в него заливают кипяток.       Во сне ты не можешь бегать. Кто-то говорит, что нужно бежать задом наперед, и тогда получается.       Когда ты в коме, ты можешь прожить целую настоящую жизнь, пока кончики пальцев передают адажио твоего сердца на монитор у больничной койки.       Ибо уже знает, что он не спит и не находится в коме.       Жесткие деревянные брусья лавки под спиной не доставляют никаких неудобств, хотя он сидит на одном месте вот уже, сколько, час? Два? Триста минут? Финальную тренировку перед выступлениями? Крохотную вечность?       Перед ним – красивый парк с прудом вдалеке, а время года, если прикинуть по блестящим листьям, – поздний май, погода – дыши и вдыхай солнце, которое мягко греет ему затылок.       Ему почему-то не хочется. Зато очень хочется домой.       Ибо поджимает под себя левую ногу вместо правой, чтобы хоть как-то двигаться, потому что встать он не может.       На нем все белое – джинсы, футболка, кеды. По длине прядей, закрывающих глаза, определил, что и цвет волос – светлый. Он блондин. Опять?       Ибо барабанит пальцами по лавке одной рукой, а второй щипает джинсовую ткань на коленках. Могли бы и рваные дать, чего уж.       — Рваные хотел?       Ибо дергается всем телом и резко оборачивается на звук. На лавке, лицом к нему, сидит женщина. Тоже вся в белом, только наряд намного строже.       — Только не говори, что я испугала тебя до смерти, а-Бо, пожалуйста, – женщина немного склоняет голову набок, улыбаясь. – Я наслушалась этого за вечность.       — Я уже, судя по всему, – Ибо вскидывает бровь.       Женщина коротко смеется.       — Ты уже. Ты прав. Как догадался?       Ибо пытается внимательнее рассмотреть ее, хотя бы зацепиться за черты лица или прикинуть возраст, но все его внимание отнимает осознание того, что он чувствует, глядя на нее. Ему очень спокойно, даже слишком. Ему тепло, безопасно и спокойно, как будто он дома. Это безмерно отвлекает.       — Мне не нужно дышать.       Женщина понимающе кивает, и Ибо отчего-то кажется, что она нервничает, потому что она не спешит с ответом. Чего можно бояться, если ты делаешь что-то вечность?       — Тебе теперь вообще ничего не нужно, Ван Ибо, – наконец говорит она, протягивая руку к нему и смахивая с лица прядь волос. – Теперь ты только должен.       Старшая, как назвала себя женщина, ни разу не запинается, объясняя Ибо, что он теперь ангел-хранитель, и с этого момента он будет защищать живых людей. Разных людей. Много людей. Когда Ибо услышал слова «ангел» и «хранитель», он рассмеялся.       — Знаю, – говорит Старшая, подбирая под себя вторую ногу. Им удивительно удобно сидеть на этой узкой парковой лавочке, но, наверное, в этом и весь смысл. – Ты считаешь, что не подходишь для этой службы.       — Нет, я считаю, что для тех, кто должен защищать людей, у вас нереально неподходящего цвета одежда.       — У нас, – мягко поправляет Старшая, и Ибо чувствует, как внутри у него что-то сжимается. – Но ты прав, да. Понимаешь, традиции, классика, все дела.       — Не понимаю, – честно говорит Ибо, и осознает, что дело ни разу не в одежде.       — Ибо, – женщина зачем-то выдыхает и берет его за руку. Ибо внезапно цепляется за цвет ее глаз – зеленые. Его любимый цвет. Изумрудный цвет листьев позднего мая.       — Почему я ничего не чувствую?       — А ты бы хотел, чтобы тебе было больно и страшно?       — Вы даже не даете мне злиться.       Старшая улыбается уголками губ, свободной рукой смахивая с коленки несуществующую пыль.       — Так проще.       Ибо фыркает.       — Ибо, – повторяет Старшая, крепко сжимая его ладонь. – Ты умер.       — Как, – Ибо перехватывает руку женщины и ощутимо стискивает ее. Он не злится, ему не больно, не грустно. Ему никак. Он знает, что это должно бесить, что такое наглое подавление всего, что он обязан чувствовать, должно выжигать изнутри. Когда Ибо был жив – о, как внезапно привычно думается эта мысль, – никто и никогда его так не подавлял. Не потому, что не могли – Ибо никогда не поддавался.       — Я не могу тебе сказать, как, и ты не должен этого знать вообще. Извини. Да, ты умер, и ты сейчас помнишь все, что было с тобой, всех, кто был с тобой и для тебя, и ради тебя же ты все это забудешь.       Ибо дергает руку на себя со всей силы, и Старшая едва не валится ему на колени, замирая у его груди, когда Ибо свободной рукой хватает ее за подбородок. Ему неудобно, и указательным пальцем он поднимает ее голову на уровень своей.       — Нет, – говорит Ибо. – Я уже умер. Оставьте меня в покое.       — Ты в покое, разве нет? – Старшая не сопротивляется, смотря ему прямо в глаза. И о, Ибо видит, что теперь они не зеленые, а обычные карие. Мутные, как позавчерашний чай. Обманка не сработала.       — Это не мой покой, а ваш. Я не буду ангелом.       — Будешь, Ибо, – говорит Старшая, поглаживая кисть руки, которой он держит ее за подбородок. – Ты должен. Ты светлый.       В палате сумерки и негромко мурлычет новостями телевизор, отбрасывая тени на противоположную стену, пахнет спиртом и кимчи из соседней палаты. Из шести коек свободны пять. На кровати у окна тяжело дышит бабушка Пань, сложив руки на животе, и смотрит на сизое небо Исина.       Из миллиона с четвертью жителей города, проходящих мимо больницы, где она лежит на протяжении вот уже трех месяцев, к ней приходит только ее сосед, и бабушка Пань всегда ему улыбается. Улыбается врачу и медсестрам, медбратьям, уборщицам, работникам столовой и детям. Бабушке Пань семьдесят восемь, и у нее третий инфаркт за полгода.       Ибо стоит у ее постели, чувствует и знает. Он знает про бабушку Пань все – от названия деревни, в которой она родилась и работала с пяти лет, до количества заживших порезов на указательном пальце левой руки, потому что она всегда плохо управлялась с ножами. Он чувствует, что она прощается с целым миром, которому нет до нее дела, и что ей обидно из-за этого, хотя она не хочет себе в этом признаться.       Его первая подопечная.       Ибо присаживается на край кровати и берет ее за левую руку – крохотную, прохладную, с бумажной кожей и годами тяжелого труда, впитавшегося в линии жизни. Бабушка Пань поворачивается к нему и понимает мгновенно.       Она улыбается.       — Все? – спрашивает она, и Ибо кивает.       — Бабушка Пань хорошо потрудилась, – говорит Ибо, легонько поглаживая ее ладонь. – Больше ей не будет больно.       Он встает с кровати, ощущая, что времени у нее осталось меньше, чем ему бы хотелось ей уделить, но больше, чем заслужил мир. Ибо низко кланяется ей.       — Пань Хуан, покойтесь с миром.       Бабушка Пань, все так же улыбаясь, закрывает глаза в последний раз, и Ибо чувствует, что хочет плакать. С завершающим ее путь ударом сердца внутри Ибо гаснет душа его первой подопечной.       Он опекает троих – все взрослые люди, все с семьями и жизнями. Ибо проводит время у всех троих поочередно или там, где он нужен больше всего – например, когда подопечный идет домой пешком, потому что задержался на работе, а последний автобус уже ушел. Ибо подталкивает его пойти длинным путем, а не коротким, потому что у дома с цветочным магазином собралась компания из пьяных подростков, и им очень хочется кого-то задрать, а у его подопечного будет болеть сердце только от их вида – его отчим пил. Подопечный приходит домой уставший, но у него не болит сердце и ему не снится отчим.       Ибо не может быть со всеми подопечными одновременно, поэтому ему приходится выбирать, и это тяжело. В его первую зиму двоих его людей забирают в больницу с тяжелым воспалением легких, и Ибо мечется от койки к койке, хоть почти уверен, что они выживут. Он не знает, сколько проживут его люди – то, что бабушка Пань должна была вот-вот умереть, он знал и чувствовал. Сейчас он этого не чувствует, и это его успокаивает.       Ибо не с кем разговаривать, поэтому он просто комментирует действия подопечных, зная, что они его не услышат. Это низко, но ему скучно и одиноко. Он разговаривает с их питомцами, которые его обожают, ночью ест еду из холодильников (Ибо предпочитает холодильник Минжа – тот любит все кисло-сладкое и все мясное), ходит с ними на работу – три города, три зоны климата, три отдельных мира – и познает все ужасы офисной работы вроде океана хамства и бюрократии, тупых начальников и задержки зарплаты. Но также видит и порядок размеренной жизни – работа до шести, ужин с семьей дома, или когда по праздникам едят хот-пот и на выходных едут в парк аттракционов с детьми. Знает все их пароли и страхи. Чувствует, что Эхуанг не любит своего мужа и хочет с ним развестись, но боится остаться одна с сыновьями. Ибо живет их жизнями, не помня своей.       Ибо не помнит ничего, что было до разговора со Старшей, и даже он ощущается как сон, который проспали за него. Ибо знает, как его зовут, знает, что он ангел-хранитель, что он любит своих подопечных, как любят своих детей.       