Царство Теней

От взрытой колеями дороги, луж и мокрой глинистой земли поднимался пар, влагой оседая на коже. Высокая трава грязнила ступни в скользком иле. Он шёл за длинной белой рубашкой, и рука, сжимавшая его руку, уверенно тянула вперёд. — Тут недалеко, — раздался, будто бы издалека, детский голос. — Пошли, Сеггел. Они очутились на поляне в гнезде плотного тумана. Лес, сомкнувшийся над их головами, как пронизанный солнцем мешок, дышал свежестью, ветер сеял с хвои росу, переливающуюся радугой в бледных лучах. Вокруг толпились дети, около десятка, побольше и поменьше, они с любопытством обступили его и изучали — трогали его длинные волосы, вели пальцами по прямой переносице, переворачивали ладони и рассматривали чернеющие под кожей вены. Будто кошки ластились к чужаку. Даже их старший, может, ровесник Сеггела, не устоял перед диковинкой. — Покажи, — потребовали они, тыкая пальцами в вены, в ладони. — Покажи колдовство! — Я не умею… — попытался Сеггел, но дети были настойчивы. Тогда он, помня материн запрет, убежал. Босые ноги несли через туман, мимо деревьев и поваленных стволов, вывороченных корней и глубоких оврагов. Мимо жутких тварей, что комочками грязи сидели на высоких ветках. Солнце капелькой алой рамейской крови мелькало то слева, то справа меж белых ветвей. Он выбежал на ту же поляну. Теперь там стоял один старший, и карие глаза с укоризной смотрели из-под растрёпанных каштановых волос. — Покажи, — приказал он. В голосе зазвенела сталь. Бывают ли такие ожесточённые голоса у детей? Сеггел поднял с земли ветку, потому что старший пошёл на него со сжатыми кулаками. — Покажи колдовство! — А-ааа! Он замахнулся, и ветка вспыхнула в его ладони чистым пламенем. Обрушилась на голову парня кнутом. Тот завопил и упал, зажимая пузырящийся ожог. Тотчас из-за деревьев вывалились люди, вся деревня взрослых разъярённых людей. Они кричали, показывая на него. Они выволокли его мать на деревенскую площадь. Её волосы цвета заката спутались в колтун, по грязным щекам текли слёзы. Сеггел бросился к ней, но что-то держало, не давало шевельнуться. Небо над головой вспенилось, завихрилось грозовым смерчем. Сеггел будто провалился сквозь землю — упал в темноту, дышащую камнем и сырой соломой. Руки нащупали прутья, а потом он услышал надрывный крик матери. Голоса мужчин, поминавших своих богов. Их жёсткий, звенящий цепями смех. Её стоны. Он не знал, сколько это продолжалось. Но в один миг его плеча, прислонённого к решётке, легонько коснулась рука. Сеггел поднял глаза, разрезая чутким зрением темноту. Храмовый мальчик отшатнулся, но уверенно вставил ключ в замок, повернул. Решётка дрогнула и приоткрылась. На нём были амулеты тех рамейских богов, а его лицо, полузакрытое обгоревшими волосами, пересекал свежий шрам — уродливый ожог от макушки до левой брови. Сеггел поднялся, подошёл к матери. Позвал её, тормоша плечи в разодранной одежде, но её кожа была холодной, в кровавых разводах и синюшных пятнах. Она слабо отозвалась, сняла с себя его руку. — Пошли, — напомнил мальчик со шрамом, стоя в дверном проёме. И Сеггел более не медлил. — Почему? — только и спросил он, когда, выведя его на улицу, тот поспешил обратно в темноту. Храмовый мальчик обернулся, и всё внутри Сеггела сжалось от стыда, потому что это лицо, ещё детское и чистое, уже никогда не будет прежним. Потому что он сделал с ним нечто ужасное своими руками. Тот вздохнул, будто бы собираясь с мыслями, сжал кулаки. С его губ, медленно открывшихся, как тяжёлые двери, слетело громкое: — Да сколько можно дрыхнуть?! Последовал глухой удар ногой о пол. Кречет разлепил веки, осознав себя посреди измятой постели. Сквозь двоение в глазах он различил силуэт