Твоё имя на моём запястье

Неловко пытаясь расчесать волосы перед зеркалом в ванной комнате, Маяковский то и дело поглядывал в дверной проём, выходивший в коридор недалеко от кухни. Там, за столом, сидела Екатерина, как узнал Владимир, младшая сестра имажиниста, и сам Сергей. Блондин то и дело стучал по столу пальцами, слегка стыдливо отводя взор от пристального и укоризненного взгляда сестры. — Ты не отвечал на мои письма, — начала девушка. — И ни одного нового стиха не прислал мне на редакцию, а прошло уже много времени. Я переживала, писала тебе постоянно, ещё и переехал, не сообщив адреса. Серёж, с тобой всё хорошо? — Да, я в порядке. Просто дел было много, закрутила меня жизнь, завертела. Вот замотался и забыл про твои письма, — соврал отчасти Сергей. Жизнь последнего поэта деревни всё же сделала хороший кувырок, заставляя Есенина то и дело метаться между происходящими событиями. Всё происходило слишком быстро и стремительно с того самого момента, как запястье имажиниста прожгло столь породнившееся имя. Прошло всего ничего, каких-то два месяца, а парень уже успел забыть обо всём на свете, что не касалось его соулмейта. — А что с Софьей? — выдыхая и делая свои выводы, спросила Екатерина. — Ты же хотел ей предложение сделать, ещё в конце июля, но резко передумал. Честное слово, Серёжа, я совершенно тебя не понимаю. Сергей и сам себя не понимал. Уже давно парень не отдавал отчёта в своих действиях, им давно уже не управлял здравый рассудок, а лишь секундные порывы. Именно мимолётное желание заставляло его творить непостижимые логике вещи, даже жизнь с Маяковский — лишь мимолётное желание, которое выплыло в последующие последствия. Есенин и вправду хотел сделать предложение, кольцо уже давно валялось в прикроватной тумбочке. Имажинист чуть не сделал ей предложение, но в последний момент осёкся, и так и не достав маленькую коробочку из кармана пиджака. Не дождавшись ответа от притихшего брата, Екатерина, вспомнив основную тему своего прихода, серьёзно посмотрела на Сергея. — Серёж, — ласково и осторожно начала девушка. — Я слышала, ты с отцом поругался. Дорогой, ты не сердись на него, ты же сам знаешь его нрав. Бывает, вспылит и ходит, обижается годами. Он же гордый, первым прощения не попросит, даже если потом сожалеть будет. Ты же и сам это прекрасно знаешь. — Нет, не знаю, — чувствуя, как накипает злость внутри, резко ответил Есенин. — Я этого человека почти не знаю, и отцом, как и раньше, так и впредь, не считаю. — А ты всё помнишь детские обиды? Но ты же уже не ребёнок, Серёж, ты уже взрослый человек, может, хватит поминать старое? — И забыть, как они с матерью поступили со мной? — крикнул Есенин, чувствуя, как начинает закипать в нём злость от старой обиды. Помолчав с минуту и подождав, пока старший брат слегка успокоится, девушка как можно аккуратнее спросила: — Правда, что твоя судьба — это мужчина? Замолчав, Сергей лишь потупил взор, смотря на своё запястье. В кухне наступила тишина, лишь часы монотонно отбивали время. Внутри поэта всё сжалось, он хотел скрывать свои узы с Владимиром так долго, как только мог, но, кажется, это время уже исчерпано. — Я отошлю тебе новые произведения, — тихо проговорил парень. — А сейчас, пожалуйста, оставь меня. — Серёж, — начала было девушка, с тревогой глядя на поникшего брата. — Нет, Кать, не надо. Просто уходи, я не хочу это обсуждать — как можно спокойнее ответил Сергей, сжимая рукой своё побелевшее от плохого притока крови запястье. Выдохнув, Екатерина встала со стульчика и, печально взглянув на брата, направилась к выходу. Поднявшись и последовав за сестрой, Сергей молча наблюдал, как девушка накидывает на себя пальто. — Я ещё зайду к тебе и вернусь к этой теме, — предупредила она. — Но сейчас я даю тебе время подумать. Жду новых произведений. После девушка покинула дом двух поэтов, оставив Есенина в размышлениях. Постояв ещё немного в прихожей, парень направился в комнату, в которой уже давно сидел Владимир и читал книгу. Упав на ещё незаправленную кровать, имажинист зарылся в уже остывшее одеяло. Сергей понимал, что футурист слышал весь их разговор с Екатериной. Сердце снова начало ныть, воспоминания о детстве и понимание того, что теперь