Да, человек смертен, но это было бы ещё полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чём фокус! (с)

Тенегрив нёсся так, словно они пытались убежать от дракона времени, перемахивая через глубокие ручьи и опасно оступаясь на камнях. Мимо проносились редкие рощицы, цветочные поля, далёкие виноградники, умытые золотом закатного солнца. В ушах Лашанса свистел ветер, давно сбивший с него капюшон, в глаза так и норовила попасть пыль, ветки будто пытались расцарапать ему лицо, а в груди нестерпимо жгло. — Постой, друг, — потянул он Тенегрива за поводья, сжимая коленями его бока. — Подожди. Люсьен спешился и прислонился плечом к ближайшему дереву, переводя дыхание: боль накатывала волнами, идя из центра груди, отдаваясь в левом плече, перетекая от этого же плеча к запястью. Боль карабкалась по левой ключице выше, к шее, эхом отозвавшись даже, кажется, в челюсти. — Какого скампа, — тяжело выдохнул Лашанс, когда боль утихла, втянув свои щупальца обратно в грудину, свернувшись под лопаткой. Тенегрив глухо заржал, видимо, отвечая, какого именно скампа. Люсьен привычно кивнул ему, снова забираясь в седло. — Да, ты прав, надо бы мне отдыхать чаще. Но ничего, вот доберёмся до дома — и поем нормально, и высплюсь. Клянусь Ситисом, сегодня я запру дверь заклинанием. Фыркнув будто бы насмешливо, Тенегрив снова начал набирать скорость: до Чейдинхола оставалось не больше часа пути. Очива, как всегда, встретила Люсьена радостным возгласом, торопливо подходя и заглядывая ему в лицо. Улыбка её сменилась обеспокоенностью во взгляде, она протянула ладонь и легко сжала его плечо. — С тобой вс-сё в порядке, нас-ставник? — негромко спросила она, подмечая глубокие тени, залегшие под глазами Лашанса, бледность бескровных губ, посеревшую кожу лица. — Ты выглядиш-шь болезненно. — Всё хорошо, дитя, с долгой дороги мне требуется только крепкий сон. Не стоит беспокоиться, сестра, — Люсьен, превозмогая очередной приступ боли от жжения в груди, улыбнулся Очиве и прошёл дальше, к своему счастью больше никого не встретив. Первым делом действительно заперев дверь за своей спиной, он устало привалился к стене, опуская голову. Дышать было тяжело, в левую руку снова просачивалась боль, будто ядовитые змейки ползли по его венам. Утерев со лба холодный пот, он всё-таки снял робу и прямо в обуви и броне свернулся на застеленной кровати. Голова кружилась, прибавляя к общей картине недомогания лёгкую тошноту. Под лопаткой жгло всё сильнее, словно там разгорался огненный шар, угрожая спалить в пламени боли всё внутри. «Просто устал», — подумал Люсьен, закрывая глаза, чтобы не смотреть на покачивающуюся перед его глазами комнату. Он всегда умел терпеть боль, с самого детства: Вальтиери был требовательным и жёстким наставником, впрочем, никогда не переходя грань. Но сейчас эта боль была почти нестерпима, и Лашанс прикусил собственные пальцы, чтобы сдержать предательский болезненный стон. В груди пекло всё сильнее, волнообразно, жар всё нарастал, пока эта звезда внутри него не лопнула, погаснув тлеющими осколками агонии в его ослепших глазах. — Спикер? — Очива стучала в комнату уже добрую четверть часа: она никого не подпускала к двери всю ночь и всё утро, но теперь её одолевала тревога. — Люс-сьен, всё ли хорош-шо? Заклинание снял М’Радж-Дар, и только тогда она смогла попасть в комнату, увидеть неподвижное тело Лашанса, замершее на кровати в позе эмбриона — напрасно он пытался унять боль. С потерей своего Спикера это Убежище потеряло не только руководителя, но и верного, любящего брата: и по щекам Очивы катились крупные слёзы, хотя она не позволяла себе даже всхлипнуть. Ей казалось, что Люсьен бы это не одобрил. Впрочем, из Пустоты он всё равно всё видит — и будет присматривать за своей Семьёй.