Сказание Синих Гор

Дорога шла прямо уже несколько дней, никаких развилок, поворотов или хотя бы побочных тропинок, которые обычно сворачивают к кустам или одиноким хижинам, не было. Орки шли по тракту достаточно долго, совершенно одинаковый пейзаж и отсутствие других странников, с коих можно было стрясти деньжат и харчей, надоели уже пару дней назад, а Железные горы и Ангбанд все еще не маячили на горизонте. При спуске в долину пятеро пленителей Ферселиона примкнули к общему отряду, возвращавшемуся с крупной «охоты» обратно в темную крепость. Через неделю путешествия эльф уже относительно привык к тяжелым цепям, болям в груди, холоду и так называемым «развлечениям». От скуки на вечерних привалах орки любили поколачивать их жертву, а ее главной задачей было как можно дольше прибывать в сознании, иначе каждая минута отключки сопровождалась еще одной порцией несильных тумаков. Однако, они были в основном молодыми, поэтому более гуманными, и не били по ногам или голове, что, правда не особо утешало их пленника. Скудная еда, усталость и тяжелые думы о оставленном доме окончательно добивали Ферселиона, все больше отнимая желание жить. При каждом новом ударе он надеялся, что не проснется после обморока, или, что по прибытии Моргот удостоит его хоть и мучительно-тяжелой, но все же смерти. *** Грузный предводитель орков плюхнулся на мешок с украденными тряпками и прикрикнул остальным, чтоб разводили костер и варили похлебку из оставшихся припасов. Ферселион с тихим стоном прилег в ближайший к дороге сугроб. Ноги ныли, а мороз пробирал до костей, но сил не осталось ни на что, только на заторможенное вращение глазами. Прямо над ним по звездному небу плыла ладья с дивным плодом валинорского древа, а кроны деревьев тихо перешептывались между собой под порывами ветра, тот дул с юга, согревая заблудших путников и неся весть о скором приходе весны. Далекий вой, тявканье темного наречия и потрескивание костра успокаивали и усыпляли, даря на короткий миг забвение. Проснулся эльф от того, что начал скатываться вниз по гладкой шкуре волка. Кое-как ухватившись за его шею, Ферселион попытался вернуться в устойчивое положение, чем вызвал злобный рык и оскал в свою сторону. «О, очнулся, — загоготал какой-то орк, глядя в его сторону, — смотри-ка, Рогнаг, а ты говорил — помер. Эту дрянь ничо не возьмет, недаром те, королевской эльф». Рогнаг притворно покачал головой, ухмыляясь, и со знанием дела ответил: «Ну так они ж, длинноухие бессмертные почти, и лекарство от них единственное — хороший нож». Тут он злобно зыркнул на Ферселиона и направился к нему: «Чего эт ты разлегся, неженка, очнулся — давай топай сам!» — и уже приготовился столкнуть пленника с варга, но первый его остановил. «Да ладно те, лежит и лежит, он ведь сейчас только тормозить всех будет. Сказано же было, мол доставить живым, ну так и до крепости нашей недалеко совсем, — орк кашлянул и зыркнул куда-то вбок, — давай вон лучше на спор, кто сопрет Гругхаков кошель». И пожав друг другу руки, новоиспеченные карманники направились к впередиидущему старому орку, оставляя своего пленника наедине. Ферселион выдохнул и наконец расслабился. «Хорошо, что последние дни жизни пройдут хоть как-то лучше, ” — с такими мыслями эльф снова заснул, уткнувшись лицом в жесткую, но теплую шерсть. *** Ангбанд всем своим видом внушал ужас искушенному эльфийскому глазу. Вросшая в горы и ледники крепость словно притягивала к себе все грозовые тучи, поэтому не было понятно, ночь ли сейчас или гроза. Тьма ощущалась в земле и самом воздухе. Холод и душащая пыль, раскиданные и посаженные на столбы многочисленные скелеты врагов, засохшие деревья и огонь. Огонь, пылающий в стенах владений зла. Заскрипели механизмы, огромные железные ворота неспешно раскрылись, впуская внутрь отряд орков. Один вид стен заставил Ферселиона трястись. Чернота, сплошная чернота, везде: в гулких шагах по черному полу, в стали на оконных и дверных решетках, в дыме печей из кузниц, в доспехах армии, в замках и цепях, в душах слуг злого властелина, в их глазах и словах. Эхо повторяло каждое сказанное слово, каждый вздох, каждую