его личная жизнь — не секрет для родных, заставляли внутренности поэта сжиматься. Есенин не хотел обсуждать с семьёй его личную жизнь по принуждению и надеялся скрыть данный фактор как можно лучше, но все его планы разрушились. Однажды отец с матерью уже бросили парня, и поэтому, если они поступят так снова и решат отречься от него, как от сына, он не сильно разочаруется. Другое дело — сестра или дедушка, тогда бы это ударило по Есенину слишком сильно, разбило бы его. — Ты в порядке? — спросил Маяковский, откладывая книгу. — Да. — Врёшь, — проговорил футурист и, встав с дивана, подошёл к кровати. — Я стал невольным слушателем вашего разговора, и у меня появились догадки, которые я бы хотел, чтобы ты опроверг. Глубоко вздохнув, имажинист перевернулся на другой бок и, приподнявшись на локтях, внимательно посмотрел в лицо Владимира. Парень понимал, что теперь скрывать причины своего резко изменившегося поведения не получится. Поджав губы и глубоко вздохнув, Сергей быстро процедил: — Я знаю, о чём ты подумал, и я не хочу тебе врать, говоря, что твои догадки абсурдны. Ты прав, этот поступок был спонтанным, как и многие другие мои поступки, но разве это имеет значение? Главное, что сейчас мы вместе и нам хорошо, зачем тебе это портить? — Я не хочу всё это портить. — Тогда в чём дело, Володь? Какая тебе, к чёрту, разница, из-за чего изменилось моё поведение? Разве это так важно сейчас? — Сергей чувствовал, как раздражение то и дело накрывало его с головой. Есенину хотелось как-то оправдаться, он боялся, что Маяковский подумает, что всё, что между ними произошло за эти дни — всего лишь секундный порыв, даже если это и так. Но вся жизнь поэта наполнена секундными порывами, которые привели его к тому, кем он является сейчас и что имеет. — Нет. Ты прав, Есенин, это не имеет значения. Не важно, из-за чего ты так поменялся, это твоё дело, просто скажи честно, если бы не ссора с отцом, ты бы решился на это? Молчание, минутное замешательство и поиск ответов в сознании, затем тяжёлый выдох, и, с уверенностью в глазах, Сергей ответил: — Нет, — снова пауза, парень смотрел в глаза Владимира, не отводя взгляда. — Не сейчас. Может, потом, попозже. Но знаешь что, Володь? Это не важно. Ведь это уже случилось, и единственное, что я могу сделать, это решить для себя, рад ли я этому. И поверь, я невероятно рад, и если бы я мог вернуться в прошлое и поступить иначе, я бы поступил так же. Потому что, кажется, я люблю вас, товарищ Маяковский. Улыбнувшись, Сергей накрыл своей ладонью руку Владимира, легонько большим пальцем поглаживая фаланги пальцев футуриста. Сердце бешено трепетало, имажинист часто признавался в любви первым встречным пассиям, но тогда это была игра, всего лишь манипуляции девичьими сердцами. Но сейчас другая ситуация. Парень постарался внести в эти слова все чувства, душу, эмоции. От нервов тело слегка тряслось, а молчание Владимира лишь усиливало нервную дрожь. — Я, — наконец начал старший после длительной паузы, — кажется, тоже. Надписи отдавали приятным теплом, что, в не самой протопленной квартире, грели. Поцелуй был нежный, переполненный чувствами. Руки скреплены в замке, а сердца бились в унисон.

***

— А мой отец умер, — сказал Владимир, застёгивая рубашку. — Укололся иголкой, когда сшивал бумаги, и умер от заражения крови. Я тогда ещё юный был. — А мой отец с матерью оставили меня на попечение дедушке и бабушке. Я был словно сирота при живых родителях. Сколько лет прошло, а до сих пор простить не могу. Порою, мне кажется, что было бы легче, если они и вправду были мертвы, — проговорил Есенин, лёжа на кровати и смотря в белый потолок. — Не говори так. — Почему это? Так оно и есть, они живы, а для меня словно мертвы, так какая разница, ходят ли они по нашей русской земле или нет? — Всё же родители, Есенин, какие-никакие, но родители, — вставая с кровати и надевая пиджак, проговорил Маяковский. — Глупости это всё, я так не считаю, — сказал Сергей, но, чувствуя, что беседа может свернуть в неприятное для него русло, решил сменить тему. — А куда это ты собираешься? В редакцию? С минуту помолчав, обдумывая, стоит ли отвечать правду, Владимир посмотрел на имажиниста и, выдохнув, ответил: — К Лиле.