Ми́рле, которая стояла над ним, уперев руки в бока. На ней была чёрная туника с длинными отрезами расшитого края и серые чулки, — цвета Змея Серебряного. Костюмчик дополняли смешные дутые шаравоны и колпак с бубенцом. Она сверлила его взглядом больших изумрудных глаз. Кречет поймал себя на мысли, что Мирле немного поправилась, уже перестав походить на скелет и избавившись от прозрачной бледности кожи. Но всё равно ещё не тянула на девушку из-за высокого роста, худобы и небрежно подстриженных чёрных вихров, торчащих во все стороны из-под опушки колпака. Да и никто кроме него в Пепельном замке не догадывался, что перед ним не парень: слишком долго Мирле носила эту маскировку, и не могла так просто избавиться от неё. По треугольному веснушчатому лицу подруги скользнула тень беспокойства. — Снова этот сон? — спросила Мирле. Кречет прикрыл веки, уже не удивляясь её проницательности. Кивнул, сминая переносицу. Он рассказывал ей многое, даже в трезвости, а уж после пары чарок, подозревал, пересказал всю жизнь. — Может, пора уже отпустить всяких там храмовых мальчишек? Тут у тебя целый Змей, вообще-то. — Ригатсон жив, — он провёл по лицу, на всякий случай утёр губы рукавом, поднимаясь с, как оказалось, своей шубы. Опустил взгляд на рубаху: та пропиталась кровью с ночного пира, отчего чёрная ткань загрубела. Стянул её, зацепившись пуговицей за глухой воротник манишки, которую почти не снимал в жалкой попытке закрыть шею. — Был жив всё это время. — Он не обязан был помереть тотчас как ты его оставил, — развела руки Мирле. — Ты бросил его на полпути в Златнекор, а не в Бездну. — Я не бросал его, — Кречет поднялся с кровати, которая повидала многое за три года его пребывания в стенах Пепельного Замка. — Между нами ничего не было. Я выбросил его из своей жизни после того, что он со мной сделал. Высоченная постель из наброшенных шерстяных одеял, выделанных мягких шкур, пары мантий Ангора и вороха одежды спружинила под ним, неволей заставляя вспомнить, как они с Мирле прыгали на перине, и как змеево тело раз за разом проверяло на прочность стонущие под ними доски. — Я поступил очень милосердно, оставив его в живых в ту ночь, — заметил Кречет. — И после такого меня считают чудовищем! Проходя в багровый полумрак комнаты по ковру, в котором переплелись красные и чёрные узоры, он снял со спинки высокого дубового кресла раскиданную одежду. Рубашка обнаружилась на клетке со светлым камнем, которую до сей поры так хорошо затеняла: из трёх окон весной проливалось слишком много света. Пожалованные Тёмным покои в его распоряжении напоминали гнездо. Раньше Кречету не приходилось убираться в комнате за неимением ни личного пространства, ни множества вещей, но теперь у него даже были слуги. Что оглушало до сих пор, хотя Кречет обычно никого не впускал в свои покои под страхом смерти. Оттого здесь не боялась находиться Мирле. — Ты ведь знаешь законы Златнекора, — продолжил он, натягивая чистую рубашку. — Казнят за любую провинность, а за остальное кидают драться в Ямах. Тем не менее, он жив. А мне нужна твоя помощь. — Снова, — кивнула та, её пальцы нервно подрагивали. — Если бы мне давали по доле каждый раз, как ты это говоришь, я бы уже свалила отсюда в колеснице из чистого золота! — Мирле, — он прищурился, различив нервную дрожь в голосе. — Что не так? — Может объяснишь, чё там дохрена народу, но никому не нужна музыка? — она потрясла лютней, состроив расстроенную гримаску. Инструмент Мирле носила неизменно на ремне за спиной. — У остроухих свои унылые гусли и волыны, лисьи вояки меня послали как в уши нассали, эти зверолюди дремучие вообще решили, что я их заколдовать хочу. К Змею я ссу идти играть. Вона Данка пошла, а