Гора

— Я согласен! Он стоит на крыльце, держит руку на столбе фонаря. Его взгляд. Черные глаза зацепились, и не отцепятся. — Я согласен, — вновь роняет с губ. Как булыжники с обрыва. Они упадут, уже придавили Кадзу, не может сдвинуться с места. Такао это видит по его лицу. Оно впечатлено напором, глаза широко раскрыты. Камень горы рушится? Улыбка. — Идём, — берёт его за руку и вместе с ним переступает порог своего дома. На улице ночь, на небосводе звёзды. Они всё скроют, послужат юношам одеялом и покровителями пылающих сердец. Цикады же отвлекут народ своими трелями, не дадут и мысли о столь трепетном соединении, а если они и будут, — ветер унесёт. Сейчас отрокам всё покровительствует. Кадзу развязал его синий пояс, сбросил его кимоно. Он делал это медленно, не отрывая взгляда от синих глаз. Такао остался в нижних одеждах и вот уже тянет руку к щеке черноволосого. Нет. Ему мало. Парень притягивает его лицо к себе за щеки, касается лбом лба. Вдыхает запах Кадзу. А Кадзу — его. Руки младшего притянули возлюбленного к себе за талию, гладят, касаясь пальцами, по спине. Они сейчас простоволосые. Пока нагие только душой. Такао уже развязал узел на пояснице того, кого целует. Снял с плеч одеяние. Теперь не только он в нижних одеждах. Они прерывисто дышали, когда целовались, набирая скорость. Хотя парни делали это не жадно, забыв, что есть время и можно торопиться. Теплый приглушённый свет мягко ласкал кожу. Она нежная у обоих, мягкая. Дом принял беловолосого, и оружие на полках и стенах уже и не источало угрозы. Кадзу целует шею, обсасывает, покусывает. Обоим горячо. Лишь бы сердце не выпрыгнуло… Первый приглушённый стон вырывается из гортани. Беловолосого берут за плечи и касаются поочередно пальцами и губами его ключиц, груди и сосков. Сначала сминают между губ, мягко прикусывают, потом засосав, и резко сдавливают между зубами, и после играют кончиком языка. Снова стон. Жарко. Невозможно просто стоять и принимать ласку. Ноги подкашиваются, а тело дрожит. Он не осознаёт, как схватился за крепкую шею. Живот пронизывает спазм, и в паху наливается кровь. Кадзу чувствует, как в его низ пресса опирается член Такао. Он касается пальцем его головки и размазывает по ней предъэкулят, массирует. — Где ты этому научился? — спрашивает Такао со сбитым дыханием. «Явно же подготовился и ещё тогда, возле водопада!» — думает он и понимает, что сам-то не знает, что делать, и до этого всё время перемещал ладони по спине партнёра. Ему неловко. Кадзу прерывается и смотрит в глаза. — Азуми с Сатошей так ласкались на складе оружия. Я и подсмотрел, — бесстыдник. И улыбается хитро. — Тогда и меня научи. Теперь Кадзу зарывается рукой в белые волосы, опрокидывает голову назад и очень быстро дышит, срываясь на горловой стон. А Такао всего лишь водит пальцами по его коже аккуратных плеч, словно с картин европейских художников, что привез отец семь лет назад, резко очерчивает края рёбер, параллельно распробывает мысль, что тело этого юноши с горящими глазами писали б художники. Кисти не отводились бы дальше палитры с красками, которую держали б в другой руке рядом, чтоб не перекрывать поток вдохновения, как делал бы это отец Такао, когда рисовал. Он привёз ещё с другого континента с несколько десятков холстов, две палитры — для него и сына — и прочие принадлежности. Но Такао не решался прикоснуться к живописи, а Сондзу, хоть и не каждый вечер предавался искусству, но делал это забыв о мире, себе и остальных. Даже о своей покойной уже как 8 лет жене. А может, только всё, что от неё осталось, — образ, воспоминания и чувства — единственные сопровождали его в новом ремесле. И Такао теперь думает, что не отказался бы играть с красками, зная, что играл бы с тенью и светом крепкого тела Кадзу на холсте. Слышный вдох вырывает его из пучины мыслей, когда он сжимает бедра юнца. «Да чего скромничать?». Беловолосый садится себе на колени, касаясь носом промежности, ведомый руками черноволосого, послушно кладет ладони на таз, касаясь пальцами упругих ягодиц, и начинает мокро целовать внутренние стороны. — Такао, ах, ах… кусай, посасывай… Что ж, далеко зашли Сатоши и Азуми. Такао приближается к губам и целует их. Его пальцы перемещаются на талию, сжимают её. — Кадзу, так приятно? — он неосознанно шепчет. А тело Кадзу мгновенно реагирует, томное «м-м-м» произносится близко у уха ласкающего, а руки крепко сжимают спину. Не выдерживают, хотят большего. Кадзу хватает его за руку и валит на футон, сам нависает над Такао. — Теперь доверься мне. «Я давно… Когда ты со мной заговорил». — Такао не решился это сказать. Подготовка к соитию непривычна. Ещё страннее, когда Кадзу входит и начинает двигаться. Но ноги сами обхватили его поясницу, чтоб было легче поддаваться вперёд, руки без ведома держатся за спину. Сейчас не существует ничего, кроме этого приятного чувства, тяжёлого дыхания, тихих стонов и засосов на надплечье, что теперь оставляет Такао. И мыслей о том, кто сейчас жадно двигается в его теле, хоть и средним темпом. Они действительно сейчас переступили невидимую грань. И даже если позже выяснится, что Кадзу насытился им вдосталь, этот узел, что они завязали, всё равно сделал между ними нить короче, как и узелки помельче до этого. И каждый раз, когда они пересекутся взглядом, она натянется, дрогнет, и сердце забьется чаще, ощутимей, и глаза отведутся. Хотя бы у Такао. Первая волна прошлась по всему телу. Черноволосый тоже на пределе. Приближается к губам и целует, играясь языком. Настойчиво ищет ладонь, находит и переплетает их пальцы. Оргазм они встречают почти что вместе. Такао высоко стонет и будто с отчаянием прижимает Кадзу себе. Через несколько толчков второй ещё крепче сжимает его ладонь и кончает внутрь. Они смотрят друг другу в глаза. У обоих розоватые щеки. Находят смелость только для улыбки. Кадзу кладет голову на грудь и обнимает Такао за шею. Спина черноволосого мокрая, но не менее красивая. Хорошо, что не поцарапал её от страсти. Или от боли, что, может, больше он не коснется этой кожи. Такао имеет право надеяться, что душа переполнилась тогда чувствами, ближе к любви. А сейчас они обнимаются, укрытые лёгким одеялом и небосводом, где, может, когда-то взойдёт солнце для горы, на которой нашел свой покой дуб.