Диковинка

Несмотря на то, что сейчас как бы не обед, солнце решило светить ещё сильнее, чем обедом, из-за чего Чонгуку, кажется, ещё хуже, чем в спортзале. Он тяжело выдыхает и чувствует, как по виску скатывается капелька пота, падает на и без того мокрый воротник футболки. Все уже где-то на расстоянии ста метров впереди, только один Чон плетётся сзади. Он не учёл, что он совершенно не опытный и как бы нужно было найти другой способ встретиться с Паком, учитывая то, что за все три часа Чимин даже слово не проронил, даже не посмотрел в сторону Чона, тем более он уже отошёл довольно-таки далеко. А ещё Чонгук не учёл, что следовало бы на такую жару взять бутылочку воды. Почему ему об этом не сказали? Время близилось к вечеру, некоторые уже закончили свои ряды и направились домой. Большинство рядов уже опустели, а Чонгук только продвинулся больше середины. Ему уже наплевать на солнце, что сбавило свою жару, наплевать на комаров, которые упрямо сосут кровь, наплевать, в конце концов, на Пака, и Чонгук не замечает, как стройные ножки, которые скрыты за синими шароварами, остановились возле него. Чон поднял уставший взгляд и совсем не ожидал увидеть там Пака, особенно, когда он так по-доброму улыбается и понимающе присаживается на корточки рядом, ловкими движениями срывая клубнику и бросая её в ведро Чонгука. Альфа улыбается лишь уголками губ, но не позволяет пролезть сквозь скважины этого вечера своей гордости. Она сейчас точно лишняя. — Дякую. [Спасибо.] — тихо шепчет альфа и чувствует, как чужое тело замирает, а затем корпус омежъего тела оборачивается куда-то назад, и через секунду маленькие пухлые ручки держат бутылку воды. — Тримай. Я побачив, що у тебе не було` води. Ти напевно цілий день не пив. [Держи. Я заметил, что у тебя не было воды. Ты, наверное, целый день не пил.] — и сердце Чонгука топится, словно мороженное на солнце, превращаясь в лужицу, но, увы, в не сладкую. Добрый. Этот омежка определённо добрый. С каждым разом хочется всё больше узнавать его, ведь что ещё может хранить это невероятное существо. Чонгук бережно берёт бутылочку из маленьких рук, и, только когда прохладная вода касается его горла, Чонгук понимает, насколько сильно он хочет пить. Бутылка осушается вмиг, на что Пак лишь улыбается, и Чонгук было уже хотел обнять, но тот снова отступает. — Ми не настільки близькі, щоб обійматись. [Мы не настолько близки, чтобы обниматься.] Этот омега будто здесь, будто совсем рядом, но на самом деле ещё так далеко, что Чонгук совсем не может его увидеть. Он будто смотрит, будто вот уже видит, но совсем размыто, настолько, что кажется, сколько бы он не настраивал резкость, всё равно бы не увидел. Чонгук понял, только сейчас понял, что не он может украсть сердце Чимина, а только Пак может отдать его Чонгуку и никак по-другому. Только сейчас до него дошла эта истина. Омега сам отдаёт сердце, а не альфа крадёт его. Никогда так не бывает и не было, всего лишь застаревшие строки давней песни, что является лишь домыслом. Он вздыхает и принимается вновь выбирать ягоду, все с поля уже ушли, вечер дал свои знаки, всё темно, почти ничего не видно, и чувствуется лишь чужое дыхание и рваные движения, желающие ускорить процесс. Чимин сейчас должен валяться в своей мягкой постели и наслаждаться десятым сном, но нет, он здесь, сидит с Чонгуком, выбирает ягоду вместо него, хотя альфа уверен, раз у него у самого поясница разрывается, то Паку ещё хуже. Он остался с ним. Почему? Чонгук не из тех людей, которые любят на каждое *существует* цепляться * почему оно существует *, но именно эта сложившаяся ситуация рождает в Чонгуке вопросы, на которые ответов нет совсем. С горем пополам они всё же собирают ягоду и направляются домой уже темной ночью. Чимин по-прежнему молчит, да и вообще по его виду видно, что он ушёл в себя. Вот бы залезть туда и узнать, о чём он сейчас думает, о чём переживает, что хочет сказать, а что утаить, но увы, Чонгуку этого знать не дано, по крайней мере пока. Дома его уже ожидает оставленная бабушкой миска с кашей, которая уже остыла. Чон даже не притрагивался к еде, а просто устало завалился в кровать, оставляя ведро с клубникой на столе.

