the story of your murder.

Наблюдение за природой всегда давало нам шанс понимать и принимать то, что жизнь скоротечна, но прекрасна. Своим рождением, своим расцветом и своим затуханием. За ней интересно наблюдать, о ней интересно узнавать новое и всегда ностальгически — помнить. Грустно видеть смерть, но всё живое всегда доказывает, что дорога на этом не заканчивается. Жизнь всегда ведёт к смерти. А смерть всегда порождает новую жизнь. Гусеница превращается в бабочку. Муравьёв пожирает муравьед, на муравьеда охотится ястреб. Гепард почти убивает антилопу, которую, конечно же, жаль, но иначе дикие маленькие котята не научатся самостоятельно охотиться и умрут, если родитель не принесет им пропитание. Смерть всегда ведёт к жизни, реинкарнируя во что-то иное. И, возможно, самое неестественное в этом то, что люди всё равно скорбят. Плачутся по умершим, соболезнуют друг другу об утрате близкого человека, хоть и понимают, что это всё говорит не об умершем, а о них самих. Жалеют самих себя, а не того, кто ушёл от них в мир иной и превратился во что-то другое. Смерть в человеческом мире отличается от смерти в природе. Люди много думают, и оттого смерть делится на выгодную или невыгодную: физически, финансово или эмоционально. Ребенку тяжело терять родителя, потому что тот обеспечивал его до двадцати пяти лет, и он не знает, как жить самостоятельно. Родителю тяжело терять ребенка, потому что тот стал центром его собственной жизни, и он не знает, как жить в одиночестве. Одному незнакомому человеку тяжело терять другого незнакомого человека, потому что это заставляет его думать о вечном. О том, что когда-то это произойдет и с ним самим. Что когда-то это произойдет — со всеми нами. Изуку стоял на балконе и завершал заметки в своём блокноте. Последние слова никак не давались, и он кусал кончик ручки, думая, как бы так закончить. Он успел добавить по чуть-чуть на каждую страничку, иногда зачеркивал и ругался, что подобрал неправильное слово. Было сложно выбирать. Особенно, когда это твои последние записанные слова. Вечер субботы был прекрасен после дождя. Закат переливался красными и оранжевыми красками, добавляя разнообразие голубой с белым палитре на небе. Оно казалось холстом, куда каждый мог вписать что-то своё. Каждый человек в городе — художник прямо сейчас. Мидория наблюдал в проплывающих облаках животных, теплые краски придавали очертания, красный свет скрывался за горизонтом из стройных многоэтажек, офисных учреждений, клубов и целого центра города. Изуку даже жалел, что этим мгновением, что он видит перед собой, он не может поделиться с ним. — Закончил? — послышалось за спиной, и Изуку вздрогнул от неожиданности. Вернулся взглядом к своему блокноту, провел шершавыми пальцами по последней странице и, подумав, вписал что-то спонтанное. Он так и не придумал, чем всё закончить, но времени больше не осталось. Пора. — Да. — он повернулся спиной к закату и улыбнулся в чужое лицо, — Это всё. Человек напротив кивнул и выставил перед собой плетёное кресло, с которого Изуку всегда так любил наблюдать закаты и рассветы. Мидория немного помялся, но развернулся и плюхнулся в него. — Не жалеешь? Ты ещё можешь передумать. — Разве у меня есть выбор? Он поднял голову и внимательно всмотрелся в чужие глаза. Улыбнулся, и ему улыбнулись в ответ. — Нет. Уже слишком поздно. — Я тоже так думаю. Устроившись поудобнее, Изуку последний раз взглянул на непримечательный блокнот, закрыл его и положил в конверт к остальному. Покрепче сжал конверт в руках, чтобы, не дай бог, не выпал. Закат почти скрылся за линией города, в котором потихоньку один за другим загорались ночные огни. Было радостно и грустно одновременно. Изуку знал, чего ожидать. И знал, что это не конец, а только начало. Всё сводится к бесконечному циклу, что нам так любезно подарила природа. Поэтому да, было грустно, радостно, но точно не страшно. Даже тогда, когда ладони коснулись шеи. Последние мгновения отдавались трепетом в душе и дрожью в пальцах. Последний выдох был спокойным и тихим, будто и вовсе не было. Босые ноги немели, а взгляд застилала темная дымка уходящего солнца. Последнее, что он видел, теряя сознание. — Я буду ждать, Каччан.