вчера её на блюдечке вынесли. В замке Мирле осталась на правах барда, с разрешения самого Тёмного, но всё равно не горела желанием лишний раз показываться ему на глаза. Но она уже видела многое. И только одна встреча могла поселить среди её веснушек нездоровую бледность. — Ты... видела?.. — Он никогда не показывал ей то, что с ним мог сотворить голод по свежей крови. От этой части себя ему по-прежнему было стыдно, а теперь подруга оказалась причастной к его тайне. Кречет перевёл дыхание, расхаживая по комнате. — Спряталась за занавеской, — кивнула она. — Теперь им придётся убирать лужу моей блевотины. Он вздохнул. Отчасти Кречет мог её понять. От старых привычек трудно избавиться: шпионить получалось у неё лучше всего, а музыка служила отдушиной той грязи, что она увидела за свою бытность при дворе сначала князя Бóргеллеса, а теперь и Змея. И всё ж ему было её жаль. Обычные люди, не знакомые с настоящим голодом, редко могли перенести зрелище трапезы колдунов. — На таких пирах барды без надобности, — попытался он пошутить. — Вам тут вообще песни не сдались, — шмыгнула она носом. — Я теряю работу. По миру пойду, вот увидишь. — Тебе даже не платят. — Настоящий артист имеет бездонный талант и колпак, как у меня, — она сняла свой и продемонстрировала дыру, проткнув её пальцем. — Рад за тебя, — он упал в кресло и облокотился о столик, глядя на своё отражение в высоком, отливающем серебром зеркале, критически скривил губы, нашёл глазами среди металлических баночек одну и запустил указательные пальцы, чтобы провести ими по векам. — Но думаю, что этот сон важен. Сны просто так не повторяются. — Мне однажды неделю кряду снилось, как я выхожу плясать без штанов… — Мирле вынула из хрустального стакана одну из кисточек и пощекотала себе нос. — Может, одолжишь парочку своих приблуд, я хоть продам в Скальном? Не всё же мне со змеевых мантий камни ковырять. Кречет хмыкнул, растушёвывая сурьму, оттеняя и без того яркие радужки, слабо светящиеся золотом в темноте, прочертил угольком под сломанными дугами бровей, скорее чтобы привести в порядок мысли. За сим успокоился, а то бывало, когда он перебарщивал с косметикой, Змей и за сердце мог схватиться. — На этот раз мне нужно в библиотеку, — поднялся он, — и я остро нуждаюсь в тебе. — Лень до добра не доведёт, — протянула Мирле, грозя ему кисточкой. — Как было с магией?.. Он кивнул с виноватой улыбкой, набрасывая на плечи тёплый кафтан с неброской вышивкой по чёрному. Прикрыл глаза, прислушиваясь к ветру за узкими, забранными решётками окнами. Тот свистел в скалах, бросал волны на прибрежные утёсы, звенел стёклами. Солнце уже растопило изморозь и снег на подоконниках, но Север никогда не станет теплее, чтобы не приходилось кутаться в меха и поддевать шерстяную одежду. Тем не менее, с каждым годом мороз крепчал. Силы Тёмного росли, и с ними, казалось, крепчал холод, и меньше оставалось солнечных дней. — Я обещаю выучить грамоту, — встряхнулся он, выуживая из-под воротника волосы и расправляя кафтан. Оглядел завалы в поисках подходящего пояса. — Но за последние три года у меня были дела поважнее. — Ну да, ну да, такие высоченные, белые, с самодовольной клыкастой лыбой, — закатила глаза Мирле, когда он вытянул из-под груды одежды простой ремень и завязал узлом на поясе. Пряжки ему не нравились, кроме тех случаев, когда ими можно было кого-нибудь избить. — Таким делам посмей скажи, что они не важные… Он усмехнулся. С эгоизмом Змея приходилось считаться, это правда, но в какой-то момент он научился извлекать из подобострастия максимум выгоды, а из нескончаемой лести — кристальный смысл и подчас острый юморок, а это многого стоило. Он смирился даже с его «Душенькой», что