Твоё имя на моём запястье

Перелистывая одну за другой страницы газеты, Сергей недовольно морщил нос. Он никак не мог найти подходящей вакансии на работу. Всё же совесть не позволяла сидеть на шее футуриста уже второй месяц, пора было найти работу. Деньги за стихи уже почти кончились, а новые его произведения всё никак не печатали. — Что делаешь, Есенин? — входя на кухню, поинтересовался футурист, перебирая в руках пару писем. — Работу ищу, — хмуро проговорил Сергей, перелистнув очередную страницу. — Зачем? Я ведь хорошо зарабатываю, — присаживаясь на стул напротив, Владимир внимательно взглянул на парня. — Не хочу сидеть у тебя на шее больше. Пора и самому поработать. — Да ладно тебе, в этом нет ничего такого. — Перестань, Володь, — Сергей отложил газету вбок, уставившись на стопку писем в руках футуриста. — Для меня что-то есть? Маяковский, внимательно отделив свои телеграммы от Сергеевых, отложив собственные в бок, начал зачитывать, от кого были отосланы письма Есенину. — От Софьи, от Мариенгофа, от Александра Есенина, — проговаривал Маяковский, а затем, наткнувшись на письмо от Клюева, скривился, и, не сказав от кого оно Сергею, смял и выбросил в урну, что стояла неподалёку. — Ну и зачем ты это сделал? — вытаскивая лист, спросил имажинист, неодобрительно глядя на Владимира. Затем, прочитав имя адресата, повторил действия Маяковского. — Теперь понятно. Забрав письма с рук Владимира, парень сразу откинул парочку куда подальше. Достав конверт от отца, Есенин внимательно пробежался глазами по написанному. С каждой прочитанной строкой его брови всё больше хмурились, а настроение стремительно падало. Разбирая свои послания, футурист словно невзначай поинтересовался: — Что пишет? — Да как обычно, жалуется на жизнь, — плюхнувшись на стул, недовольно проговорил Сергей. — Съезжу, пожалуй, в деревню. — Надолго? — На недельку-вторую, — махнув рукой, сказал имажинист, недовольно поморщившись, а затем, с минуты промолчав, широко улыбнулся и, посмотрев на футуриста, проговорил: — А поехали со мной!

***

— Бесчувственная глыба, — бормотал себе под нос Есенин, закидывая вещи на верхнюю полочку. К большому разочарованию Сергея, Маяковский отказался ехать, заявив, что слишком занят, и нечего ему по гостям бродить. Плюхнувшись на нижнюю койку, парень устремил свой взор в окно, наблюдая за быстро сменяющимися видами. Соседкой Есенина была милая девушка на вид лет 20-25. Длинные коричневые волосы, собранные в пучок, выразительная линия скул, и серьезный взгляд. Посмеявшись про себя, Сергей подметил, что данная особа напоминает ему женскую версию Маяковского. Она сидела и читала первый том «Война и мир», при этом выглядев очень сосредоточенной. Раньше бы имажинист без проблем вывел её на беседу. Зачитал ей парочку своих стишков, слегка пофлиртовал и завоевал бы сердце этой прекрасной дамы, скоротав поездку за более приятным занятием. Но он изменился. Перестал видеть смысл во мимолётном флирте и беспорядочных связях. Ему хотелось как-то загладить ту оплошность с Клюевым перед Владимиром. Поэтому любые симпатии к другим людям старался в себе блокировать.