***

Десять тридцать шесть на часах и всё ещё суббота. Ночь. Десять минут назад Катсуки ругался с кем-то из полицейских. Десять минут назад его успокаивал его бывший напарник, Киришима Эйджиро, пытался угомонить и вроде бы у него получилось. И уже десять минут Бакуго стоит над мёртвым телом вместе с судмедэкспертом и смотрит на это чужое для него лицо, которое ему представили как Мидорию Изуку. Мёртвый. Катсуки не впервой видеть жертву насилия, не впервой видеть мёртвое тело даже на этом самом столе для вскрытия. Он насмотрелся на трупы за эти несколько лет своей жизни и за несколько лет работы в полиции. Смерть не была для него чем-то сверхъестественным, она являлась частью его работы, неотъемлемой, к сожалению. Он работал со смертью и она его, как оказалось, преследовала. Но он никогда ещё не видел такого… спокойного лица у жертвы. Даже умиротворённого. С таким лицом умирают только старики, прожившие долгую и счастливую жизнь и умершие в кругу семьи от старости. С таким лицом не лежат на столе для вскрытия, потому что тебя убили. Катсуки прекрасно понимал, что не знает этого парня, которого ему навязали как сводного брата, но всматривался в черты лица и невольно их запоминал, будто это что-то поменяет. Темно-зеленые кудрявые волосы, смуглая кожа, покрытая шрамами, бесконечные веснушки. Глаза были закрыты, но почему-то Катсуки был уверен, что они зелёные. Этот цвет казался правильным. Где-то на фоне мелькала мысль, что они совсем не похожи, а после мозг и сам хватался за неё и надменно опровергал: конечно же они не похожи! А с чего им быть похожими? Они же не родственники, даже не друзья. Два абсолютно незнакомых друг другу человека. Один к тому же ещё и мёртв. С лестницы в подвал послышались спешные шаги, и через несколько секунд в дверях морга появился Киришима, держа в руках несколько папок. — Вот то, что ты просил. Он подошёл к Бакуго и отдал папку, блондин сразу же развернул документы, которые были подписаны именем жертвы. Всю общую чепуху он пролистал, и так прекрасно зная, где искать конкретную информацию. Киришима рядом с ним напряжённо смотрел на бывшего напарника, что уже успел найти нужные страницы, и тихонько попросил коллегу-судмедэксперта оставить их одних. — Ничего не понимаю. — пробормотал Бакуго, разглядывая настоящие документы из настоящих проверенных архивов, — Это правда. Я ожидал какого-то несмешного подвоха, но… Это правда. Катсуки продолжал вчитываться в сухой текст, всё ещё не веря во всё это. — Знаешь, я был шокирован не меньше. Я же знаю, что у тебя нет братьев. А тут такое… — Киришима прошёл к одному из крутящихся стульев и уселся на него, — Вызов поступил почти с окраины города, из спального района. Женщина престарелого возраста страшно вопила в трубку, что на балконе дома напротив в кресле лежит её мертвый сосед. Она была так напугана, что по приезде мы ожидали увидеть кровавую баню, какую-нибудь жуткую картину с расчленёнкой. Киришима всегда был очень эмоциональным, но и его́ работа в полиции сделала сдержаннее и скептичнее, поэтому, вспоминая всё это, вместо самоистязания на почве «Не успел спасти парня, да кто я после этого» только устало смотрел на собственные руки, слегка сведя брови к переносице. — А нашли лишь спокойно умершего парня в чистой квартире, на аккуратном балконе. Даже не верилось, что Мидория Изуку был мёртв. Глядя на его расслабленное лицо, казалось, что он просто спит… Однако прежние буйные эмоции всё равно немного давали о себе знать: Эйджиро прикусил губу, стараясь не скалиться. Так он всегда справлялся с обидой и злостью на всю ту несправедливость, что творилась в их диком мире убийств. Катсуки внимательно слушал, мысленно представляя себе эту картину. Смотрел на Изуку и понимал, что он не единственный подумал, что подобное спокойное лицо у жертвы — слишком неестественно для убийства. Кстати о нём. Почему полиция заключила, что это убийство? Бакуго ещё раз пролистал документы. — Здесь