***

Следующий день наступает для Чонгука слишком неожиданно, быстро и неприятно. Почему неприятно? Ну кому понравится морда кота, которая дышит тебе в щёку с самого утра. Чонгук недовольно сбрасывает кота и закатывается в одеяло, но сон уже утёк сквозь пальцы. Не то чтобы Чонгук был < белоручкой> и не любил пыльной работы, но село — это постоянный труд почти что без отдыха, а Чонгук так жить не привык и не намерен привыкать. Поэтому, когда все идут на поле косить колосок, Чонгук недовольно бурчит и остаётся дома, даже не удосужившись поинтересоваться о том, какой объём работы предстанет перед ними. Через два часа все возвращаются обратно, чему Чонгук удивляется и ищет глазами в толпе Чимина. Тот как всегда идёт позади, ни с кем не общаясь, склонив покорно голову, смиряясь со своим участием. Чонгук вздыхает и направляется к омежке размеренным шагом. Почему-то снова внутри клокочет чувство, непонятное Чонгуку, хочется обнять этого малыша, хочется видеть его улыбку, его счастье, а не только смирённое личико. Хочется, чтобы тот сам проявлял эмоции, так непринуждённо. — Привіт. [Привет] — говорит альфа, когда становиться возле омежки, направляясь вместе с ним. Всё же массивные старые книги в доме бабушки с дедушкой послужили Чонгуку хорошим учебником на досуге, потому он уже может разговаривать на украинском, тем более, что этот язык очень сильно похож на русский. — Привіт. — тихо вздыхает тот, даже не подняв своего взгляда с тропинки на Чонгука. Голос немного дрожит, а руки отнимают сами себя. Удивительно, но Чонгук чувствует каждое изменение в теле, настроении или виде Чимина. Считывает каждую эмоцию, каждое движение, каждый взгляд, сразу анализирует и делает какие-то выводы, возможно не всегда правильные, но выводы. Раньше ни один человек не позволял Чонгуку так много думать, так много изучать кого-то и запоминать, не вызывал чувство обеспокоенности о ком-то, чувство, что сейчас так нагло пожирает Чонгука изнутри. Совесть. За столько лет она проявилась только сейчас, только сейчас начинает травить душу своим существованием, словно змей, а мозоли на руках Пака будто прибавляют яду концентрации. — Устал? Ой, то есть втомився? — и Чонгук не собирается скрывать своё беспокойство, пусть знает. Но у Пака совершенно нет сил, чтобы спорить, чтобы что-то доказывать кому-то или проводить время с Чонгуком, потому что каждая секунда возле него заставляет напрягаться, быть на стороже, а бедное сердце в клетке колотиться как ненормальное. В итоге он просто кивает, а Чонгук уже брови хмурит, пытается собрать все мысли, но те, видимо, решили просто на просто не прийти на встречу, и теперь у Чонгука в голове полная пустота, отчего он не может дальше двигаться. Словно белая стена стала между ними, Чонгуком и Чимином, хотя почему белая? Она такая прозрачная, но из-за неё всё равно ничего не видно, и это бесит. Чонгук вздыхает и подхватывает хрупкое тельце на руки, унося его к себе домой. — Ти куди мене несеш?! [Куда ты меня тащишь?!] — вскрикивает Чимин, заметно оживляясь, или же это просто из-за страха. Чон не уверен, что именно, но всё равно ускоряет шаг, и через несколько минут этот самый крышесносный, великолепный, милый, добрый, отзывчивый, приятный, божественный и на данный момент хмурый Пак Чимин сидит в его комнате на его кровати, и Чонгук сначала совсем забыл зачем принес его сюда. — Ти що робиш? Якщо ти знову щось задумав, таке як зробив з Техьоном, то знай, я мовчати не буду, я буду кричати і не дозволю тобі торкатися мене, навіть не думай! [Ты что творишь? Если ты опять что-то задумал такое, как сделал с Тэхёном, я молчать не буду, я буду кричать и не позволю тебе касаться меня, даже не думай!] — наперёд грозиться Пак и прикрывается руками на уровне груди. Это отношение уже начинает подбешивать Чонгука, неужели все окружающие думают, что Чонгуку нужен только секс, он ведь даже повода ещё не давал для этого. Но ему плевать на всех, если бы не слухи, что распространяются на таких юных мальчишек, как Чимин, хотя и Чон от Пака не далеко убежал. Единственное, что их отличает, так это то, что у Чонгука много опыта жизни, при чём в ужасном мире под названием современность. — Та не бійся ти так. Я тільки масаж тобі зроблю. [Да не бойся ты так. Я тебе только массаж сделаю.] — мягко успокаивает его Чон, и омежка в следующую секунду чувствует, как кровать возле него прогибается и его тело заметно напрягается от близости с альфой. — Масаж? — тихо повторяет Пак, и Чон понимает, что тот, вероятно, и этого не знает, поэтому без промедления кладёт свои руки на чужие плечи. — Мої руки будуть тільки на твоїх плечах. Я обіцяю, що нікуди більше не полізу. [Мои руки будут только на твоих плечах. Я обещаю, что больше никуда не полезу] — а Чимину большего и не надо, чтобы натянуться струной. Он не знает, почему позволяет альфе касаться себя, не знает, почему не идёт навстречу, хотя нет, ответ очевиден — он боится. Никогда с ним такого не было, многие его отталкивали, многие насмехались, поэтому спустя столько лет без контактов с альфой, даже словесного, кроме своего отца, Чимин теряется, пугается и даже не знает, как следует себя вести в таких ситуациях. Крепкие руки начинают то сжимать, то разжимать хрупкие плечи в разных местах, слегка надавливая, и Чимин чуть ли не задыхается от нахлынувших ощущений. Тело невольно начинает расслабляться, и от этого действительно становиться легче на спину. Он прикрывает глаза и выдыхает. — оооо…так… Ось так… Чудесно. [Оооо…да…Вот так… Чудесно…] — подаёт он голос, а Чонгук чувствует, что вряд ли сможет так долго продержаться, ведь Чон-младший уже начинает напоминать о своём существовании, и впервые в жизни Чонгуку хочется скрыть своё состояние.