Твоё имя на моём запястье

Быстрые и жаркие поцелуи ласкали тело Есенина. Закрыв глаза, Сергей старался ни о чём не думать, боря в себе чувство отвращения. Раньше поэт без особых трудностей мог изменять своим жёнам, не заботясь о их чувствах. Но сейчас всё было по другому. Он изменял не женщинам, с которыми был скреплён лишь браком, а человеку, с которым был скреплён узами судьбы. Внутри всё ныло от вины и тупой боли. Есенин знал, что Маяковский непременно ощутит его измену. Любой соулмейт ощутит, а всё из-за надписи, что начинает жечь, давая понять, что партнёр не особо верен. Но Сергею только это и нужно было. Заставить футуриста почувствовать боль от измены, ту тупую боль, которую прочувствовал сам имажинист, когда надпись начала отдавать теплом, о которой младший решил промолчать. Боль, которую он ощутил, когда Владимир оскорбил его творчество, хоть это и по-детски. Но это Есенин, он часто поступал глупо и безрассудно. Скорее всего, на такой поступок со стороны имажиниста, Владимир будет зол, а может, наоборот, абсолютно равнодушен. Руки Николая бродили по изгибам тела Сергея, поглаживая бока и спускаясь ниже, к ремню штанов. Языком он проводил от торса и вверх к ключицам, по пути немного останавливаясь и прикусывая бледную нежную кожу. Тело Есенина рефлекторно отвечало на ласки дрожью в коленках и тянущей болью в паху.  — Ты восхитителен, Серёжа, — томным голосом проговорил Клюев, поднимая голову и заглядывая Сергею в глаза. Улыбнувшись, имажинист прильнул к губам Николая, пытаясь изо всех сил подавить ком отвращения, который, словно тысяча котов, скреб сердце. Раньше Сергею никогда не было так мерзко от чужих прикосновений, как сейчас. Но он из последних сил старался игнорировать все эти чувства. Пока Клюев со всей накатившей похотью и страстью целовал Есенина, его руки справлялись с ремнём на штанах блондина. Как только с застёжкой было покончено, Николай, прервав поцелуй, начал медленно спускаться дорожкой поцелуев к паху Сергея. Пальцами, спустив слегка вниз штаны вместе с трусами блондина, Клюев губами коснулся возбужденного члена Есенина. Проведя языком медленно вниз, а затем вверх, он взглянул исподлобья на лицо «любовника». Глаза были закрыты, рот слегка приоткрыт, а брови сведены вместе. Издав короткий стон от накатившего удовольствия, Сергей прикусил нижнюю губу, откинув голову на подушку. Довольно ухмыльнувшись от такой картины, Клюев слегка обхватил головку губами, медленно наблюдая за реакцией Есенина, начал слегка посасывать её. Сжав со всей силы кулаки и до крови закусив губу, имажинист пытался подавить тошноту и чувство полного отвращения внутри себя. Звон в ушах был невыносим, а с каждой секундой продолжать терпеть всё происходившее казалось за пределами сил имажиниста. — Коля, стой, — парень приподнялся на локтях и серьёзно посмотрел на партнёра. — Что случилось? — закончив свои ласки и подняв голову, Клюев недоумённо посмотрел на «друга». — Я сделал что-то не так? — Да. Или нет. Неважно, я не хочу продолжать. Сергей натянул обратно штаны и начал застёгивать ремень, а затем сел на край кровати, ощущая на себе непонимающий взгляд Николая. — Если я сделал что-то не так, просто скажи мне об этом. — Я просто не хочу продолжать, — с накатывающим раздражением проговорил блондин. — Просто уходи. — Серёжа, просто скажи что не так, я исправлюсь, — положив свою руку на плечо Есенина, Клюев потянулся за очередным поцелуем. — Просто уходи! — прокричал Сергей, резко оборачивая голову в бок. Николая задела такая перемена в поведении любовника, но, не подав виду, он встал, застегнул рубашку и вышел из комнаты, напоследок кинув имажинисту: — Знаешь, Серёж, если ты и дальше продолжишь вести себя, как мудак, у тебя больше никого не останется. — Ну и отлично! Можешь проваливать, мне никто не нужен! Цокнув языком и укоризненно посмотрев на друга, Клюев покинул квартиру. Плюхнувшись обратно на кровать и закрыв ладонями лицо, Сергей громко прокричал «Твою ж мать!», и, сжав одну руку в кулак, несколько раз сильно ударил по матрасу. Он сжимал зубы и чувствовал, как по щекам стекают слёзы. Ненависть к себе уже переполнила края чаши, и единственное, о чём сейчас думал имажинист, так это о том, как ему всё осточертело. Пару минут поэт лежал, не шевелясь на кровати, лишь дрожа от гнева и боли внутри. Вытерев рукой слёзы, он поднялся со своего ложа и направился на кухню. Там, в нижнем ящике, у него была припрятана бутылка самогона. Откупорив крышку, не наливая содержимое в рюмку, Сергей начал хлебать алкоголь с горла. Сделав