Семь тысяч оборотов

Запах влажной земли напоминал Эдварду о доме. Осторожно перешагнув порог, он сделал глубокий вдох и на мгновение прикрыл глаза. Казалось, помимо негромкого гула голосов прогуливающихся по оранжерее посетителей и слабого шума воды, Эдвард мог слышать движение и шепот растений, находящихся здесь. Чуть улыбнувшись этим мыслям, он крепче сжал набалдашник трости и продолжил свой путь. Когда он был совсем ребенком, в его жизни была другая оранжерея. У нее был куда меньший размах — сейчас Эдвард знал, что она занимала не больше пространства, чем столовая в английском загородном доме, но тогда оранжерея представала перед ним новым миром, полным своих тайн, законов и закономерностей. Его мать любила сад. Он же любил узнавать новое. Мелкая каменная крошка шуршала под ногами, пар клубился вверху, отчего солнечный свет мягко растекался повсюду, ни на что не бросая прямых лучей. Запахи земли и растений причудливо смешивались, с каждым шагом добавляя и убирая новые ноты в букет ароматов. Узкие дорожки время от времени расширялись — и тогда на них можно было увидеть скамейки. В оранжерею неизменно приходили художники, влюбленные пары и просто романтичные натуры, которых вдохновлял вид тропических цветов. За прошедшие годы Эдвард нечасто обнажал перед кем-то свою любовь к растениям — в Новом Свете это могли счесть слабостью, а не просто поводом для насмешек. И все же иногда он собирал гербарии и делал зарисовки, встречая незнакомые ему виды. Опустившись на скамейку рядом с задумчивым незнакомцем, явно не расположенным к диалогу, Эдвард позволил себе сделать передышку. Новое сердце работало исправно, однако все еще приживалось, поэтому прогулки должны были быть частыми, но не изнуряющими. В последний раз он был в оранжерее с Руэри, когда они были в Лондоне. Неугомонный гонщик сорвал цветок орхидеи, из-за чего их незамедлительно выгнали — с позором, достойным необразованных грузчиков, устроивших дебош в общественном месте. Рори, помимо прочего, получил официальный запрет на повторное посещение. Эдвард не смог сдержать усмешки, которая, впрочем, быстро исчезла, сменившись печалью. Словно в ответ на его вздох, незнакомец, до того сохранявший молчание, тихо прошептал: — Это было ошибкой. — Прошу прощения? — переспросил Эдвард, поворачивая голову. — Мое решение, — незнакомец продолжал смотреть прямо перед собой, и взгляд его казался остекленевшим. — Я ошибся. Я думал, что нет другого выхода. Я решил, что никогда не стану жалеть, что бы ни случилось, — он моргнул и посмотрел наконец на Эдварда. — И вот взгляните на меня. Прошло восемь лет, и я — жалею. — Не существует ошибочных решений, — пальцы, сжимавшие трость, дрогнули. — Есть принятые решения. И их последствия. Эдвард перевел взгляд на орхидеи, которые только готовились зацвести. — И все же лучше, чтобы я принял тогда другое решение, — в ладони незнакомца мелькнули карманные часы. — Девять с половиной лет — ничтожный срок, чтобы уложить в него целую жизнь. Он поднялся и сделал шаг, прежде чем обернуться. — Никогда не исцеляйте свою жизнь за счет сделки с Дьяволом, сэр. Это того не стоит. Эдвард приподнял бровь и усмехнулся, мимолетно коснувшись пальцами шрама на груди. — Должен заметить, что порой хороший хирург мало чем отличается от Дьявола.