нет причины смерти. Киришима кивнул: — Прости, но мы до сих пор не можем составить чёткий отчёт об этом деле. — он почесал шею и поднял на Бакуго взгляд, полный стеснения и вины. Привычный взгляд, который Катсуки успел забыть за эти пару лет разрозненности. Взгляд, который говорит: «Это я виноват». Как будто Киришима мог помешать убийце, но не сделал этого, хотя от него ничего не зависело. Всё-таки, подумал Бакуго, его напарник ни капли не изменился. Киришима продолжил: — С первого взгляда могло показаться, что это самоубийство: Мидория оставил записку и конверт, держал их мёртвой хваткой прямо в своих руках. Записка была для полиции, конверт — для тебя. Бакуго опешил. — В смысле? Киришима встал с места и прошел до металлической стойки рядом со столом для вскрытия. На нём лежали несколько прозрачных вакуумных пакетиков, содержащих в себе улики, найденные на месте убийства. Эйджиро подозвал к себе Катсуки и, быстро натянув перчатки, вытащил из пары пакетов смятый листок и жёлтый конверт. — Ребята не одобрили бы, — усмехнулся Киришима, имея в виду своих коллег, — особенно учитывая, с каким скандалом ты ушел тогда в отставку, — с его губ сорвался короткий смешок, а Бакуго цыкнул и закатил глаза, — Но я тебе доверяю. Как себе. И знаю, что если эти улики помогут найти хоть какие-то зацепки, ты дашь знать. Взгляд Эйджиро вмиг стал серьезным, а губы сжались в одну напряжённую полоску. Катсуки коротко кивнул, всё ещё не понимая, о чем говорит его бывший напарник. Эйджиро развернул смятую записку. — Она лежала поверх конверта. И на самом деле это не предсмертная записка или завещание, хотя, если честно, я очень на это надеялся, многое бы прояснилось… — он прервался, обдумывая что-то своё, хмыкнул и продолжил, — Но здесь просто написано: «Полицейским, которые найдут моё тело. Пожалуйста, не вскрывайте конверт. Отдайте его Каччану. Он знает, что нужно делать». В прямом смысле мертвецкая тишина погрузила в себя двух молодых людей в морге. Киришима напряжённо посмотрел на Бакуго, выражение лица которого было просто нечитаемым. — Я так понял, Каччан — это ты. Утверждение, а не вопрос. Бакуго на автомате кивнул головой, внутренне не понимая, почему где-то в груди с произнесенным именем загорелся огонёк. Как будто что-то из прошлого, волна ностальгии, нахлынувшая всего на пару секунд. «Каччан». Его никогда и никто так не называл. Какое детское прозвище, вызывающее внутри немного недовольства и брезгливости, но кажущееся таким естественным и знакомым… Эмоции на лице Катсуки менялись, а брови только больше хмурились. Эйджиро, подумав немного, всучил бывшему напарнику конверт, подписанный аккуратным почерком, как в записке, — «Каччану». — Как я уже сказал, внешне это было похоже на самоубийство: записка в руках, конверт, подписанный для тебя. Однако наш судмедэксперт точно определил, что это было удушение и ничто иное. Мидория Изуку действительно умер от удушения, — они оба вернулись к телу, и Киришима всё ещё рукой в перчатке слегка повернул голову Мидории, подставляя его шею под свет лампы, чтобы было лучше видно, — Можно было предположить, что он сам себя задушил, но это невозможно. Во-первых, он бы попросту не смог — его руки ослабли бы до того, как он потеряет сознание, Мидория бы выжил. Киришима убрал немного кудряшек с шеи и обвел пальцами следы от удушения. Бакуго кивнул и поправил лампу, наклоняясь поближе. Он всегда так делал, когда они брались за расследование новой жертвы, относясь к ней совершенно бесстрастно. Но почему-то сейчас в душе чувствовался тяжелый ком, а сердце отстукивало быстрее обычного. Спокойное лицо Изуку не давало покоя. — Во-вторых, если бы и попытался, следы от рук на его шее говорят о том, что кто-то душил его со спины. Видишь вот здесь очертания пальцев? — Катсуки кивнул, и Эйджиро отодвинулся от тела, вернув голову в нормальное положение, скрестил руки, — Но нигде на его балконе или в квартире в целом не обнаружено