Сквозь огонь, воду и дурдом

      Глаза уже предательски слипаются, а на дне стаканов остаются лишь жалкие капли, когда Леви легонько толкает Эрена в плечо.       — Пора спать. Завтра вставать рано, — его голос звучит хрипловато после долгого молчания.       Эрен с наслаждением потягивается всем телом и неохотно поднимается с лавки. Расставаться с этим состоянием покоя так жаль — так уютно сидеть здесь, в небольшом гараже, где очень быстро рассеивается сигаретный дым, а тепло от тела Леви, сидящего рядом, кажется, рассеивает всю вечернюю прохладу.       — Лезь к Микасе, — тихо командует Леви, указывая подбородком на спящую девушку. — А я тут в кресле немного покимарю.       В полумраке Эрен пытается возразить, бормоча что-то невнятное про неудобство, но Леви лишь резким, отточенным жестом велит ему заткнуться. Скривившись для проформы, Эрен сдается — не будить же Микасу.       Под довольно тонким одеялом на удивление тепло, а диван достаточной жесткости, чтобы позвоночником не касаться пола. Прикрыв глаза, Эрен представляет себе, как Леви проводит здесь время в полном одиночестве, засыпает на этом самом диване под мерный гул холодильника. Интересно, первые ли они с Микасой гости в этой его обители или очередные. Он собирается долго бродить по этому лабиринту мыслей, но алкоголь мягко опускает занавес, убаюкивает, берет на руки и уносит в темноту, где нет ни Зика с его всевидящим взглядом, ни Армина с его вопросами, ни даже Жана с его искалеченным лицом. Вместо этого ему снится, что он должен кому-то нелепую, необъяснимую сумму в восемьсот двадцать три доллара и девяносто один цент. И весь сон он мечется в тщетной тревоге, ломая голову над тем, где же раздобыть такие странные, такие конкретные деньги.       — Подъем! — Голос Леви, острый и точный, как лезвие, без церемоний вскрывает безмятежность его сна.       Первой мыслью Эрена, спутанной и панической, становится то, что это пришли коллекторы изымать странную сумму с процентами. Он морщится, стонет и отрывает тяжелую, ломаную голову от подушки, медленно соображая, где он и что происходит. Вчерашний друг-алкоголь сегодня показывает свою истинную сущность и теперь злобно кусает его изнутри, сжимая виски стальными тисками.       — Вставайте, нам надо добраться до темноты, — торопит Леви строгим тоном.       — Потому что иначе твой родственник ляжет спать? — бубнит Эрен в подушку, собираясь с силами, чтобы встать с дивана.       — Потому что иначе он успеет нажраться.       Аргумент, конечно, весомый. У Эрена проскальзывает мысль о том, что, возможно, Леви как-то несколько преувеличивает, считая их пункт назначения безопасным местом, если его родственник может напиться до их приезда. Но сейчас он не в состоянии вести осмысленные споры — сначала нужно хотя бы умыться, чтобы сваленные в кучу, запыленные мысли наконец разложились по полочкам.       Он едва успевает провести мокрыми ладонями по лицу и кое-как продрать глаза, как Леви уже ставит на стол завтрак. Для Эрена это смотрится почти как магия — он отчётливо помнит, как вчера они доели всё до крошки. Разве что из шляпы можно было достать еду в такой глуши.       Проходит пара минут, прежде чем кофе начинает благотворно действовать на его сознание. Только тогда он замечает вскрытые консервные банки и пристальнее всматривается в упаковки с галетами. Всё это имеет долгий срок годности.       В памяти всплывает соседка, помешанная на купонах из журналов, которая когда-то запудрила мозги его матери. Та скупала консервы ящиками, забивая целый шкаф в гараже. На ворчание отца она тогда твёрдо заявила, что банки могут храниться годами, если не вскрывать упаковку. Интересно, стоят ли они там до сих пор?       После завтрака Эрен молча помогает Леви снова затянуть все поверхности плотной защитной плёнкой.       Леви быстрыми, экономичными движениями собирает немногие вещи в сумку и резким кивком указывает на выход.       