Преступная кровь

25 марта

      7:20 AM       Зазвенел будильник. Дженнифер в туманном полусне крепко сжала уши и веки, раздраженно ожидая, когда звон прекратится, пока через пять минут не поняла, что это будильник. Выключив вялой овечьей ручкой будильник, этой же ручкой она вытерла свою левую мокрую щёку. Ощупала то мокрое место подушки, на котором лежала её щека, пытаясь понять: это её слюни или всё таки...       Внезапно приоткрылась дверь и на пороге показался худощавый белый кролик.       — Проснулась? — спросил он вполголоса.       Дженни ничего не ответила, лишь приподнялась и, ощущая себя как в тумане, пыталась раскрыть свои тяжелые веки.       — Я приготовил завтрак... — неуверенно уведомил кролик. — Автобус приедет в десять минут девятого, так что... Давай поторапливайся! — более оживлённо, но всё также не уверенно сказал он и ретировался из комнаты.       Дженни тяжело встала с кровати и поплелась в ванную комнату. Веки тяжелели, глаза болели. Она, с трудом приподняв ресницы, взглянула в зеркало: под глазами опухли синяки. Сегодня ночью она не спала до трёх часов, уткнувшись носом в книгу, подсвечивая страницы тусклой лампой. Обычно она не засиживается допоздна, уж тем более до трёх ночи. Но сегодня ей было всё равно. Ревущая боль разрывала грудь и надо было чем-то отвлечься. Выбор, однако, был неудачен: главный герой многостраничного романа в конце умер. Она закрыла книгу с ещё бо́льшим опустошением.       После того как она умылась, веки стали легче и теперь раскрывались смелее. Она привела себя в порядок, насколько это было возможно, и прошла на кухню, там её ждал немного остывший омлет и апельсиновый сок. Не сложный завтрак, однако её отец, стоявший рядом, очень гордился своим кулинарным творением, потому как он приготовил что-то сам впервые за большой промежуток времени. (Ну и ещё потому, что только омлет он и умел готовить.)       — Спасибо, — от непривычки проговорила она тихо и села.       Они молча принялись за завтрак. Атмосфера стояла неловкая: обоим было не привычно. Хоть и всё, казалось бы, на месте: тот же стол, те же обои, те же стулья, те же цветы на подоконнике, и тот же гармоничный утренний шум на улице, присущий американским спальным районам, — но всё это казалось другим, лишенным чего-то, что придавало им привычный окрас. Правда, они знали чего — или, правильнее сказать, кого — именно не хватает, но предпочли не говорить, забыть и вести себя так, будто ничего не изменилось.       Закончился завтрак. Время было ровно восемь. Автобус должен будет приехать через десять минут. Отец произнес некоторые ободряющие слова и Дженни пошла собираться. Вышла она одновременно с приездом автобуса. Через окна автобуса она увидела удивлённые лица школьников, смотревшие на незнакомую им локацию. После их заинтересовала сама овечка на тротуаре, с виду невозмутимо ожидая, пока откроются двери автобуса. Она, стараясь не отвечать на окружавшие её любопытные взгляды, робко прошла к свободному месту в самом конце автобуса. Хоть ей и казалось, что на неё всё ещё обращены взоры её, возможно, новых одноклассников, однако на самом деле уже никто на неё не смотрел, а она прижалась к стенке и пялилась в окно.       Двери отворились и щебечущая толпа плотным потоком повалила наружу. Дженнифер робко прошла хвостом. Непривычная обстановка, незнакомые существа, беспорядочная какофония множества голосов, страх выглядеть глупо под зорким прицелом любопытно-насмешливых глаз — всё это давило на Дженни, сгибало, заставляло отводить взгляд и не отрывать его от земли. Она никогда не была слишком замкнутой, не умеющей общаться, находить общий язык. Она хорошо общалась со знакомыми ей людьми, однако было их не так много, так как она не привыкла делать первые шаги, то есть общается только с теми, кто сам подошёл и сказал: «Привет! Как дела?» (Пенни пример тому), и, ожидаемо, желающих было не так много. Но когда она оказывается в компании незнакомых людей одна — тут же теряется.       