***

Несколько часов в поезде на не самой удобной койке сказались сильной болью в области поясницы. Поэтому, подходя к своему старому дому, парень ощущал, как ныла каждая мышца. Приехав примерно в 8 утра — а в это время любой деревенский житель уже давно бодрствовал — имажинист открыл калитку и зашёл во двор, сразу заприметив младшую сестру — Александру. Девочка, в свою же очередь, увидев брата, радостно улыбнулась и, подскочив в то же мгновение, подбежала к Сергею, счастливо обнимая. — Ты так выросла, — заметил Есенин, выпуская сестру из крепких объятий. — А ты ничуть не изменился! — сказала Саша, радостно смотря на брата. Тепло улыбнувшись, поэт пошёл в дом. Там, за кухонным столом, доедали свой завтрак отец с матерью. Заприметив сына, старший член семьи, Александр Есенин, недовольно нахмурился. — Ой, Сереженка, родной, не ожидали, что ты приедешь, — сказала мать, выдавив улыбку и подойдя к сыну, и легонько обняла того. — Да вот, решил вас навестить, — ответил Сергей, смотря на отца. — Надеюсь, ты привёз нам денег, а то нам уже и хлеб не на что купить, — пожаловался отец. — Да, и картошка у вас не взошла, и капусту жуки поели, и морковь закончилась, я читал письмо, — недовольно проговорил поэт, разворачиваясь и выходя на улицу. — Сынок, ты куда? — крикнула вслед уходящему сыну Татьяна Федоровна. Есенин же, в свою очередь, направился в погреб семьи. Открыв дверь и вдохнув носом подвальный запах, парень спустился вниз, зажёг перед этим керосиновую лампу. Взору сразу предстали законсервированные банки и мешки. Заглянув в несколько из них, имажинист обнаружил достаточные запасы картошки, моркови и остальных овощей. — Так и знал, — ухмыльнулся про себя парень, а затем услышал, как кто-то спускается вниз. Развернувшись назад, Сергей узрел своего отца, который явно не одобрил действия и догадливость сына, глядя на своего первенца недовольным взглядом. — О, отец, смотри, что я нашёл! — удивлённо напускным голосом провозгласил поэт. — Это же картошка, которая не уродила, и капуста, которую поели жуки, ой, и морковка, которая закончилась. Сергей смотрел на отца и победно улыбался. Имажинист ненавидит этого человека, ведь он его бросил, отдал на воспитание деду и бабушке. Парень не чувствовал к нему должной любви или благодарности, для него это был человек, который просто звался его отцом. И больше ничего. — Сынок, ты не понимаешь, это…- Александр Никитич с последних сил старался сдерживать возрастающую агрессию. — О, отец, я всё понимаю. Можешь не врать, — бросив это отцу сквозь сжатые зубы, Сергей быстро выскочил на улицу. Поэт понял, что больше не желает здесь оставаться, в окружении людей, которым он явно нужен только для материального блага. Сердце неприятно кольнуло. — Сергей! — грозно прокричал Александр Никитич, быстро покинув подвал. — Не забывай, я твой отец! Не смей называть меня лгуном! Зло посмотрев мужчине в глаза, Сергей гневно бросил: — Правда? А где же ты был несколько лет назад, когда отдал меня на воспитание тестю? — Перестань, Серёж, это было давно. То, как легко отец отмахнулся от него, ударило по давней, ещё не зажившей ране. Пусть и казалось, что парень давно должен был с этим смириться, но это не так. Как правило, люди вырастают, а детские обиды следуют за ними, присосавшись, как пиявки. Сжимая кулаки и стискивая зубы, Сергей забыл, что завернул рукава рубашки, пока копался в подвале. На руке красовалась красивая надпись «В. В. Маяковский», которая не смогла укрыться от отцовского взгляда. Сразу догадавшись, что имя на запястье явно не женское, Александр Никитич сперва побелел, а затем ярко побагровел. Схватив руку сына и ещё раз прочитав инициалы, мужчина строго посмотрел на парня. — Это что, мужское имя? — в глазах отца поэта вспыхнул огонь ненависти. — Неважно, — Сергей резко убрал руку, голос его резко задрожал. Есенин не хотел, чтобы кто-либо кроме него и ещё пары человек знал о том, что его соулмейт — мужчина. А особенно, чтобы этот «кто-то» был его отцом, хоть парень и не считал его родным человеком, но его мнение всё же что-то означало для Сергея, как бы поэт этого не отрицал. — Значит, твоя родственная душа — мужчина, — Александр Никитич сказал это с явным пренебрежением и отчуждением в голосе. — Всегда знал, что твой удел быть подстилкой у мужика. — Ты говоришь это так, словно я самостоятельно выбирал себе соулмейта, — слова отца ранили в самое сердце, голос парня дрожал. — Уходи. Нам больше ничего от тебя не нужно. Просто уходи, — проговорив это, Александр развернулся к сыну спиной и ушёл в дом, с грохотом закрыв дверь. Горло сдавил ком, руки тряслись, слёзы чуть проступали из уголков глаз. Крепко сжав кулаки, Сергей, быстро развернувшись и прихватив сумку с вещами, которую оставил у порога, направился в сторону вокзала. Быстро преодолев внушающую дистанцию, Есенин купил билеты на обратный рейс, и, сев на лавочку в ожидании своего поезда, уткнулся лицом в ладони. Александра Никитича, как отца, имажинист никогда не воспринимал, но, несмотря на это, слова мужчины сильно задели поэта за живое. Сергей сам называл себя «сиротой» при живых родителях, из-за чего поэту было особо обидно. Отношения с отцом, как и, впрочем, с матерью, у парня были натянутые, притянутые за «семейные ценности» и «родную кровь». Не более. Ухмыльнувшись, имажинист вытер тыльной стороной руки накопившиеся в уголках глаз слёзы. Про себя решив, что нет ему дела до слов человека, который даже в его воспитании отыгрывал второстепенную роль.