В боксе, который служит гаражом, его пальцы нащупывают металлическую ручку механического привода рольставней. Раздается сухой, металлический лязг, когда он поворачивает рукоятку. С оглушительным лязгом, напоминающим бурлящий металлический поток, стальные рольставни медленно поднимаются, открывая вид на бескрайнее море таких же унылых железных боксов, утопающих в предрассветной дымке.       Только убедившись, что пространство перед гаражом свободно и безопасно, Леви возвращается к машине. Мотор отзывается низким, уверенным урчанием — звуком, который он, кажется, чувствует кожей. Его взгляд скользит по зеркалам, оценивая каждый сантиметр пространства.       Пальцы Леви лежат на руле легко, почти небрежно, но каждое движение выверено до миллиметра. Машина трогается с места плавно, без единой лишней вибрации. Остановившись перед боксом, Леви резко дергает ручник и выходит из машины. Та же ритуальная последовательность: он тянет за трос, и с оглушительным лязгом рольставни начинают опускаться, пока окончательно не захлопываются, издавая последний металлический удар. Леви проворачивает замок, убеждаясь в надежности защиты, и возвращается в машину.       И снова начинается дорога. Бесконечная, монотонная, утомительная. Но в руках Леви машина становится продолжением его воли. Он не просто ведет — он чувствует дорогу, предвосхищая каждый поворот, каждую неровность полотна. Его внимание никогда не ослабевает: быстрый взгляд в зеркало, оценка обстановки, плавное перестроение. Лишь раз он останавливает машину, чтобы заправить ее.       Часы тянутся невыносимо медленно. Солнце поднимается в зенит, слепя глаза. Леви остается неподвижен, как скала, лишь изредка меняя положение рук на руле. Асфальт под колёсами, мелькание разметки, его сосредоточенный профиль в свете заката. Леви ведет машину с невозмутимой концентрацией часового механизма. Он не устает, не отвлекается, не теряет бдительности. Каждый километр под его полным контролем.       А Эрен развлекает себя и Микасу незамысловатыми играми, которые ненадолго заставляют её улыбаться. Отломанный пластиковый наконечник от собачки молнии он прячет то в одной руке, то в другой, то откровенно поддаётся, то пытается запутать. Потом предлагает хлопать в ладоши при виде машин определённого цвета — и с удивлением понимает, что Микаса куда внимательнее его; он то и дело отвлекается на мелькающий за окном пейзаж. Если бы они вели счёт или, не приведи господь, играли на деньги, он бы точно проиграл и залез в долги.       За окном проплывают небольшие города и промзоны, мелькают заправки с людьми, которые из-за скорости кажутся размытыми призраками, а потом и вовсе тенями, когда солнце начинает клониться к горизонту, окрашивая небо в багровые и лиловые тона.       Эрен бросает взгляд на затылок сосредоточенного водителя, чувствуя странный укол досады: план Леви явно проваливается. Судя по тому, что за окном вновь кончаются признаки цивилизации, вряд ли они успевают до темноты. А ему так нужно выспаться — заснуть сегодня и проснуться разве что в конце зимы. Может, тогда он наконец почувствует себя отдохнувшим.       Дорога впереди кажется бесконечной, словно назло. Эрен почти решает прикрыть глаза, лишь бы не наблюдать, как ночь медленно и неотвратимо укрывает мир своим одеялом. Внутреннее ощущение смещения в пространстве заставляет его открыть глаза — Леви сворачивает на дорогу, уводящую вглубь леса. Любопытство тут же прогоняет дремоту. Где же живёт этот родственник? И кем он работает?       Едут медленно, почти полчаса, по относительно накатанной дороге, машину почти не качает. Деревья становятся всё гуще, между ними виднеется поросший мхом валежник, под колёсами то и дело хрустят сухие ветки. Воздух, врывающийся в приоткрытое окно, пахнет хвоей и влажной землёй.       — Он у тебя лесничий или типа того? — наконец разбивает тишину Эрен.       — Или типа того, — только и отвечает Леви, аккуратно сворачивая с одной лесной дороги на другую, ещё более узкую, подсвечивая фарами примятую предыдущими путниками траву.       — Ты везешь меня в какой-то домик в лесу. Это жутковато, — довольно серьёзно для шутки сообщает Эрен.       И видит, как Леви по-доброму усмехается в зеркало заднего вида.       