Твоё имя на моём запястье

Солнечные лучи неприятно светили, пробивались даже через закрытые глаза. Свежий воздух проникал сквозь приоткрытую форточку в комнату, где досыпал свои последние минуты перед пробуждением Есенин. Перевернувшись на другой бок, Сергей с умирающим стоном предпринял попытку открыть глаза. Голова, как и после каждой попойки гудела, а тяжесть в теле не позволяла подняться. Про себя поэт подумал, что Маяковский все-таки прав, и стоит завязывать с алкоголем. Полежав ещё какое-то время, имажинист решил, что пора вставать. Всё тело ломило, а во рту был неприятный привкус сухости, который хотелось залить литрами воды. В то время, пока Есенин со всех сил пытался поднять своё обессиленное после вчерашней попойки тело, в комнату вошёл Маяковский. Он своим привычным строгим взглядом оглядел Сергея. — Доброе утро, товарищ Есенин, — с нотками издёвки проговорил старший. — Как самочувствие? Ты, видно, себя прекрасно чувствуешь. Владимир подошёл ближе к кровати имажиниста и протянул ему стакан воды. Блондин с благодарностью в глазах принял из рук футуриста столь желанный на данный момент напиток.  — Ох, Володь, мог уже и без издёвок, а за воду спасибо, — опустошая стакан, пробормотал младший. — Я яичницу приготовил, будешь? — Спрашиваешь ещё. Кивнув головой, футурист направился на кухню, и, недолго думая, Есенин пошёл вслед за ним. Сергей уселся за стол, наблюдая за тем, как старший накладывает в его тарелку слегка пригоревшую яичницу. Улыбнувшись, имажинист опёрся головой о руку, и с некой нежностью во взгляде посмотрел на Маяковского. — Чего лыбишься, Есенин? — посмотрев в глаза блондину, спросил Владимир, убирая пустую сковородку на другой стол. — Да нет, ничего, — после короткой паузы, поэт продолжил. — Просто подумал, что мне уютно. — Уютно? — Да, мне уютно рядом с тобой. Более фраз не последовало, поэты молча продолжили свою трапезу.

***

Уже как неделю поэты живут под одной крышей. Сперва Маяковский хотел съехать в другую квартиру, но Есенин был категорично против, заявив, что к этим апартаментам он привязался душой. На данное заявление имажиниста брюнет лишь закатил глаза и согласился остаться, при условии, что он всё же купит ещё одну кровать, ведь спина не каменная, по утрам болит. Жизнь с Маяковским оказалась на удивление спокойной, даже временами интересной. Есть за одним столом, спать в одной комнате, общаться на разные темы было весьма приятно. Даже глупые ссоры по поводу литературы и ситуации в стране, что случались достаточно часто, нравились Есенину. С Владимиром всё было просто, не то, что с женщинами. Порою слишком умиротворённо чувствовал себя «последний поэт деревни» в присутствии этой «бесчувственной глыбы». Временами Есенин ловил себя на мысли, что у них могло бы получиться быть вместе. В один из вечеров Есенин пытался написать хоть что-то, в то время, как Маяковский ушёл по своим делам, о которых не поведал Сергею. Как бы поэт не старался, строки упорно не складывались и не рифмовались. Уже потеряв какую-либо надежду на то, чтобы написать хоть что-то годное, имажинист смял лист бумаги и кинул его в угол комнаты, где уже пылились и остальные неудавшиеся произведения. Откинувшись назад на спинку стульчика, парень по привычке уставился в потолок. Голова ещё немного гудела после всех его попоек, но уже было легче, чем несколько дней назад. Закрыв глаза, Есенин погрузился в воспоминания о прошлом. В голове сразу всплыли образы семьи, жён, друзей и поэтов. Его ночные похождения, скандалы, драки и тревожащие душу литературные вечера, на которых он так любил присутствовать. Затем в голове промелькнул образ Владимира. Их споры, препинания и литературные поединки. Их в некоторых местах наигранная ненависть и переигранное отвращение. Сергей вспомнил, как футурист громко читал свои стихи, поднимаясь на сцену и окидывая толпу прожигающим взглядом, которым мог смотреть только он. Как нагло усмехался и потешался над имажинистом. Карие, отчасти цыганские глаза, которые чуть заметно загорались новыми идеями и гасли при неудачах. Этот человек, враг имажинизма и первый поэт революции. Который, казалось, так сильно отличается от Есенина, был его судьбой. Его родственной душой. Воспоминания о Маяковском заставили уголки губ Сергея расплыться в лёгкой улыбке. На душе стало спокойно, уютно. Хоть Есенин и плохо помнил свои нетрезвые действия по отношению к Маяковскому, зато за одну неделю совместного проживания всё сознание Есенина перевернулось с ног на голову. Он увидел Владимира с другой стороны, временами заботливого, честного, рассудительного. Прошла всего неделя, это ведь так мало для того, чтобы осознать твой ли это человек, но и слишком много для того, чтобы хоть немного не понимать. Паранойя преследования немного отходила на задний план, а депрессия слегка отпускала сознание поэта. Внезапно до его слуха донёсся щелчок открывшейся входной двери. Сергей сразу догадался, что это, должно быть, Маяковский. Посидев пару минут, прислушиваясь к звукам копошения в коридоре, а затем услышав шаги приближения к комнате, Есенин открыл глаза. Его взор сразу устремился на входящего в комнату Владимира. — Долго ты сегодня, — сказал Сергей, с любопытством уставившись на футуриста. — Где был? — Да так, по делам ходил, — ответил старший, подойдя к столу за которым сидел имажинист и кинув туда книгу. — Анна Каренина? — удивлённо уставился на книгу Есенин. — Да, одна знакомая подарила, — присаживаясь на диван проговорил брюнет. — Читал? — Нет, слышал, но так и не прочёл. Есенин взял книгу в руки, но, покрутив её в руках и перевернув пару страничек, парень снова положил её на место. Его вниманием сейчас завладело нечто другое. Устремляя свой взгляд на Маяковского, Сергей посмотрел на губы футуриста, внезапно ощутив острое желание узнать, каковы они на вкус. За всё проведенное вместе время, имажинист впервые захотел поцеловать Маяковского. А, как известно, Есенин часто идёт на поводу своих желаний. Встав со стола, Сергей подошёл к мирно сидящему Владимиру, и, коснувшись рукой его щеки, проговорил:  — Я думаю, ты не будешь против, если я тебя поцелую, — сказал имажинист, наклоняясь ближе к лицу Владимира. Старший, ничего не успев ответить, ощутил, как губы Есенина накрывают его. Неуверенный и слегка боязливый поцелуй медленно перерастал в более страстный. Уста Сергея были мягкими, нижняя губа более пухлой, и целовался он слишком хорошо. Оторвавшись от губ старшего, имажинист с немым вопросом в глазах посмотрел на Маяковского, пытаясь понять его чувства. В глазах Владимира виднелся огонь, который словно только начал разгораться, и вскоре сожжёт всё дотла. — Могу ли я… — начал Есенин, глядя на футуриста. Ответа не последовало, вместо него Маяковский прильнул к губам Сергея своими, и, обхватив талию, приблизил его к себе, усаживая на колени. В этот раз поцелуй был дольше и горячее. Ни один из поэтов не знал, что будет после него, но оба понимали, что как раньше уже не будет. Сердца обоих сделали кульбит и стучали в бешеном ритме, а надпись на руке приятно отдавала теплом.