несколько хороших глотков, парень поставил бутылку на стол. Ему срочно нужно было покинуть помещение, глотнуть ртом свежего воздуха и освежить голову. Застегнув рубашку и надев ботинки, поэт, не надевая даже пальто, вышел с квартиры, прихватив с собой бутылку самогона. Спустившись на улицу, Есенин сел на лавку и, запрокинув голову назад, пытался успокоиться и вдохнуть побольше морозного воздуха поздней осени. Сергей понимал: он почти что разрушил своим действием все те отношения, которые строились между ним и Маяковским уже как месяц. От этого было паршиво на душе. Что будет дальше, парень не знал, но ему не привыкать. Он уже давным-давно не видит своего будущего, а тот ярко вспыхнувший лучик надежды загасал. На лицо поэта упало пару снежинок. До декабря оставалась ещё неделя, но, видимо, погода решила усыпать землю белым холодным полотном уже сейчас. Было холодно, всё тело Есенина промерзло и сильно дрожало. Скорее всего, после такого парень сильно заболеет, ведь крепким здоровьем он сильно не отличался, но сейчас ему было все равно, сейчас с ним была только совесть, что сгрызала изнутри. — Решил умереть от холода, Есенин? Услышав до боли знакомый голос, Сергей затрясся пуще прежнего. Он в один момент сел ровно, опустив голову вниз, не осмеливаясь взглянуть на Маяковского. Слишком стыдно было смотреть в глаза родственной душе, которой так подло изменил. Обречённо вздохнув, Владимир снял с себя шарф, и, сев на корточки перед Есениным, повязал его соулмейту на шею для того, чтобы парень окончательно не умер от холода. — Пошли домой, — поднимаясь, сказал Маяковский. Имажинист же в свою очередь молчал, ему было слишком сложно выдавить из себя хоть слово или взглянуть на футуриста. Поняв, что с Есенина вытянуть хоть слово будет крайне проблематично, Владимир раздражённо потёр переносицу. Немного подумав, Маяковский тоже присел рядом на скамейку. Оба погрузились в молчание, раздумывая о своём. Сергей старался из последних сил сдерживать слёзы в то время, как футурист пытался привести свои мысли и чувства в порядок. Почему-то все резко решили, что Маяковский был жутким ревнивцем и собственником. Это порою смешило и самого Владимира: да, он хотел, чтобы его оставалось только его. Он временами мог приревновать и даже вспылить из-за этого, но это случалось крайне редко. Но, в конце концов, человека, который делил женщину с другим мужчиной, нельзя было назвать жутким собственником или ревнивцем. Возможно поэтому сейчас, сидя возле Есенина, зная о его неверности, футуристу было слегка все равно. Нет, конечно, было обидно, но, наверное, Владимир просто уже привык чувствовать эту боль, она не была ему в новинку, ведь он жил с ней на протяжении нескольких лет.  — Я не в обиде, — спустя некоторое время проговорил мужчина. Есенин повернул голову к старшему, удивлённо, посмотрев тому в глаза. — Что? — спросил имажинист, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Мне нет дела до того, с кем ты переспал, — как можно равнодушнее отвечал футурист. — Меня больше интересует, почему остановился, не завершив дело до конца? Есенин был по настоящему шокирован реакцией Владимира. Парень ожидал что угодно, но не полного равнодушия к своей персоне, что, отчасти, даже задело поэта. — Я не смог продолжать. Не выдержал. — Тогда зачем было начинать? — выгнув одну бровь, спросил футурист, глядя на явно расстроенного парня. — Не знаю. Просто захотелось. Я…я не знаю. Прости. Есенин чувствовал, как больно сжимается сердце, а на глаза наворачиваются слёзы. Чёртова совесть слишком сильно давила на него. — Я прощаю, — коротко ответил Маяковский, вставая с лавочки и присаживаясь на корточки перед Сергеем. — Но ты должен знать, что я не хочу больше никого с кем-либо делить. Я устал от этого. Надеюсь, ты меня ясно понял. Владимир смотрел строго, а фраза звучала скорее как приказ, а не просьба. Есенин махнул головой в знак согласия. — В таком случае, я жду того же от тебя, — дрожа от холода, отозвался блондин. И, слегка улыбнувшись, имажинист потянулся к губам мужчины. Лёгкий и мимолётный поцелуй остался на устах Владимира металлическим привкусом крови. Слегка улыбнувшись, футурист добавил: — Считай, договорились? — Считай, договорились, — повторил слова старшего Сергей. — А, и ещё. Если ты вновь назовёшь меня бездарностью, а мои стихи — «ожившим лампадным маслом», — задушу к чёртовой матери. Слегка рассмеявшись, Маяковский оглянулся по сторонам и быстро коснулся замерших губ Есенина. Взяв в свои руки его и, нежно потирая, стараясь согреть, попросил пойти домой.