Хотя, вообще-то, многие фильмы ужасов как раз и вырабатывают у людей стойкую неприязнь к таким домикам. Леви останавливается как раз напротив одного из них — бревенчатого, с небольшой террасой и деревянным крыльцом. Из трубы валит дым, в окнах теплится уютный жёлтый свет. Но он не спешит выходить, да и останавливается почему-то не у дома, а напротив старого, покрытого выцветшей краской сарая.       С любопытством Эрен наблюдает за тем, как Леви опускает водительское стекло и открывает почтовый ящик. Мысль о том, что тот хочет взять ключ от дома или сарая, чтобы припарковать машину, разбивается о зелёные лучики света, которые тянутся из почтового ящика, словно ощупывая лицо Леви. Следом раздаётся гулкий сигнал.       Почти одновременно с этим обычные с виду двери деревянного сарая медленно распахиваются, и Леви правит машину внутрь. Внутри сарая буквально нет ничего, кроме голых стен, задняя из которых тоже оказывается дверью. А уже за ними... Эрен не может удержать свою отвисшую челюсть.       Участок нельзя назвать огромным, но примерно половина футбольного поля — это и немало. Газон аккуратно подстрижен, по краям мягкое освещение даёт встроенная в землю подсветка. А дом уже никак нельзя назвать домиком в лесу, куда больше он похож на копию маленького замка. Он выложен камнем, у входа красуются небольшие бетонные колонны, ведущая к входной двери лестница каменная и широкая, а литой флюгер похож на неизвестный Эрену герб. Именно у этого дома Леви глушит мотор.       — Выходим, — командует Леви и отпирает свою дверь.       И как только он делает это, в салон врывается чей-то хриплый и раскатистый голос:       — Шалом, мои родные!       Эрен медленно выбирается из машины и видит его владельца. Высокий, худой мужчина. Морщины прорезали кожу глубокими, резкими бороздами, особенно вокруг рта и на лбу — следствие усмешек, злобы и постоянного напряжения. Нос сломан, вероятно, не один раз, и сросся криво, придавая лицу хищное, несимметричное выражение. Кожа обветренная, грубая, цвета старой кожи. Тёмные, почти чёрные волосы, сильно просеянные сединой, особенно на висках, он носит неопрятно длинными, падающими на лицо прядями. Щетина на его лице — это не стильный недобрит, а следствие долгого пренебрежения, серая и колючая, скрывающая часть шрамов и очертаний скул.       Увидев такого на улице, Эрен бы, наверное, инстинктивно назвал бы его опасным, у него специфическая внешность. Но сейчас он одет в нелепый махровый халат с ярким узором, уютные домашние тапки-медведи и улыбается во все свои желтые, чуть кривые зубы.       Леви смешно кривится, когда этот родственник начинает расцеловывать его в щеки, громко вещая что-то на иврите и то и дело хлопая его по плечу. И так же забавно выдыхает с облегчением, когда тот переключается на Микасу.       — Девочка моя милая, — он улыбается и обнимает теперь её, осыпая её бледное лицо куда более аккуратными поцелуями. — Как я рад, что ты наконец здесь! Этот поц отказывался везти тебя к дяде. Но теперь ты побудешь дома, в уюте.       — Кенни, хватит ее тискать, ты ее пугаешь, — раздражённо велит Леви. — Поздоровайся с Эреном. Эрен, — обращается он уже к нему. — Это мой дядя Кенни.       — Ай, Эрен! — всё так же звучно приветствует он. — Привёз наконец мне моих родных! Давайте в дом, у меня яйца сейчас звенеть начнут. Жду не дождусь, когда попробуете мою дранену с картошкой!       Леви жестом подзывает Эрена к себе, мягко, но настойчиво кладет руку ему между лопаток и подталкивает в сторону дома, куда Кенни аккуратно затягивает не сопротивляющуюся Микасу.       Холл его дома встречает неизбитой роскошью, массивными дубовыми полами, множеством экзотических растений в кадках, огромным зеркалом в золочёной раме. Вид портит только большой современный хозяйственный щиток на стене, покрытый мигающими светодиодами. Кенни бурно рассказывает о Микасе, что сильно ждал её, целует её руки и говорит, что подготовил комнату, но она может изменить в ней всё так, как только захочет, ей нужно только сказать. И пока он говорит все это, то и дело периодически переходит на иврит, а потом обратно. Поначалу Эрену кажется, что сейчас она ожидаемо замкнётся, но даже с отведённым в сторону взглядом она внимательно слушает его с лёгкой, почти неуловимой улыбкой на губах.       — Он часто звонил ей, — объясняет Леви, когда замечает интерес Эрена, смешанный с волнением. — К его голосу она привыкла.       Пока эти двое поднимаются по винтовой лестнице наверх, Леви кивком указывает идти за ним вглубь дома. Его внимание на пару секунд привлекает Кенни, вопрошающий что-то на иврите сверху, на что он быстро отвечает “нет”, и ведёт Эрена дальше, за поворот, к двери напротив панорамного окна с видом на тёмный, таинственный сад.       — Что он спросил? — шёпотом спрашивает Эрен.       — Нужно ли стелить тебе отдельно, — не понижая уровня громкости, отвечает ему Леви и пропускает в комнату.       Ему и слова говорить не нужно, чтобы понять, что это именно его комната. Если бы Эрена запустили в этот дом и велели найти пристанище Леви, он бы её угадал. На темных стенах висят черно-белые фотографии в простых деревянных рамах с видами моря, каких-то гор и пещер. Кровать заправлена серым постельным бельём без единой складки.       Комната безупречно чиста, но в этой чистоте сквозит безжизненная, музейная стерильность. Воздух неподвижен и пахнет пылью, смешанной с лёгким запахом старого дерева и тления, будто окна не открывали многие месяцы. Ни одной лишней вещи, ни намёка на личное присутствие или беспорядок. Каждая деталь лежит на своём месте с математической точностью, но видно, что эти вещи трогали лишь для уборки. Книги на полках стоят ровными, выверенными рядами, корешки их чисты, но бумага поблёкла от времени и безразличия. Поверхности мебели блестят, на них нет ни пятнышка, но и ни следов жизни — ни забытой бумажки, ни чашки, ни пылинки, соскользнувшей с одежды. Это комната-призрак, идеально сохранившаяся, но давно покинутая, где даже тишина кажется густой, нерушимой и звенящей, будто само время здесь застыло в ожидании, которое никогда не закончится. Словно её обитатель давно ушёл, оставив после себя лишь безупречную, холодную пустоту.       — Похоже, ты давно здесь не был, — заговаривает Эрен первым, пока Леви закидывает свою потертую сумку в глубь шкафа, где на идеально разложенных полках лежат немногочисленные, но безупречно чистые вещи.       — Давно, — коротко соглашается он, щелкая дверцей шкафа. Звук глухой, приглушенный — мебель здесь дорогая, массивная.       — Так а… кто твой дядя? — всё же решается поинтересоваться Эрен, оглядывая строгую, почти монашескую комнату. — И что за домик мы проехали, раз он живёт здесь?       — Домик охраны. Он… — медлит Леви, потирая шею. — Кенни — информационный брокер. Он умел добывать то, что не лежит на поверхности, и продавать это тому, кто больше заплатит. Он десятилетиями торговал секретами криминального мира, оставаясь призраком — все всё знали, но ничего не могли доказать.       Он делает паузу, прислушиваясь к шагам за дверью.       — Когда его всё-таки взяли, то поняли, что максимум, что ему светит, — это незначительный срок за пособничество. Гораздо разумнее оказалось не ломать через колено его схему, а встроить в неё себя. Вместо тюрьмы ему предложили контракт: он своими каналами работает на государство, а они ему — крыша и безбедная жизнь.       — Вау, — только и может ответить Эрен.       Ровно в этот момент дверь в комнату распахивается без стука, и на пороге возникает Кенни. После только что услышанного рассказа он кажется не просто эксцентричным родственником, а живой легендой с двойным дном.       — Шо за таблетки ты ей там даёшь? — его голос, хриплый от сигарет и прошлого, режет тишину. — Рассказывай, давай, и пойдём, покажу, как девочку устроил.       В его интонациях — странная смесь требования, предложения и насмешки.       — Иду, — без возражений соглашается Леви и оборачивается к Эрену. — За той дверью — ванная. Сходи, освежись, я скоро вернусь.       — Вещи мальчику дай! Ай! — внезапно возмущается Кенни, толкает Леви в плечо и уверенной походкой проходит к шкафу. — Да твоё всё ему короткое будет, не вырос совсем… — он бурчит себе под нос, уже переходя на быстрый, певучий иврит.       