Гора

«Не отвлекайся», — Такао не может сосредоточиться на своей ци. Вокруг ни души, только водопад перед ним окрапывает россыпью мелких капель лицо. Помогает словить ему дзен. Он не ловится— кэйкоги промокло, прохладно. Тело слегка зыблется, чтобы согреться. Не выходит— холодно, мокро, дыхание не слушается, и не хочется терпеть, потому что будто кидают в тебя горстями только что собранного риса. Неприятно. Не до птиц и не до свежего ароматного воздуха, пропитанного магнолиями, папоротником и ягодами. «Значит, не моё место», — он глубоко вдыхает. —"Нет, не на камне нужно сидеть. Не дорос до него», — и открывает глаза. Их колюче озаряет свет. Пока щурится, взгляд падает на щиколотки. Он не чувствует левую. Приходится сдвинуться, как тут же, будто от иголок, немеют ягодицы. Зубы стискиваются сами собой. … —… лёгкий ветерок неуловим, нужно подходяще встать, сесть… Или даже лечь, чтобы почувствовать. Так я ощущаю то, что не удается другим. — Чонган говорил так, чтобы посмеяться над своей любовью сидеть у окна в жару. Он не любил много ходить. Считал, что в старости может немного отдохнуть от образа жизни синоби. «А я в неопытности могу немного снисходить к своей изнеженности».

***

Позже оказывается— верная мысль. Юнец лежит, свесив ноги в бассейн у скалы. Далеко не ушел— впереди тот же водопад. Потом встанет под поток воды и промоет белую гульку из белых волос по поясницу. А сейчас благостно. Сознание Такао наслаждается чувством собственного тела. Как же прекрасно греет его через листья молодого дубка солнце и дует весенний ветер! Вокруг заливисто поется и стрекочется— он в дзене. Значит, рядом ци. Медленный вдох, и тело расслабляется и наливается теплом. Оно! Сейчас достаточно минуточки так побыть!.. И слышно шаги Кадзу. Он в одних хаяши. Не взял с собой и сверчков, должен же быть тише, если хочет именно этого. Но ничего, он и так самый бесшумный, плавный среди их ровесников. Более плавный, чем любая девчонка! Они дразнят его гейшей за это, а сэнсэй хвалит. «Может, с гейшей ему потом и жить», — и смешно, и ревностно. Сейчас идёт на цыпочках. Переступает сухие ветви магнолий. Не задел. От этого радостно засопел и резко затих. И продолжил двигаться также. — Тебя слышно, — Такао молвит резко и также открывает глаза. — Х-хотел на суши позвать. Придёшь? — сразу говорит поникающая голова с распущенными волосами. Щеки рдеют, глаза мечутся, уголки губ смущенно вздымаются.— Я сам сделаю. —Вечером? —Да.

***

За все эти годы их дружба закрепилась и углубилась, как корни развесистого дуба, что укрывал Такао от жаркого солнца. Тот стоит на окраине их деревни, недалеко от водопада, у горы. Почти все молодцы и красавицы нашли своё место там. Кроме Кадзу и ещё некоторых юнцов. Дерево уже не росток, а так близко к горе, будто из неё и растёт. Но один корешок будто впивается в камень, ищет ему нужное. Хоть молодой, да дуб крепкий. Дедушка Чонган со своими друзьями наведывают его. Говорят, с каждым днём всё твёрже. Они любуются им и нашими отроками. Часто Кадзу ожидает Такао там. Там ловит он рыбу, читает, гуляет и молча сидит. И там же Чонган диву даётся. И остаётся не доволен, насколько дуб сжился с горой, а Кадзу близок к Такао. Первый в мягкой, нежной земле-матери должен расти — там ему место. В тепле он нуждается, каким бы ражим не был и не казался. Гора для настырных. Для тех, для кого она создана. Для чего её холодность — родное тепло, каменность — нежность. Второй… Непонятно, почему, волнуется за него. Перерастут мальчишки. Друзьями близкими станут. Может, поможет Такао увидеть радость сквозь непроглядное горе. Непроглядное от того, что оградило оно юношу панцирем, стало его частью — так долго в нём Такао живет. Кадзу другой. Открытый. Чонган убрал руку от заскорузлый коры. Коснулся пальцами рельефа. Тяжело выдохнул от дум про парней. «Усохнет?»

***

Уже поздно для соловья. А он только начал себя проявлять. Уже поздно и для их ужина. А они только берут палочки в пальцы. Суши получились на славу. Такао не верит, что их сделал Кадзу сам. — Почему? — взгляд карих глаз пронизывает. Малец задет. В силу пубертата его движения поспешны, бледные руки трясутся. — Потому что вкусно. Разговор не шёл. Торопились взгляды. «Вот бы не столкнуться». — Я нашёл у отца кое-что… — Кадзу снова смотрит на Такао, мягко, покорно, украдкой, как восемь раз до этого. Что же? Не для посторонних было — не сказал бы — Так показывай, — любая искорка от Такао холодна, и всё же заметна. Он— зимний ветер, что несёт снежинки в ту сторону, куда хочет. Если бы не хотел — не делал. Малиновые губы двинула радость. Мальчишка поднялся. — Подожди немного, — и ушёл в другую комнату. Ждать пришлось не долго. Кадзу притащил чуть отпитую бутыль и сел рядом с Такао. Налил в чашки из-под чая. — Пей! Пей сколько хочешь! — душа щедра. Улыбка детская. Что это? Вино? Саке? Почему? Впервые за ужин Такао прямо смотрит ему в глаза. Взгляд первого холодный, изучающий, задаёт разные вопросы. У Кадзу понемногу пропадает улыбка. Занервничал. — Ты чего? — голос черноволосого дрогнул. Не будет Такао его смущать. Он глубоко вздохнул и выпалил: — Ничего, до дна! — поднёс к губам чашку. — Да! — подхватил Кадзу и сделал большой глоток.

***

Они выпили половину. Отругает Кадзу его отец, знал бы парень как. А ему сейчас не до этого. Он лежит на беловолосом и мнет его щеки. — Зачем? — Такао опять глядит в упор, но менее твёрдо. Сердце нашего иня куда-то бежит, разбегается. И так, как делал это он сам, когда вторая чашка напитка опустела. И Такао тоже. До этого юнцы пытались подняться с пола, опрокинули палочки, а Кадзу даже разбил свою тарелку — опьянел сильнее.У парней впервые кружилась голова. С такими ощущениями они пытались ходить, смеялись, притворялись гейшами-танцовщицами. Их станы крепки, танец немного неуклюж, но у Такао выходит лучше. Беловолосый рад и впервые смеётся. А Кадзу впервые это увидел.«Такао такой завораживающий», — смех, словно пух, родился от этой мысли. Кадзу резко дёрнул головой, порвал резинку для волос. Чёрные пряди упали на глаза. Из-за них и оступился. Очнулся на Такао.Теперь черноволосый смотрит в упор. Утопает в тумане синих глаз и, словно утопающий — берега, касается губ. Жадно, долгожданно. Сейчас Кадзу пьянее, чем после вина.