***

Время уже близилось к полуночи, а свет в квартире всё никак не тушили. Перечёркивая слова, а то и целые строчки, футурист упрямо пытался закончить новый стих. Вот уже половина готова, осталось немного, но рифмы упрямо не лезли в голову. Отложив перо и откинувшись на спинку стула, Маяковский взъерошил отросшие волосы. В квартире было непривычно тихо. Обычно, всю тишину и пустоту собою заполнял имажинист, но сейчас парень был далеко и стены, будто умышленно, давили на сознание. Немного подумав, Владимир решил слегка отвлечься за чашечкой кофе и какой-нибудь книжонкой. Направившись на кухню и поставив воду греться, футурист закурил одну из своих папирос. Есенин не любил, когда Маяковский курил в квартире, неустанно повторяя «Вот будешь жить один — кури, хоть прокурись! А мне и водки сполна хватает, нечего мне ещё убивать здоровье от пассивного курения». Но сейчас Есенина не было в квартире, поэтому футурист был вправе выкуривать столько папирос, смотря в окно, сколько душе угодно. Открыв оконную раму и слегка высунувшись на свежий воздух, Маяковский задумчиво стал раскуривать табак, при этом глядя, что творится на ночных улицах Петрограда. Пусто, ни души, разве что пробежит какая-нибудь собачонка, иль пролетит птица. Докурив до конца сигары, футурист заприметил фигуру, которая направлялась к его дому. Немного присмотревшись, Владимир сразу опознал своего сожителя. Улыбнувшись и потушив окурок, мужчина, оставив окно открытым, вышел в коридор встречать «гостя». Ждал мужчина недолго: спустя несколько минут дверь отворил слегка подвыпивший Есенин. Подпирая стену, Маяковский взглянул на парня снизу вверх, саркастично подметив: — Не знал, Есенин, что твоя неделька-вторая это два дня. — Да ну тебя, Володя, — снимая обувь, ответил имажинист, а затем, посмотрев на футуриста, добавил: — А ты чего не спишь? — Да вот, как чувствовал, что ты скоро завалишься, решил подождать. — Да ну тебя дважды, Володь. Ехидно улыбаясь, Маяковский приблизился к Сергею, слегка наклонившись, вдохнул воздух рядом с шеей имажиниста. — Так, вижу, кто-то снова решил губить своё здоровье алкоголем, — заметил футурист, выпрямляясь. — А я так вижу, кто-то снова решил губить своё здоровье курением, — повторил слова брюнета Сергей, вдохнув больше воздуха, смешанного с запахом табака. Проигнорировав замечание младшего, Владимир стянул с имажиниста шарф и закинул на верхнюю полку. — Кушать хочешь? — спросил мужчина, жестом указывая на кухню. — Да нет, я не голоден, — ответил Есенин, а затем, с минуты помолчав и подумав о своём, добавил: — На самом деле, я бы хотел кое-что другое. — И что же? — саркастично выгнув одну бровь, спросил Владимир. — Я хочу переспать с тобой.