Эрен, конечно, не понимает слов, но по едва заметному закатыванию глаз Леви догадывается, что комментарий был язвительным.       — Фэ! Кто так кладёт? У тебя что, глаза для красоты, а руки только стрелять? — он ворчит на странной смеси знакомого языка и иврита, с маниакальной точностью укладывая сумку строго параллельно краю полки. — Жди, щас принесу тебе вещи! — объявляет Кенни и вываливается обратно в коридор, оставив дверь распахнутой.       — У тебя, наверное, интересное детство было, — с лёгкой улыбкой замечает Эрен, когда они остаются одни.       — Увлекательнейшее, — на выдохе соглашается Леви, и в его голосе впервые слышится намёк на что-то, отдалённо напоминающее ностальгию. — Ты к нему привыкнешь. Он… своеобразный.       Вскоре Кенни возвращается с аккуратно сложенным комплектом вещей — просторной чёрной футболкой и мягкими спортивными брюками.       — Трусы и носки я ему не дам, — снова переходя на полу-иврит, заявляет он, лукаво подмигивая Эрену, словно тот всё понимает. — Пусть берёт у тебя. Или ходит без них, закалится.       На этом он хватает Леви за рукав и решительно тащит за собой. Тот с отчётливым, почти брезгливым видом отнимает руку, но позволяет увести себя — точь-в-точь как подросток, который уже слишком взрослый, чтобы его водили за руку, но ещё слишком мал, чтобы спорить. Едва они выходят в коридор, Эрен отчётливо слышит, как их тихий, быстрый спор на иврите удаляется вглубь дома.       Оставшись один, Эрен вздыхает и поворачивается к указанной двери. Он открывает её и заглядывает внутрь.       Ванная комната оказывается просторной и прохладной. Воздух пахнет чистой плиткой и слабым, чуть медицинским ароматом хлорки. Тусклый, рассеянный свет льётся из большого окна с матовыми стеклами, выходящего в сад, окрашивая всё в загадочные тона. Эрен щелкает выключателем. Всё вокруг — никелированные смесители, полотенцесушитель, стены и пол — выложено безупречно чистой, почти стерильной плиткой холодного серого оттенка. Ни намёка на пыль, ни случайной капли на раковине. Это место словно застыло во времени, ожидая своего часа.       В небольшом шкафчике Эрен находит аккуратно сложенные мягкие полотенца. Одно из них, пахнущее свежестью и чем-то хвойным, он вешает на крючок. Раздевшись, он залезает в душевую кабину и задергивает полупрозрачную шторку.       Теплая вода быстро наполняет помещение паром, упругие струи приятно массируют кожу. Гель для душа пахнет кедром и мятой — терпко и свежо. Эрен с наслаждением водит руками по телу, вспенивает волосы. Здесь, в этой идеально чистой душевой, он ощущает непривычное спокойствие. Это не то же самое, что мыться на глазах у десятков человек или в грязном мотеле, где до тебя мог кто угодно смывать чужую кровь.       Когда он закрывает кран и отдергивает штору, кажется, будто на кожу ляжет холод, но в помещении тепло и по-банному душно. Эрен вытирается насухо мягким полотенцем и надевает чужую одежду. Вещи пахнут чужим стиральным порошком и сидят немного великовато, но уютно.       Леви еще не вернулся. Прислушавшись к тишине дома, Эрен решает, что не случится ничего страшного, если он немного побродит. Ему хочется увидеть место, где прошли годы из жизни человека, которого он любит. Он не знает точно, сколько Леви прожил здесь, но понимает, что именно с Кенни тот провел свое детство. Еще в лечебнице Эрен заметил его педантичную тягу к порядку, и теперь стало ясно, откуда это — в доме дяди любая вещь, сдвинутая на сантиметр, выглядела бы чужеродным элементом, разрушающим идеальную картину.       — … и в погреб сходи, принеси Гленливет! — гулко разносится по лестнице команда Кенни. — Выбери бутылку ровесницу своего этого шкета. А, вот и он!       Дядюшка замечает Эрена и тут же хватает его за плечо, по-медвежьи сжимая костлявой, но цепкой ладонью.       — Иди сюда, мальчик, не стой столбом! Давай провожу, пока твой... этот... — он щёлкает пальцами, делая театральную паузу, будто имя выскользнуло из головы. — Ну, в общем, пока Леви бутылки ищет. Успеешь стол оценить!       