мысль. Солнце, луна и звезды, еще недавно светившие эльфу ночью и днем, дарящие покой и надежду, казалось, они никогда не были здесь. Лишь огонь, такой же злой, как и все вокруг, мог гореть здесь, но даже его красное сияние быстро поглощалось тьмой и пустотой. Раздался гром, что-то зашаталось. Если раньше попавшие сюда не понимали зачем нужны были настолько высокие потолки, то сейчас все встало на свои места. Огромный, полыхающий балрог шел к ним навстречу, сотрясая стены. Его глаза горели, а под кожей текла лава. Огненный бич и рога довершали его устрашающий облик. Он опустил взгляд на главного орка, а потом на Ферселиона. «Пусть твои воины отправляются в нижние казармы, Оггтор, добычу оставить там же, — пророкотал он и снова посмотрел на пленника, — а этого отведи к владыке Саурону». Выслушав приказ, Оггтор развернул своих орков, зашагав вместе с ними к лестнице, а двое оставшихся оруженосца, явно польщенные перспективой посветить лицами перед главным военачальником, толкнув в спину плененного эльфа, последовали вслед за балрогом. *** Скучно. Темному майару, правой руке самого Моргота, Гортхауру Жестокому было скучно. Особых развлечений достойных Майрона в крепости и ее окружностях не было: только гонять каждый час своих неказистых слуг по какому-нибудь незначительному, но в своем роде издевательскому, поручению, аля поймать всех крыс в подвалах, потому что они, мол, пищат и мешают его полуденному отдыху, и получать нагоняи от Мелькора за то, что вместо подготовки великой армии он заставляет балрогов убивать грызунов, а в остальное время торчит в кузне, куя очередное колечко. На вопрос: «Зачем наместнику темного валара очередная бижутерия?» — тот лишь пожимал плечами и предлагал примерить свое новое творение. Дни сменялись неделями, недели — месяцами, а месяцы — годами, и бессмертная жизнь становилась все более пресной. Именно поэтому с недавних пор майа придумал себе новое увлекательное занятие — болтать по душам с пленниками перед их вечным заточением в темницах Ангбанда, где они вечно должны были терпеть общество скрывающихся крыс и жестоких пыток. Он любил внушать им ужасные мысли из-за которых, он надеялся, бедолаги душили себя своими собственными цепями, особо везучим показывал кошмарные видения со смертью их семей и друзей, а некоторым даже позволял повисеть на скале, после пленения Маэдроса такой вид наказания стал особенно популярным. Так что, когда Саурон узнал он новом пойманном эльфе, он чуть было не улыбнулся, но вовремя вспомнил о своем статусе, и его лицо снова приняло надменное выражение как раз вовремя, потому что широкие тяжелые двери со скрежетом распахнулись. «Надо будет смазать, ” — напомнил себе он. В проеме появились четыре фигуры, трое из которых с гордо выпяченными подбородками чеканили шаг перед своим командиром. Ферселион опасливо огляделся. Зал был огромен, от высоты потолков и лепнины захватывало дух, воздух был спертый из-за отсутствия окон и множества горящих факелов на стенах. В центре стоял огромный громоздкий трон, видом напоминавший скалистую гору, а вокруг него стояло и висело трофейное оружие: разнообразные мечи, клинки, секиры, сабли и ятаганы, выкованные мастерами всех рас, будь то эльфы, гномы или даже полубоги. Но самое первое, что неизменно бросалось в глаза, даже если отвернуть голову или отвести взгляд — хозяин всего этого, что следил за каждым его движением, предугадывал каждое действие, был везде, чей взор обволакивал, мысли от этого становились прозрачными, терялись и считать их не составляло труда. Волосы его горели тем же огнем, каким горят города и мертвые тела на общем погребении, в злобной ухмылке смешались обман и презрение, бледные, как у мертвеца, плечи скрывала мантия, сшитая из лоскутов самой темноты — ничего не отражающая, громоздкая, но казавшаяся легкой и гладкой словно шелк, и глаза его на фоне всего этого были черными угольками, готовыми вспыхнуть ярким пламенем в любой момент. В очередной раз посмотрев на своего пленника Саурон незаметным жестом отослал сопровождающих и стражников, предпочитая оставаться с жертвой один на один. Еще некоторое время они молча стояли