Она хвостом последовала за толпой в само здание школы. За дверями Дженни вырвалась из зарослей толпы и поспешила к кабинету директора. Правда, где он находился она не знала, поэтому какое-то время металась по школьным коридорам, как по лабиринту. Когда на циферблате часов, обнаруженных ею на стене лабиринта, она прочла, что до звонка осталось десять минут, она чуть ли не впала в панику, но по счастливой случайности спустя минуту на горизонте наконец показалась дверь кабинета директора с характерной табличкой над ней.       — Входите! — пробасил голос за дверью после того, как Дженни постучала.       Директор Браун назвал имя классного руководителя и в кабинет, в котором Дженни сейчас должна находится, и Дженни отправилась на поиске класса. Отыскала она его за минуту до звонка. Села она за парту, находившуюся в правом дальнем углу. Урок начался так же, как начинаются каждые первые уроки: с переклички. Но на первом имени классный руководитель Мисс Симиан осеклась:       — Да, забыла сказать. У нас новенькая, её зовут Дженнифер.       Дженни вмиг ощутила на себе тысячи взглядов.       — Так, пойдем дальше...       Обезьяна продолжила перекличку, и на каждое имя в ответ звучало пресловутое "Есть!" На одном лишь знакомом Дженни имени было молчание.       — Гамбол Уоттерсон... Гамбол Уоттерсон!       — Его нет! — вскрикнул кто-то.       Зоркнув на парту брата отсутствующего и обнаружив того на месте, Симиан обратилась к нему:       — И почему же он отсутствует?       Дарвин лишь пожал плечами, равнодушно уставившись на неё.       — Никогда я не пойму вашу семейку... — вздохнула она.       Она назвала ещё несколько имён, после чего в кабинет вошёл синий кот с растрёпанными волосами.       — Не запылился! — воскликнула Симиан. — Твоя парта занята, садись за первую.       Гамбол вопросительно взглянул на Дженни, сидевшей за его партой, и поспешил за свою новую.       Учебный день прошёл безрадужно. Все перемены она провела наедине с собой, со своими тревогами и бедами. Она с завистью смотрела на других школьников, спокойно разговаривающих между собой, смеющихся, пока её сердце задыхается в чаде эмоционального пожара, которому все дают совершенно разные имена: тревога, горечь и страх. Она думала, что школа поможет ей отвлечься, затмить боль кропотливой работой, но все стало только хуже. На уроке она вдруг обнаружила, что не может написать и буквы. За пустой лист мисс Симиан одарила её четкой, красной F в дневнике и строгим учительским взглядом и парой ласковых. Никогда Дженни не смела испытывать на себе этот взгляд, поэтому простой зрительный контакт показался ей ударом под дых. Может, в прошлой школе ей бы было полегче, но отец ни с того ни с сего перевел её в другую школу. За это утро на нее свалилось туча всего, и она даже подумала, что не доживёт и до обеда, и хотела бы бежать из школы домой как можно скорее, но стресс съел все её силы, и она осталась на остальные пять уроков. Однако, по невероятному и счастливому исходу событий, четыре урока прошли, как лекция, без заданий и всяких практик. Только на последнем уроке «не повезло». Урок ввело высокое облако-хиппи, представившиеся мистером Смоллом. На середине урока он дал задание по учебнику. Дженни снова ничего не могла писать. В отличии от своей предшественницы, Смолл в какой-то момент начал обход по классу. Дженнифер встревожилась ещё сильнее, она снова попыталась написать хоть что-нибудь, но смогла из себя выдавить только номер задания. Когда мистер Смолл подходил к её парте, она чуть было не заплакала. «Почему не пишешь?» — спросил мистер Смолл. Тут Дженни подняла на него свои растерянные глаза, на которых уже наворачивались слезы. Смолл, положивший палец на край её парты, вдруг отдернул руку, будто ужаленный. Он наклонился к Дженни, смотря на её тетрадку, и начал вполголоса что-то говорить ей, тыкая пальцем в случайные места на бумаге. Со стороны это выглядело так, будто он что-то ей объяснял. «Можешь не писать. Только сделай вид, что пишешь» — проговорил он так, чтобы услышала только она одна, и продолжил свой обход. Дженни опешила, и тут же баррель её ручки стал с высокой частотой колебаться в разные стороны, очень не правдоподобно напоминая писательство.       — Загляни ко мне в кабинет на минуточку, — сказал Смолл, остановив Дженни, шедшей за гулкой толпой сорвавшихся с мест после звонка ребят.       — Разве не это ваш кабинет? — спросила Дженни.       — Мой, конечно, но это учебный кабинет, тот мой основной. 15-ый. Иди, я скоро подойду.       И Дженни пошла. Пятнадцатый оказался кабинетом психолога. Дженни сразу поняла всё, что произошло на уроке. Сначала у неё появились сомнения, стоит ли. Раздумья были не долгие, ведь мистер Смолл, как школьный психолог, мог выписать ей справку об освобождении от уроков.       Стив Смолл всегда возникал в умах школьников в образе чокнутого хиппи-травохлеба (потому что пил много ромашкового чая и часто его рекомендовал), потому и желающих пройти его психологическую консультацию было очень мало. Практически все его пациенты не приходили к нему сами, он сам их отыскивал и приглашал к себе в кабинет. Не все соглашались, но те, кто всё же приходил, в конечном итоге оставались довольны. Смолл был отличным психологом. Чуткий и сострадательный, он хорошо вникал в проблемы учеников; казалось, он сам переживает вместе с ними их беды, что подкупало пациентов, повышало их доверие и подталкивало к откровению. Смолл давал безошибочные советы и не бывал скуп на подписи освобождений от учебы, если таковы требовались. Поэтому в глазах прошедших его терапию учеников он представал совсем иным, намного лучшим того, кого они представляли ранее. Однако, несмотря на успешность своей психологической деятельности, он так и не смог снять с себя ярлык, навешенный на него много лет назад. В свои первые годы работы в школе он сильно навязывал свои идеалы хиппи ученикам и, — о, как он его любил! — всем направо и налево рекомендовал ромашковый чай. Теперь ему самому стыдно вспоминать эту историю. Он доучивал уже третье поколение школьников, но в их глазах он оставался таким же «чокнутым хиппи-травохлебом».       Поэтому когда Стив увидел эти полные горечи глаза, словно за этими глазами собраны беды всех его бывших пациентов вместе взятых, он среагировал моментально и тогда же принял решение задержаться на некоторое время.       Дженни села на стул напротив Смолла. Это был кабинет намного меньше, чем тот класс, более напоминал кабинет директора, маленький и уютный. По середине стояли два стола перед широким ореховым столом, за которым и работал психолог-консультант. Прижавшись к левой от двери стене, стояло несколько запасных стульев. Сама дверь с окошком, плотно закрытым жалюзи, находилась слева от стола. Окон в кабинете не было, так что лучи внешнего источника света могли проскользнуть только через окошко; несмотря на это, в комнате было более чем ярко за счёт ламп в потолке.       Мистер Смолл сел за свой рабочий стол и добродушно взглянул на Дженни.       — Тебя ведь зовут Дженнифер Рэдл, верно? — спросил он.       — Да, — ответила овечка.       Она предполагала, что следующий вопрос коснется её поведения на уроке, но у Смолла была своя методика.       — Меня зовут Стив Смолл, я работаю здесь психологом-консультантом.       — Рада познакомиться, — проговорила Дженни.       — Скажи пожалуйста, почему ты решила перебраться в нашу школу?       На этом вопросе Дженни растерялась, некоторое время она безуспешно пыталась найти оправдание, но наружу выходили лишь редкие слога с запинками.       — Не торопись, времени у меня полно, подожду.       Дженни на минуту замолчала, по просшествию которой она решила, что расскажет психологу правду.       — Отец сказал, что так будет лучше.       — Почему же лучше? — удивился Стив.       — Не знаю... — После короткой паузы Дженни продолжила: — Он ничего мне не говорит. Только то, что так якобы надо.       Стив подался вперёд, показывая свою заинтересованность.       — Какие у тебя отношения с отцом? — спросил он.       — Ну, нормальные... Неплохие.       — Он всегда честен с тобой?       — Ну... Наверное, да. Но дело не в этом.       — А в чем же?       — Он говорит мне, что у нас всё хорошо, но это не правда! — воскликнула Дженн. — Его уволили с работы, а он говорит, что уволился сам, но разве так можно?       — Да, ныне сложно найти работу, — согласился Смолл. — А кем он работал?       — Полицейским.       — О, полицейским сейчас работать ещё опасней. Может быть, он не хочет подвергать себя опасности?       — Да... Пожалуй, это имеет смысл, — задумалась Дженни.       — Ну а что на это думает твоя мама?       Овечка опустила глаза и проговорила чуть слышно:       — Её нет. Она умерла, вчера.       Взгляд Стива моментально переменился на сострадательный.       — Извини, мне очень жаль... Но позволь задать вопрос, зачем же ты тогда пошла сегодня в школу?       — Не знаю... — помедлив с ответом, сказала она. — Думала, что смогу здесь забыться, отвлечься от её смерти. Но не вышло, я вдруг не смогла ничего писать, а мисс Симиан влипила мне «F».       — Это плохо, — констатировал Стив. — Тебе нужно побыть дома некоторое время, я выпишу тебе справку на неделю. Можешь даже не приходить завтра, я сам всё отдам классному руководителю.       — Спасибо, — только и проговорила Дженни, которая тщетно пыталась скрыть свою радость.       — Только в пятницу придёшь ко мне на консультацию, часов в три, хорошо?       Дженни кивнула.       Хоть и день не задался с самого начала, домой она возвращалась в приподнятом настроении.

***

      Джеймс Рэдл стоял у окна и смотрел на уезжавший в городские дали автобус. Он понимал, какое это испытание для его кроткой семнадцатилетней дочери — потерять мать. Но не меньшее моральное испытание испытывал он сам, считая себя виновником всего произошедшего.       Со времени начала кризиса он, как и многие его полицейские товарищи, поддался коррупционному соблазну. Джеймс прощал всякие преступления за изрядную взятку, гребя деньги лопатами. Тогда он прикупил новую машину и сделал дорогой ремонт в доме. Кэролайн очень переживала, когда узнавала, что её муж снова принёс кучу денег, и постоянно уговаривала его прекратить или хотя бы поубавить пыл, но Джеймса было не остановить... Пока к его лбу не был приставлен пистолет. Не в прямом смысле, конечно, но ему ясно дали понять, что это более чем возможно. Как-то он остановил двух котов в явно угнанной машине, взял с них взятку, но тут решил вдруг завысить «пошлину». Однако второй, синий, кот, неожиданно для кролика, сказал имя Дженни и школу, в которой она учится, намекнув тем самым, что с ней может что-нибудь случиться. Сказать что Джеймс испугался — ничего не сказать. Тут решил он все таки поубавить пыл и стал брать меньше, чем брал раньше, со всех вообще. Ещё тогда он подумывал о переводе Дженни в другую школу, однако всё же решил не торопиться.       И было бы всё хорошо, если бы Кэролайн как-то не решила срезать по дороге домой с работы. Она попала в середину перестрелки и словила пулю в живот, истекла кровью и скончалась в реанимации. Это было не преднамеренное убийство, разборка мелких банд, связанных с гетто, в гущу которой Кэролайн не повезло угодить. Просто не повезло оказаться не в том месте, не в то время. Однако Джеймс расценил это как угрозу, послание от всех тех, у кого он брал взятки. Дальше он действовал решительно и быстро: уволился с работы и перевёл Дженни в другую школу. И если бы на то была возможность, он бы свалил из этого городка в тот же день.       Джеймс отошел от окна, смахнул пыль со стола и посмотрел на свою ладонь, к которой прилип тонкий слой пыли. Джеймс ещё надеялся найти хоть какую-то работу, пока не кончатся деньги, когда-то отложенные на черный день.       Трудные близились времена.