Ибо не знает, были ли у него дети, но знает, как их любить.       Об охотниках он узнает через год и восемь месяцев, когда Шунюан с семьей находится в заповеднике с пандами «Волун» в Сычуаньской провинции, и после продолжительного залипания на неуклюжих медведей взрослые и дети разбредаются по территории парка. Ибо чувствует – человека.       Другого.       Нечеловеческие крики и визги доносятся из бамбуковых зарослей метрах в ста от места, где он стоит, и Ибо видит, как оттуда словно волной выбрасывает людей, но взгляд его цепляется за девушку во всем белом, которая бежит с ребенком на руках и ни разу не спотыкается. Ибо видит другого ангела впервые за все время своего существования.       У него сдавливает грудь от ощущения скорой потери подопечного, но это не Шунюан, Эхуанг или Минж, а тот, имени которого Ибо даже не знает, и он не успевает запаниковать, когда внутри отчетливо щелкает при виде мужчины, бегущем за тем, что с абсолютно потусторонним рыком выкатывается из зарослей.       У Ибо в голове алым пламенем горит одна мысль: «Мое».       Существо, за которым мчится мужчина, выглядит как очень грязная и неестественно быстрая панда, и оно уже наполовину пересекло зону для пикников, теперь направляясь к главному выходу, где сейчас происходило столпотворение. Задним умом Ибо знает, что Шунюан в порядке, и ждет.       Человек что-то выкрикивает и в мгновение ока запрыгает на спину чудовища, вонзая клинок прямо в затылок панды, и Ибо чувствует, как у него пересыхает во рту от страха за человека. Чудовище истошно ревет и со всей силы опрокидывается на спину, пытаясь достать человека и клинок. Ибо бросается к ним, зная только, что его нужно спасти любой – любой – ценой. Ценой жизни своих подопечных.       Панда вскидывает все четыре лапы в воздух, издавая чудовищный вопль, тут же обмякает на земле, придавив собой человека еще сильнее. Ибо несется по мокрой траве, спотыкаясь и соскальзывая, и чувствует, что умрет насовсем, если не успеет.       Вблизи панда выглядит как полусгнивший и полувековой труп очень грязного медведя, и Ибо падает на колени, со всей силы пихая его в бок. Одна рука проваливается в черную плоть, задевая кости, и желудок Ибо едва не выворачивает на существо из-за запаха.       — Твою маааать! – орет он, от отчаяния наваливаясь плечом, а затем всем телом, пытаясь сдвинуть чудовище. Ноги погружаются в грязь и не дают почти никакой поддержки, но Ибо чувствует, что медведь сдвигается под его бешеным напором, и вгоняет стопы глубже для опоры.       Ибо чувствует под собой тепло человеческого тела и не останавливается, пока панда не сдвинута хотя бы наполовину. Он оборачивается, просовывает руки под тушу, обхватывая мужчину за талию и плечи, и рывком тянет на себя.       — Он мой! Мой, тварь! Мое! – вопит Ибо, дергая один раз, второй, третий – и заваливается на бок, когда человек оказывается в его руках, обмякший, как тряпичная кукла.       У Ибо отнимаются руки и ноги, пока он перетаскивает человека подальше, но даже дрожащими от перенапряжения пальцами он может понять, что у человека есть пульс – у Ибо его нет, поэтому спутать характерный ритм на шее ни с чем и ни с чьим нельзя. Он всматривается в лицо человека и тихонько стонет – он так красив, что Ибо едва сдерживается, чтобы не унести его в хижину отца Эхуанг и выхаживать его до скончания мира. Ибо валится рядом на землю и тяжело дышит – от ужаса и подавляющего облегчения в груди. Он не может понять, почему, почему этот человек, почему сейчас, почему он чувствуется по-другому? Почему он чувствуется так, словно он вне всего, что есть на этом свете?       Ибо не сразу реагирует на приближающиеся крики, но после третьего «Чжань-Чжань» понимает, что, видимо, так зовут человека, которого Ибо держит за руку. Липкую и грязную. Родную.       — Я вернусь, – шепчет Ибо, поворачивая голову в сторону человека. Он дышит, и это главное. Он теплее, чем сам Ибо. Он теплее, чем все солнца Вселенной.       Ибо закрывает глаза, когда видит над собой девушку в белом, зовущую его по имени.       Чжосюань – ангел-хранитель охотника Сун Цзияна, который во время охоты на яогуая приказал ей вывести людей из чащи. Она болтает ногами в бассейне, ест мороженое и рассказывает про Сяо Чжаня, про охотников, демонов и духов неупокоенных душ, пока Ибо, чтобы хоть как-то переключиться, отжимается и качает пресс на ледяном и сыром кафеле спорткомлекса в чьих-то спортивках. Ему все равно. Ему очень интересно и жутко оттого, что есть целый мир – другой, подземный, мертвый, злой и несчастный – помимо мира людей и обители ангелов, но Ибо сейчас все равно. Главное – вернуться к своему человеку как можно скорее.       — Он другой, потому что у него нет ангела, – внезапно говорит Чжосюань, и Ибо больно бьется головой об плитку на очередном подходе.       — В каком смысле.        Чжосюань разворачивается к нему всем телом, подбирая под себя ногу.       — В прямом. Поэтому ты чувствуешь его по-другому. Ты, Ибо. Я поспрашивала у других, и говорят, что такое бывает, но очень редко, когда ангел чувствует и находит себе подопечного.       Ибо не хочет говорить ей, что как подопечного он Чжань-Чжаня не ощущает, а скорее как того, ради кого сам Ибо существует в принципе.       — Где его ангел?       — Погибла, защищая его.       Ибо кусает заусенец на большом пальце и лихорадочно думает, где достать больше информации.       — У меня есть его адрес, если хочешь подсмотреть, – говорит Чжосюань и хихикает. – Только не показывайся ему, потому что у него рефлексы… болезненные.       — Рассказывай.       В квартире очень темно, и Ибо невероятно неуютно, но он сжимает кулаки и ровно дышит. Он ангел вот уже почти два года, но от привычки дышать он не может отказаться.       Сяо Чжань спит – Ибо это слышит. Он боится придвинуться ближе и прикоснуться к нему, чтобы не испугать и не разбудить, поэтому Ибо сидит на полу и просто слушает. Сяо Чжань спит очень тихо и почти не ворочается.       У него есть кошка, которая зашипела на Ибо, как только увидела его – то есть когда Ибо бесцеремонно заявился в квартире как раз в тот момент, когда в душе шумела вода, и продолжала шипеть и смотреть на него, пока Сяо Чжань – уставший, бледный, наверняка голодный и мокрый после душа, но живой и невредимый – не утащил ее спать к себе в кровать, на ходу выключая свет.       — Орешек, перестань, там никого нет, – было первым, что Ибо услышал от охотника. Ибо уже откуда-то знал, что Сяо Чжань восхитительно поет.       Ибо не думал дважды – он вообще не думал ни о чем, кроме как о Сяо Чжане и о том, что хочет быть рядом каждую секунду своей полужизни, которая внезапно обрела смысл и цель – любить одного охотника.       Ибо был готов пройти через Диюй сколько потребуется раз и обменять все последующие реинкарнации, чтобы защитить своего человека.       — Нет, – говорит Старшая, как только Ибо встает перед ней.       — Старшая.       — Нет.       — Почему?!       Старшая сцепляет руки за спиной и глубоко вздыхает.       — Причин несколько. Во-первых, у человека может быть только один ангел. Во-вторых…       — У него и будет один – я, – шипит Ибо.       — …во-вторых, – продолжает Старшая, не меняя тона, – он охотник. Охотники ответственны за своих ангелов не меньше, чем ангелы – за своих подопечных.       — Я сам о себе позабочусь.       — Ван Ибо, – говорит Старшая, и Ибо слышит ее голос везде, вокруг себя, в своей голове, в своих надеждах и желаниях, и содрогается от ощущения вторжения. – Охотник Сяо Чжань не защитил своего ангела. Сюань Лу погибла, закрыв его собой, когда он самолично попытался справиться с демоном. То, что Сяо Чжань до сих пор жив и не лишен своих способностей после двух попыток самоубийства и погибшего ангела – воля и дар Неба. Но это не значит, что мы должны и будем ему потакать.       — Потакать, – цедит Ибо сквозь зубы. – Защищать человека, который спасает обычных людей от того, что вы добровольно допускаете и позволяете в мире людей – потакание.       — В его случае потакание – это вседозволенность и ощущение тотальной безопасности.       — Тотальной безопасности?! Я вытащил его из-под трупа панды, которая разорвала бы всех в парке, если бы не он! – у Ибо горит все внутри, и если он не получит в подопечные Сяо Чжаня, Ибо уничтожит Небо.       Старшая смотрит на него абсолютно пустым взглядом, словно его и нет вовсе.       — Ты правда так хочешь его?       — Да.       — Ты сделал свой выбор, Ван Ибо.       Идет проливной ночной дождь, и одежда промокает насквозь едва ли не в ту же секунду. На мосту нет ни машин, ни людей, он огорожен строительной лентой и подлежит сносу. На мосту есть только самоубийца – новый и уже единственный подопечный Ибо, которого он вот-вот потеряет. Рука Ибо соскальзывает с рукава куртки тринадцатилетней беременной девочки, которую выгнали из дома родители из-за позора.       До Сяо Чжаня еще девяносто девять тяжелых.