ничьих следов, кроме его собственных. Либо что-то не сходится, либо… — Убийца работал в перчатках и лишний раз ничего не трогал, — продолжил за него Бакуго, и Киришима даже слегка улыбнулся, вспоминая их совместную работу, когда они договаривали друг за другом предположения. — Следов какой-либо борьбы также нет, а лицо Мидории не искажено страшной гримасой, так что… Я даже не знаю. — парень вздохнул, вернулся к крутящемуся стулу и опёрся на него руками, глядя куда-то вниз. Блондин вновь взял документы и пролистал фотографии с места преступления. Почти нигде не было желтых табличек — маркеров улик. Это значит, что их и нет. — Есть предположения? — обратился он к бывшему напарнику. Эйджиро усмехнулся, снова вспоминая эту их совместную обыденную рутину. — Моё единственное предположение таково, что Мидория Изуку сам впустил в свою квартиру убийцу, написал предсмертную записку, взял в руки конверт и ждал своей смерти. Возможно, ему угрожали и явились с неизбежной расплатой, а он просто смиренно принял свою смерть. Или, возможно, он сам попросил кого-то… его убить… — чем больше Киришима предполагал, тем больше ему было не по себе от предположений. Стыд и вина снова взыграли на его лице, потрескавшиеся от долгой работы губы он снова прикусил, — Чёрт, извини, теперь я ещё больше запутался. Бакуго не ответил, и в помещении опять осталась лишь тишина. Киришима тонул в догадках. Бакуго молча смотрел на лицо своего «сводного» по документам брата и обдумывал всю сложившуюся ситуацию. Многое было непонятно, начиная с факта их косвенной «родственной» связи, заканчивая мистическим убийством без улик с одним лишь удушением. Предположение о том, что Мидория знал убийцу и сам впустил его к себе в дом, было бредовым и одновременно самым логичным, глядя на это спокойное веснушчатое лицо. Он знал, что умрет, и даже написал записку. Если это конечно сделал не убийца. И конверт… Почему именно для Катсуки?.. — Меня позвали на опознание не для того, чтобы я его узнал, так ведь? — спустя несколько минут тишины подал голос Бакуго, и Киришима нервно усмехнулся догадке друга, — Просто ты хочешь, чтобы я помог с расследованием, раз я в этом как-то замешан. Бакуго оперся боком на стол и сунул руки в карманы черных брюк. Киришима виновато улыбнулся, глядя на него: — Да уж, умного напарника не пропьёшь, ха-ха. — Катсуки изогнул бровь, — Ты прав. Мне и правда нужна помощь. Бакуго только открыл было рот, чтобы высказать всё то недовольство, что копится в нем годами, по поводу полиции и их вечных перетягиваний одеяла на себя. Что его достало, что они вечно его используют. Что он реально уже думает свалить куда подальше, лишь бы бесполезная полиция отстала от него с их нераскрытыми делами. Бакуго только открыл рот, чтобы всё это сказать, как у Киришимы зазвонил телефон. Он ругнулся под нос, извинился и выскочил из морга. Бакуго слышал только громкие споры о чем-то, постепенно удаляющиеся по коридору. И вот они остались одни. Бакуго Катсуки, живой. И Мидория Изуку, мёртвый. Загадка, что оставила ему какую-то подсказку в виде неизвестного желтого конверта. Бакуго отложил документы на стол и потряс конверт: что-то коротко побренчало, предметов там было немного. И ещё что-то было очень звонким, судя по звуку, металлическим, ключи или вроде того. — Чего… чего ты добиваешься, а? — спросил он тихо, заглядывая в чужое неподвижное лицо, — Я надеялся на тихую и спокойную жизнь, и тут появляешься ты и всё портишь. — недовольный шепот прямо в ухо, будто так Изуку может его услышать, — Я не знаю тебя. Но ты-то меня откуда знаешь? От его дыхания кудряшки Мидории слегка колыхались. Кожа по-прежнему была смуглой, но было заметно, как с каждым новым часом она тускнеет и теряет свой насыщенный живой цвет, становясь совершенно холодной и каменной. Бакуго смотрел на неё и хотел прикоснуться, чтобы убедиться. Подозрения в том, что этот случай — несмешная шутка полиции, рассеялись, создавая