бы оно ни значило для Ангора. — При близком знакомстве он — само обаяние, — подмигнул Кречет, откидывая сверкающий поток нитей самоцветных занавесей и тяжёлые портьеры, заменявшие двери в резной каменной арке. — Не горю желанием проверять, — буркнула Мирле, поправляя колпак и шагая следом. Он прошёл по короткому коридору со скрипящими половицами чёрного дерева. На них так и остались царапины от камней со змеевой мантии: в те вечера он проезжал на её волочащемся краю, расплескивая за собой вино и заливистый смех. Дни, когда он ещё был беззаботен в объятиях тьмы, не глотнув её настоящую. Затем ударом ноги распахнул двери своих покоев, прочертил по стене глубокие полосы от когтей, скрежеща по камню. Только чтобы рука заболела, закровила, выпуская из подушечек пальцев костяные загнутые лезвия. Этот жест частенько его успокаивал в последнее время, а царапины на стенах хорошо отваживали от покоев незваных гостей. Да и после злополучной вылазки на месте камня представлялось лицо Ригатсона. Стража вытягивалась в струнку, когда он проходил мимо них. Пепельный Замок стал его домом, куда он с радостью возвращался с охоты, где чувствовал себя нужным. Но последняя вылазка показала иную сторону. Она будто обнажила мрак каменных стен, серость северного моря, заставила вспомнить, что когда-то он не носил один лишь чёрный цвет. Кречет ненавидел Ригатсона за то, что тот напомнил ему о прошлом. О днях, когда он был слаб, его имя значило не больше плевка на грязном полу придорожного трактира, а об него самого только бедняки и брезгливые не вытирали ноги и сочащиеся гноем причиндалы. Те времена оставили на нём шрамы, надёжно скрытые за горловиной воротника и тканью манишки. И другие, покоящиеся глубоко на илистом дне его омута. Все они заболели снова, стоило Ригатсону появиться. А значит, он и мятежники должны сдохнуть в огне Священной Охоты. Мирле скользила его тенью и, несмотря на все свои бубенчики, не издавала ни звука. Их ждали извитые лестницы с обрушенными временем ступенями, и она зачерпнула из клети светлого камня один из кристаллов, чтобы развеять мрак. Не все в Пепельном Замке, утопающем в темноте крайнего севера, обладали ночным зрением, как Кречет и прочие белоглазые, и светильники здесь встречались часто. Длинный коридор, за стенами которого шумело море, уводил всё ниже, в его углах шуршали летучие мыши и иные твари, спешащие обратно в норы при звуке их шагов. Мирле направляла камень из угла в угол, держась у него за спиной. Но вот ступени окончились распахнутыми настежь деревянными створками дверей, и вместе с тусклыми лучами северного солнца, подсветившими парящую пыль, нахлынул запах сырости, медленно гниющей древесины и закостеневшей древности. Библиотека Пепельного Замка могла поспорить размерами даже с рафгерскьяльской, с тем лишь отличием, что в ней хранились редкие и запретные тексты. Стеллажи, хранящие закоулки мрака за приставными лестницами, поднимались к высокому сводчатому потолку. Вдоль стен с космами паутины тянулись щербатые столы с прикованными цепями книгами. Редкие остроконечные окна бросали полосы света в узоре решёток, исчерчивая пол резными тенями. Естественно, что такое место не могло не привлечь умы, жадные до тайных знаний. Кречет и Мирле шли мимо стеллажей, оглядывая истёршиеся указатели разделов, когда услышали скрип половиц под грузными шагами. — Неужто сам Ловчий решил почтить своим присутствием мою пыльную обитель? — проворчал голос, похожий на скрежет массивного проржавевшего механизма. — Аке́лиас! — обрадовался Кречет, ускоряя шаг. Их встретил тот, кто некогда был человеком, прослывшим Моровым Лекарем. Столь глубоко закопавшимся в науку, что лишил себя жизни и