друг напротив друга, хмурясь все больше и больше. Резко повернувшись, майар направился к своему трону, даже со спины ловя малейшие движения Ферселиона. «Возможно ты удивляешься, почему я все еще стою напротив тебя, ставя нас на одном уровне? — он так же резко остановился и остался в этой же позе, продолжая допрос, — как твое имя, жалкий эльф?» Отвечать на любой вопрос было обязательно, и никто даже не думал перечить этому правилу, не желая узнать о последующем наказании. Узник молчал. — Отвечай! — взревел Саурон, и его голос эхом отскочил от стен, повторяя приказ своего хозяина, — живо, иначе отведаешь на вкус сталь каждого из этих клинков, — сквозь зубы процедил он. — Ферселион. — Как жалко, синдары забавные, строят из себя не таких: свой язык, свои обычаи. Валарам не очень нравится самовольство, знаешь ли. Да и где тебя нашли, в горах? С каких пор там селятся эльфы? — Ферселион заскрежетал зубами, пытаясь сдерживать себя. — С тех самых пор, как наши поселения сравняли с землей несчетные орки. — Не кусайся, зубки поломаешь, — Майрон усмехнулся, — вы же сами виноваты, кто вам мешал жить менее разрозненно? Эльфы — глупые дети, разбежавшиеся в разные стороны. Вы все хотите играть в разные игрушки, но на деле сами передеретесь ради одной — самой лучшей. А знаешь, что делают с этим твои излюбленные валары? — он выжидающе-надменно посмотрел на эльфа, предоставляя возможность бездумно защищать своих богов. — Смотрят и смеются? — Надо же, чем тебя так обидели эти божки с раздутым самомнением, — ни по лицу, ни по интонации не было понятно издевается, смеется или на самом деле интересуется темный майар, — запретили действовать глобально? Наказали за неповиновение? Похоже чьи-то действия не входили в их планы. — Бездействие, — холодно бросил Ферселион. Сейчас он совершенно не хотел обсуждать со слугой зла свои личные обиды и доводы. Издевательства, угрозы, пытки — пожалуйста, но только не валар, только не злость и разочарование, отзывающиеся в его сердце при их упоминании. — О, они бросили тебя да? Ты был потерян и разбит, а взамен получил молчание? — Саурон сменил тактику, желая вызвать у Ферселиона большее отторжение к богам, — Понятно, мои орки лишили тебя дома и семьи, а эти всесильные творители даже никак не отреагировали? Ни гнева, ни поддержки, ни помощи. Ничего, — эльф рискнул посмотреть Майрону в глаза. Его речи были точны, словно он прочитал все мысли своей жертвы еще задолго от этого. Глаза Саурона пылали, зрачки сузились как у кошки при ярком солнечном свете, а радужка окрасилась в желто-оранжевый цвет. Майа улыбнулся, Ферселиону даже показалось, что теплее и добрее улыбки он ни у кого больше не видел. Так улыбались ему отец и мать, жена, сын и дочь, мудрый учитель и храбрый король — его идол детства. Где-то в глубине души, на самом краю сознания он понимал, что это всего лишь уловка, лесть искусного заговорщика, но давать этой мысли развиться он не стал. — Бедное дитя, ты столь рано познал горечь утрат и груз ответственности, — голос Саурона стал нежным и сладким, — позволь помочь тебе с выбором, Ферселион. Ты сейчас растерян и, думается, ненавидишь меня и Мелькора, — он на сикунду замолчал, растягивая рот еще шире, — но ты ведь знаешь, что мы на самом деле не то зло, о котором кричат эти глупцы. Мы боремся за свободу, за возможность творить самим все, что захотим, а не быть жалкими куклами в руках «создателя». Так же боролся и Феанор. Ты ведь знаешь кто такой Феанор? Они прокляли его, изгнали навсегда. Никогда не задумывался за что? Так борись же, Ферселион, как все мы! За равенство и мир, за всесилие и вседозволенность! — Вы воюете за власть, хотите встать на место Эру, а прикрываетесь лживыми идеалами, которых не достичь никогда! — выплюнул Ферселион, гордо смотря в черноту зрачков слуги темного властелина. Лицо Саурона скривилось и побледнело, брови сошлись в одну линию, а ноздри стали гневно раздуваться. Он щелкнул пальцами и в дверях тут же появились два дозорных орка. «Увести его!» — прошептал майар и указал на выход. Двое стражников подхватили Ферселиона за лопатки и поволокли вниз к камерам для пленных.