новые. Внезапные факты и неоднозначная смерть словно были подстроены, создавая какую-то картину, которую Бакуго не понимает. Не видит. Как будто существует какая-то очевидная связь, ниточка, за которую стоит только потянуть, но настолько прозрачная, что её невозможно заметить. Пока что, подумал Бакуго. Раз уж его в это втянули, придется разобраться. В очередной раз. Коридор вновь сотрясся звуком приближающихся шагов, но Катсуки продолжал разглядывать лицо Изуку, запоминая его. Ему в любом случае пришлют копию дела, где будет фотка живого парня, но почему-то она уже заранее казалась блондину фарсом. Будто то, что перед ним сейчас, единственная реальность, которую нельзя упускать. Мидория Изуку мёртв. Вот эта реальность. Катсуки не умел жить прошлым. Не приходилось, не было времени, жизнь всегда кипела. Преступники, убийства, расследования. Сплошная суматоха, он даже об отце нечасто вспоминал, что уж говорить о том, что время на поездки в родное гнездо Бакуго выкраивал раз-два в году, и то — на праздники. Поэтому и сейчас старался вбить в голову образ посмертного сводного брата, как данность, ведь по́сле ему придется ворошить чужое прошлое в поисках ответа. Будто прощался, так и не поздоровавшись. Дверь открылась, и Бакуго сунул под мышку конверт, поправляя бордовую жилетку. Пошел на выход. Киришима заканчивал с кем-то разговаривать и вырубил звонок ровно тогда, когда бывший напарник подошел к двери. — Бакуго. — Я помогу. С расследованием. — он дотронулся рукой до ручки и обернулся вполоборота, — Буду писать, что нашел, а ты мне. Я поехал. Рассеянное «спасибо» он услышал уже тогда, когда поднимался к выходу в главный холл полицейского участка. Киришима вовремя опомнился: — Бакуго! — догнал его и остановил, — Через два дня мы должны передать его тело тебе, как родственнику. Если ты не захочешь его забрать для организации похорон, его отправят на кремацию, и это может затянуться… Катсуки нахмурился. Одна неожиданность за другой. — Я подумаю. — коротко бросил он и покинул, наконец-то, участок. На улице было в меру прохладно, над городом нависали серые тучи, скрывая звездное небо и луну. Бакуго вдохнул ночной воздух полной грудью. Он проторчал здесь, кажется, с пару часов точно… Завтра воскресенье, не надо рано вставать. Эх, казалось бы, это должен был быть его спокойный выходной, в который он бы расслаблялся дома на диване, пил пиво, смотрел телевизор. Он перевернул его привычную жизнь. Об этом Катсуки размышлял, добираясь до дома. Стучал по рулю и думал. Смотрел на светофор, дожидаясь зеленого, и думал. Парковался у коротких в четыре этажа домов и думал. Не забыл захватить конверт, перебрал ключи у двери, вставил в замочную скважину, открыл входную дверь. За ней его тихо приветствовала его скромная холостяцкая обитель: двухкомнатка с соединенными ванной плюс туалет и гостиной с кухней. Разумеется, потому, что за найденных частным детективом сбежавших детишек-подростков или лживых мужей и жен миллионы точно не платят. Всё рабочее тут же полетело в стирку, а конверт брошен на журнальный столик. На электронных часах на полке синим цветом показывалось время — полпервого. Со стороны ванной послышался звук включенной в душе воды, и Бакуго было совершенно не стыдно, что сейчас некоторые соседи будут слышать, как напрягаются их трубы. Вся тяжесть сегодняшнего дня смылась вместе с потом, вместе с пеной от геля для душа, вместе с мятным шампунем. Не зря говорят, мол, хочешь снять стресс — прими горячий душ. Бакуго от этого снятия стресса чуть не уснул там прямо на кафеле. Ровно в час ночи квартира вновь погрузилась в полную темноту и тишину. Катсуки бросил последний взгляд на желтый конверт, когда шел в спальню. Его содержимое волновало его не меньше, чем сон, но второй всё же перевешивал. Блондин решил, что утро вечера, даже ночи, всё равно мудренее, поэтому он оставит конверт на завтра. Усмехнулся, ещё раз оборачиваясь. — Спокойной ночи, Изуку.