время, когда мы умрем

Обычно Тэхен писал свои рассказы по ночам, потому что именно ночь являлась его величайшим вдохновением, когда пальцы сами перескакивали по старой печатной машинке. Её подарила бабушка, когда Тэхену исполнилось восемнадцать. Писательство — единственная отрада в жизни. Но в один момент все прекратилось. Пальцы больше не перебирали клавиши, и машинка стала покрываться пылью в минуту душевного опустошения, когда не было даже намека на прикосновение к ней. Он пытался что-то записывать в блокнот: слова, буквы, но все безуспешно. Бабушка только с грустью смотрела на него, когда приносила завтрак или ужин. Но еда оставалась нетронутой. «Когда я напишу что-то стоящее, что-то, что привлечет внимание не только моей бабушки, но и тысячи, миллионов людей, тогда я смогу отдохнуть. Я даже смогу умереть, потому что я познаю свою важность, исполню свою мечту», — именно так думал Тэхен, когда в очередной раз садился за работу. «Книга, книга, книга». Ему так сильно хотелось написать эту чертову книгу, что в конце концов это доходило до безумия. Были и такие дни, когда вдохновения не было написать даже букву. Тогда он метался по комнате, плакал обезумевший, кричал, что он совершенно бесполезен для этого мира, только и может, что сидеть за этой глупой машиной, которую давно пора бы выкинуть. Выкиньте её уже в конце концов. Дайте новую машинку, Купите новый блокнот, Тогда я обязательно все напишу. А потом снова: Только прошу, не подпускайте меня к бумаге, я не хочу писать. Я вам не писатель. Он сгребал любимые книги в огромную кучу и нес её на задний двор, клялся, что все сожжет, и заходил в дом. А потом бежал словно сумасшедший. Он сидел перед ними на мокрой траве, совершенно потерянный и с пустым взглядом. Бабушка подходила к нему, садилась рядом и крепко обнимала за плечи. Тогда Тэхен упирался в ее грудь и заходился громким плачем. Плакал долго, бесконечно долго. А бабушка перебирала его кудри. — Бабушка, я такой бесполезный, никому ненужный, — он утирал слезы свитером с длинными рукавами. — Тэхени, ты такой драгоценный, люби себя, цени себя, — она берет его лицо в морщинистые ладони и сжимает да так, что щеки внука становились больше, — ты такой талантливый, сейчас у тебя трудные времена, но дальше, дальше все обязательно будет лучше. Наверное, впервые в жизни бабушка ошиблась. — Почему я чувствую невыносимую боль в груди, но все понять не могу, откуда она берется. — Сердце...Оно тяжелое*. И его нужно беречь. Они сидели так несколько часов, пока Тэхен окончательно не успокаивался, собирал все книги, которые выронил раньше, и они вместе заходили в дом. — Спускайся, как закончишь, я напою тебя горячим молоком. Тэхен кивал и заходил к себе в комнату, но прежде чем расставить все книги на место, протирал книжный шкаф от пыли, которая якобы могла накопиться за время его отсутствия. И расставлял книги с осторожностью, которая присуща ребенку в отношении новой игрушки. Но кто мог предугадать его безумный порыв, автора без вдохновения, способного написать глупый рассказ и ничего больше. Он только и мог, что ненавидеть слова, одновременно считая их великим искусством. Составлять предложения для него было болью и исцеляющим лекарством, чтобы просто не умереть.