Гора

— Ты будешь выступать! В тот день будто все сговорились — дождь прошёл ещё в обед, своё задание как синоби кухарка закончила раньше, а отец Такао приехал ещё утром. Оставалось готовиться к празднику. Юные синоби шестнадцати лет разошлись по группам повторять движения их номеров. Девушки, которые не выступали, помогали женщинам с блюдами для трапез. Мужчины готовили площадь к празднованию, и Такао хотел присоединиться к ним. Но нет. Отец был против. В гневе Сондзу был тоже красив. Юнцу даже казалось, что более чем обычно. У мужчины тоже были длинные волосы, каштановые, с небольшим пучком чуть выше затылка. Одежды выделяли его из клана — они шёлковые, почти невесомые, нежноголубые, с вышитыми синими лисами обволакивают его крепкое тело, выделяют длинную шею. Такао напряг брови: — Матушка так бы не сказала, — «она бы послушала и не заставляла делать то, что не вышло у неё». Да, в своё время мужчина не представлял команду юношей в этот праздник, хотя очень хотел. Его отец настаивал на большей тренировке его ума, обосновываясь тем, что он единственный сын, который должен стать в будущем главой клана. А у деда Такао стать им не получилось. Сондзу поник и положил ладонь на плечо сыну, немного сжал. — Я знаю. Прости, — пауза. Отец повернулся спиной к сыну и продолжил: — Я всего лишь хочу, чтобы ты проявился полностью, без остатка. — Это ты прости. Я не буду это делать.

***

Праздник гуляли настолько громко, что музыка и крики настойчиво касались ушей беловолосого. Он сидел под водопадом, горная вода не давала раскрыться внутренним глазам и не смывала смятение. Минуты назад Такао был уверен в правильности своих слов, сказанных отцу, а теперь в его душу без спросу ворвалось сомнение, даже не постучав. Оно его вечный спутник, одно из немногих пятен чистого ментального тела. Юноша уже вылезал из бассейна. Послышались мягкие шаги и потрескивание веток. И голос: — Почему ты здесь, не с нами?

***

Они говорили о многом, опустив ноги в воду: почему один не на празднике, как было бы здорово, если бы Такао сыграл на тямисене, а Кадзу под него танцевал, как обычно после тренировок, как хорошо звёздное небо и с чего глава клана ненастоящий к сыну; а о том, почему другой ушёл с торжества, оба молчат. Кадзу смешно шутит. С его смехом зажигается такой редкий огонёк во тьме зрачков Такао, прямая линия губ становится сладостной дугой для Кадзу. На душе у обоих праздник, и пышнее, чем сегодня в деревне. Он замечал это, но только теперь признаёт. Такао смеётся и вспоминает, как с Кадзу он заливисто смеялся до этого и как тот смешил только его. Теперь понятно, почему его друг покинул празднование. А младший синоби уже заправляет выбившуюся прядку из пучка белых волос за ухо, еле касаясь кожи. Он льёт нежность и несмелый интерес, сочащиеся из глаз, ведёт холодным пальцем по щеке к уголка рта. — Смеешься. Красивый, — он выдает это тихим голосом, неотрывно глядя на бледно-кремовые губы. Такао зачарован. Бледный свет луны ложится на точёные скулы, бездны зрачков и тонкую шею, покрывает их тонкой вуалью, манит. Кадзу валит парня на землю, теперь смотрит сверху, всё также, без напора, но резко накрывает его губы своими и чувствует, как на его спину ложатся руки и начинают гладить. Аккуратно на шее Такао появляется пятно, не ментальное. А может, уже и такое, Такао не знает. Хотя, наверное, от него полностью клеймом не станет. Снова обдаёт губы жаром, ароматным, как жасминовый чай. Торса касаются прохладные руки — Кадзу снял пояс и отрывается от поцелуя. — Ты прекрасен, — оглядел, словно укиё-э. Всё, пах полностью залит расплавленным железом, оно льётся через край, разливается горячо по всему телу, заставляет сердце бежать. Странно, ведь не хочется. Он касается рук темноволосого, гладит. Они, что тогда помогали ему подняться с земли в первую встречу, уже не такие тонкие. — Щекотно! — от неожиданности Кадзу садится на лобок. Стон. — Дай я попробую! И он приподнимается, хватает темноволосого за спину, жадно неумело целует, используя язык. Каждое касание отзывается в Кадзу стуком сердца. Каждый засос на груди побуждает расти цветы из порванного капилляра и мест, где он касался. Кадзу краснеет и приоткрывает рот с трепетом в глазах. Какое же влияние он над ним имеет! Да, такой особенный для Такао Кадзу, как и он для него. Он с интересом испробовал на ощупь соски, стальные кубики пресса, крепкие линии талии, сильные плечи, нежную кожу бедер, как шёлк, и всё с замиранием сердца. Беловолосый уже не знает, что делать. — Укуси. — Где? — Где хочешь… Такао закатывает его штанину и легонько кусает за внутреннюю сторону бедра. — Не так! И снова Кадзу сверху. Он ласкает языком его уверенно, с небольшой дикостью, слишком крепко сжимая запястья. Медленно стискивает зубами маленький бугорочек ноги близко к паху. Такао снова стонет, задирая подбородок, в животе бабочки. — Что же дальше? — шепчет он, зазывая продолжать, не останавливаться. Ведь что может быть еще сладостнее? — А дальше… Кадзу слезает с беловолосого и достает из кармана флягу с ладонь. — Что это? — Удивишься. Кадзу, как и в первый раз, застал Такао в момент, когда он касался сидящее глубоко в нём живое. — Ты знаешь, что делают все самураи с их учениками, начинающим свой путь? — Нет. — Они… — темноволосый смущается. Нерешаясь заговорить, он раздвигает ноги лежащего и, придерживая за ягодицы, ложится на него, будто уже вошёл, слегка двигается. Видно, с предвкушением. — Ты хочешь этого? — он смотрит на него с широко раскрытыми глазами, ожидая ответа. Такао удивлен, он не знает, что сказать. А может, знает: — Это обязательно? — Если хочешь новых высот, то да. Такао снова не знает, что сказать. Он любил высоты новых деревьев, по которым лазил, любил ментальные высоты дзена, которые исследовал, когда медитировал, новые высоты музыки, что несли его мягко, словно в воздушном корабле по просторам, а также любил новые высоты гор, что ограждали деревню от внешнего мира. К слову о горах, а точнее о камне, который называется горой. Не зря его так нарёк Чонган, но кое-что он не видел. Под пластом камня, что образовался после смерти матушки, новых высот мог достичь росток, что прорезался из земли, которая изначально была в Такао. Она тёплая, полна того, что могло дать видимую и невидимую жизнь. Как и тогда, ей не давал прорезаться слой ненастоящего юноши. У него два пути. Быть или не быть. И он выберет… — Я… пока не знаю. Кадзу немного поник, отвёл взгляд и слез с юноши. — Два дня, — смотрит с мокрыми глазами, — дай знать, что решишь. Такао глубоко вздыхает и несмело кладёт ладонь темноволосому на щёку. — Хорошо, — сказал он. «Корень дуб пустил. Не отвергнет ли камень его?» — за кустами подумал Чонган.