Твоё имя на моём запястье

Утро встретило Есенина с головной болью и тошнотой. Вчера с количеством алкоголя он всё же переборщил, впрочем, как и всегда. Неприятный вкус во рту и гул в голове не давали мыслям настроиться на нужный лад. Кое-как подняв своё тело в сидячее положение, Есенин оглянул его на предмет повреждений. Синяки на ногах, царапины и кровоподтёки на локтях и коленях. Встав на холодный пол босыми ногами, Сергей оглянулся по сторонам. Квартира была его, вот только как попал он в неё или что либо ещё, парень не помнил. Поднявшись с кровати, Есенин направился на кухню. Сухость в горле слишком сильно давала о себе знать. Войдя в кухню, взгляд Есенина сразу заприметил Маяковского, который, сидя за столом, пил кофе и читал книгу, при этом сохраняя спокойный и непоколебимый вид. — Владимир? Вы что тут делаете? — удивлённо распахнув глаза, спросил имажинист. — Я? Ну вот, кофе пью, книгу читаю. А я как погляжу, вы со вчерашнего дня мало что помните. — Сказал футурист, сделав глоток кофе. — О чём вы вообще? Я ничего не понимаю, — ответил Есенин, зашипев и схватившись за голову, которая напомнила о вчерашнем вечере острой болью в области висков. Исподлобья взглянув на свою родственную душу, Маяковский протянул имажинисту кувшин с водой. Недолго думая, Сергей забрал посудину из рук футуриста и утолил свою жажду, хорошенько хлебнув воды из кувшина. Кое-как перебив неприятную сухость во рту, Есенин вытер рот рукавом, и, поставив кувшин обратно на стол, плюхнулся на стул, который стоял рядом. Затем последний поэт деревни вопросительно посмотрел на своего «товарища». — Надеюсь, вы мне поведаете о моих вчерашних приключениях, — попросил Сергей, удобнее устраиваясь на стульчике. — Ох, конечно, товарищ Есенин. Я вам всё расскажу, — ответил футурист, убирая книгу. — И начну я, пожалуй, с того, что попрошу вас раскрыть свои глаза, и, наконец, взглянуть на своё запястье. На несколько секунд Сергей опешил, а затем, одёрнув рукав рубашки, взглянул на свою левую руку. Глаза поэта расширились пуще прежнего, когда он увидел на своём запястье аккуратно выведенную надпись «В. В. Маяковский». — Твою мать, — выругался имажинист. — Это что, выходит, мы с вами… Родственные души? — испуганно переводя взгляд то на Маяковского, то на руку, спросил дрожащим голосом Есенин. — Выходит, что так — ответил Владимир, пытаясь быть как можно спокойнее. — Да нет. Не может быть. Это не правда, — начал отрицать поэт, сжимая своё запястье. — Это невозможно, Володь, мы же столько знакомы, так часто виделись. Не может быть, чтобы мы. Мы к коже друг друга никогда не прикасались. Даже случайно. Нет. Это какая-то ошибка. Голос Есенина дрожал, а к горлу все ближе и ближе подступал ком. Парень был в шаге от нервного срыва. Казалось, что ещё немного, и весь мир перевернётся с ног на голову, или просто взорвётся. — Это абсурд. С этим я согласен. Но ничего не попишешь, остаётся лишь решать, что с этим делать дальше, — Владимир как мог сохранял непоколебимость, но это давалось ему с огромным трудом. Маяковский когда-то хотел найти соулмейта, зажить счастливой жизнью вместе с ним, но чем старше он становился, тем меньше ему казалось это возможным или нужным. Особой надобности футурист в этом не видел, а с возрастом это перестало казаться необходимым. Многие ведь не встречают своих соулмейтов за всю жизнь, многие не живут вместе даже после встречи. Если ли бы не ситуация с Лилей и душевные терзания, Владимир просто бы предпочёл проигнорировать факт того, что Сергей Есенин — его судьба. Но он слишком устал. От Лили, Осипа, быть третьим лишним, он устал от ноющей боли в груди. Слишком устал. Поэтому Владимир увидел в Есенине соломинку, ниточку, которая помогла бы ему выпутаться из этих пут невзаимности. Только из-за этого Маяковский здесь. Сидит в доме Сергея, смотрит на его озадаченный вид, и пытается найти решение. — Я не знаю, как на это отреагировать, и что по этому поводу думаешь ты, — начал футурист, — Но ты — мой соулмейт, а я твой. И что делать дальше, я не знаю, но это нужно как-то решить. — И что ты предлагаешь? — непонимающе глядя на собеседника, спросил Сергей. — Я не знаю, правда. Но, возможно, просто ради интереса, — осторожно и размеренно говорил брюнет, постукивая пальцем по столу. — Мы бы могли попробовать… — Что попробовать, Володь?! — истерично спросил имажинист. Сергей понимал, к чему клонит старший, но одни мысли, что они могли бы быть вместе, он отгонял от себя, словно смертельную отраву. Это казалось невозможным, неправильным, просто чем-то за гранью понимания имажиниста. Бесспорно, у Есенина был опыт с мужчинами, но Маяковский являлся кем-то другим. Тем, с кем Сергей никогда не смог бы представить себя рядом. Но, как и Владимир, Есенин был в отчаянии. А именно в моменты безысходности люди цепляются за любые возможные нити. И Сергей не был исключением. — Знаешь, а впрочем, — спустя несколько минут молчания и обдумываний, начал имажинист, глядя в глаза собеседнику. — Мы и правду могли бы попробовать