смерти в привычном их понимании. От него осталась медленно костенеющая оболочка, облик сгорбленного грузного старика с обвисшей, испещрённой швами и заплатами кожей. Хотя ему было лишь под сорок, его глаза забрали бельма, и он уже давно не поворачивал головы, чтобы что-то увидеть. По своим владениям он передвигался, опираясь на узловатую трость, еле волоча ноги за полами тёмно-зелёной мантии. От плетёного ремешка, что не давал закрыть лицо жидким тусклым волосам, уже не было проку, но Акелиас всё равно носил его, как дань прежнему облику. — А, Мирле, — заметил он жавшуюся к дальним полкам девушку. — Интересуют вопросы некромантии? Уверяю тебя, до этого мне ещё долго. Та отскочила от стеллажа, с недоверием уставившись на книги. — Я хотел найти что-то о богах, — сказал Кречет. — Записи самого Змея или Тёмного Культа. О чём предпочитают молчать. — О богах написано немало, — согласился Акелиас. — Змей досконально изучил врага в лицо, прежде чем предать его Охоте. Тебе нужен конкретный бог? — Я хотел узнать, как отличить их от прочих тварей. И на что они способны. — Есть здесь пара рукописей… — прищурился Акелиас. — Но сдаётся мне, не Тёмный тебя за ними послал. Ты слишком дорог ему, чтобы он поставил своего любимца перед столь превосходящим противником. — Ты как всегда угадал, — усмехнулся Кречет. — Но будь уверен, если он узнает, что я был здесь, я найду, как причинить тебе боль. — Старые добрые угрозы. Он неплохо поработал над тобой. За эти три года Тёмный и правда многое изменил в нём. Но оно начало просыпаться задолго до их встречи, ещё когда впервые прорезались его когти. Кречет прикрыл глаза, вспоминая памятную для них всех ночь на Вышате и пробудившуюся в нём тьму. Тёмный лишь распалил её. Источником ярости и силы в его крови послужил тот, кого он собирался предать Священной Охоте. — Есть здесь пара занятных трактатов, — проскрипел Акелиас, направляясь к полкам. — Ты думаешь, что Ригатсон один из них? — оказалась рядом Мирле, отшатнувшись с пути мертвеца. — Ты же понимаешь, каковы тогда шансы… — Понимаю, — кивнул он. — Тебя успокоит, что у меня есть план на такой случай?.. — Не-а, — протянула та, осматривая полки с долей опасения. Кречет скривил уголок рта от её неверия. В конце концов, он был Ловчим, он выучился не только искусству колдовства кровью, но и тактике, и слушал витиеватые змеевы речи не для того, чтобы продуманные наперёд планы не срабатывали. Три года в стенах Пепельного Замка многому научили его. — Немного, но над этим трудился сам Тёмный Культ, — Акелиас положил на стол ворох свитков. — Я переписывал их трактаты, но до этих ещё не добрался. Всё же я один в этом хранилище, мне недостаёт рабочих рук… — Так пришей, — процедил Кречет, просматривая хрустящие от времени свитки и складывая их перед Мирле. Он не знал, сможет ли та прочитать выцветшие чернила и старинный почерк, но это был, вроде как, рамейский. В ином случае ему придётся найти грамотного микейца или, хуже того, эйлэ. Эти вообще не отличаются желанием помогать, даже под угрозами. — В силу нехватки нервных волокон, это невозможно, — усмехнулся тот. — Я выяснил сие опытным путём. Ну, оставлю вас. Он ушёл, и Кречет, залез на стол подле одного из редких окон, прислонившись спиной к прохладной стене. — Жуть, — передёрнула плечами Мирле, садясь в скрипучее кресло. — Одна жуть на жути, как только Тёмному всё это нравится… — Большую часть времени он настолько пьян, что не замечает этого? — предположил Кречет. — Хотя, думаю, он просто видел вещи и похуже за свои четыреста лет. Мирле пожала плечами с деланным безразличием, перетасовала свитки и вытащила наугад, вытряхнула пергамент из тубуса на стол, развернула. Он ничем не отличался от прочих, кроме деревянного значка змеи на крышке. — Читать? Кречет кивнул, и она начала. Даже если Мирле не нашла бы ничего полезного, ему нравилось слушать её голос. Низкий и мелодичный, он был создан для песен. Но за три года она пела так редко, что порой он искал возможности просто поговорить. Эти стены не любили музыку, хоть Змей и не был мрачным мнительным типом, даже наоборот. Но Кречет, насколько мог судить, не зная прошлого, всё же замечал, что Ангор стал чаще прислушиваться к тишине. — …боги были низвергнуты в Угодья в года Воцарения, и за минувшее с той поры время их число лишь уменьшалось благодаря усилиям Священной Охоты, — прочла Мирле. — На восьмисотый год от Воцарения нам известно, что они не могут иметь потомства, а способны лишь бесконечно перерождаться в телах своих последователей, пока их дух не будет умерщвлён пепельною сталью… Ух, ну и закорюки. Кто так пишет… — Это обобщение накопленных знаний, — процедил Кречет. — Нам нужна конкретика, а не рассуждения. — Толку от тебя… — Мирле переворошила остальные свитки и нашла самый старый, берестяной тубус которого уже расслаивался на полоски. — Так, семьсот пятидесятый год, отлично. Вот, здесь приведено описание бога. Да, человеческий вид, держится близ храмов и паствы… обладает странною силой, не свойственной ни ведьме, ни колдуну, ни чаровнику. И эм-м... хранит своё тело, ежели не может найти новый сосуд, или же уничтожает намеренно и напоказ, ежели таковой имеет… — Что там про силу? — Читал бы сам! — кинула в него свиток Мирле. Тот поймал развёрнутый лист и обиженно поднял брови. — Ну так не вредничай. Сам знаешь, наверное. — Только то, что не мог объяснить его силу ни кровью, ни чем-либо ещё, — вздохнул Кречет, возвращая ей свиток. — Акелиас тогда тоже заподозрил в нём бога. Но разве это возможно? — Сила бога есть обращённая вспять материя Угодий, небо и земля, ветры и шторма… Тут какая-то муть, ага… магия этих существ имеет сугубо стихийный характер, — прочитала Мирле. Он скрестил руки на груди, вспоминая вырвавшиеся из ниоткуда языки алого пламени, что поглотили деревеньку, в мгновение ока подняв столбы огня на месте людей… Тогда он ясно видел искру, что выскочила из ладони Ригатсона и обратилась хаосом. — Да с твоих слов этот Кет ни рыба ни мясо, какие там боги?.. — голос Мирле разбил тишину. — Думаешь, будь Ригатсон одним из них, то не вёл бы себя как обычный мальчишка? — Кречет принялся мерять шагами закуток библиотеки. — Но статуя Таэтар защитила его. Ожила, чтобы заслонить рукой. Он потом сказал, что её лицо показалось ему знакомым. — Он вырос у ног этой статуи, — напомнила Мирле. — Конечно она будет знакома ему. — Да, но иначе знакома. Как… человек. Что, если он узнал саму богиню? — Что ж он тогда не узнал Йолу? Она ж чуть не потопила ваш корабль. Стала бы эта полудева-полуспрут так делать, будь Кет одним из них? — Он может поджигать, — проговорил он. — Таэтар — богиня огня, псов и пепла, дева войны. Она могла… не знаю, наделить его магией? Он ведь сын её верховного жреца. — Да вот только папашу он не любил и жречество не принимал, — Мирле пожала плечами, предоставляя ему самому строить догадки. — Не знаю, — сдался он, бессильно разводя руки. — Может, Ригатсон правда никакой не особенный, а я зря себе надумываю. — Или один из богов. — Если так, — Кречет обернулся на двери библиотеки, наученная рука легла на место на поясе, где не оказалось ножен. — Я буду тем, кто предаст его Священной Охоте. — Ты сколько богов убил, культист новоявленный? — Такой ущербный бог, как Ригатсон, станет неплохим началом, — улыбнулся Кречет, чем вызвал её сокрушённый вздох. — А теперь нам потребуется немного чистой бумаги. И чернил.