Он ведёт Эрена через дом, и тот успевает мельком заметить кухню — царство творческого хаоса, где на столешницах горкой лежат пучки зелени, сверкают ножи и стоят глиняные миски с чем-то уже готовым, откуда поднимается соблазнительный пар. Кенни без умолку тараторит на причудливой смеси знакомого языка и иврита.       — За три часа я тебе такой кишер сделал, ты обалдеешь! Фаршированная щука с хреном, гефилте фиш, как полагается... Цимес с говядиной, чтобы силы были, ты-то, я смотрю, кожа да кости. А на первое у меня куриный бульон с кнейдлах, после него даже мёртвый встанет! Ну и конечно, лакшери макароны! — он одобрительно хлопает Эрену по спине. — Не те твои дошираки, а настоящие, с жареным луком и гусиным шмальцем!       Он подводит Эрена к столу, и тому действительно становится не по себе от количества и разнообразия еды. Среди всего этого изобилия скромно, но уверенно заняли своё место и макароны — не просто отварные, а золотистые, обжаренные с огромным количеством лука до карамельной сладости, с хрустящими шкварками и ароматом чёрного перца. Они выглядят простовато на фоне прочих яств, но пахнут настолько по-домашнему и уютно, что у Эрена предательски урчит в животе.       — Садись, садись, уже всё готово! — Кенни усаживает его с видом гостеприимного патриарха. — Леви! Ты где там? Тащи уже свой Гленливет, пока суп не остыл! — гаркает он куда-то в сторону. — Микаса, и ты садись, моя девочка, сейчас дядя тебе все наложит.       — Ты куда столько наготовил? — лениво интересуется Леви, появляясь в дверях с бутылкой выдержанного виски.       — Как это куда? Надо же вас, кочевников, по-человечески накормить! — всё ещё громогласно восклицает Кенни. — Знаю я твои дорожные перекусы! Сколько раз твердил — лучше лишние два часа потратить на хороший ресторан, чем потом мучиться с желудком!       — У тебя лимонад-то есть? — ловко уводит разговор в сторону Леви.       — С каких..?! — начинает было возмущаться Кенни, но, глянув на Эрена, понимает, что не его племянник выбрал путь неправильного употребления алкоголя. — А что, чистым не пьешь?       — Ну, я... — смущённо мямлит Эрен. — В принципе, могу...       — Так зачем же портить божественный напиток всякой газированной ерундой!       Он с ловкостью фокусника забирает у Леви бутылку и начинает наполнять пузатые стаканы, при этом весело вспоминая, как в былые времена довольствовался дешёвым бурбоном с заправки, а теперь может позволить себе благородные выдержанные сорта. На язвительное замечание Леви о субъективности вкусов Кенни лишь язвительно щурится: «Неразвитость вкуса — это не особое мнение, дорогой!»       Невероятно щедрый ужин в компании Кенни пропитан не только ароматами специй, но и навязчивой, почти удушающей заботой. Даже когда Эрен уже физически не может сделать ни одного глотка, Кенни продолжает подкладывать ему еды, приговаривая: «Расти большой!» Спасает только Леви, который одним лишь взглядом умеет охладить пыл радушного хозяина. Правда, для этого ему приходится бросать пару колкостей на иврите, после чего Кенни наконец бросает затею нафаршировать Эрена едой.       Когда Леви замечает, что Микаса едва не засыпает прямо за столом, он собирается отвести её в комнату, но Кенни тут же взрывается тирадой о том, что он сам прекрасно справится с укладыванием «своей девочки без помощи всяких сопляков». Леви раздражённо проводит языком по зубам, но в его глазах мелькает тёплая усмешка. Кажется, он на самом деле скучал по этому ворчливому старикашке с его грубоватой, но искренней заботой.       — Пойдём покурим, пока он играет в идеального дедушку, — тихо предлагает Леви, уже доставая пачку сигарет.       Недалеко от его комнаты располагается дверь на небольшой задний дворик, за стеной которого начинается густой лес. На мгновение Эрена накрывает ощущение дежавю, но его развеивает комфортная куртка собственного размера и неожиданная забота Леви — тот быстрым жестом застёгивает молнию Эрена повыше и щёлкает его по носу.       — Кенни и правда своеобразный, — улыбается Эрен, выпуская дым. — Интересно, каким было твоё детство.       — Таким же сумбурным, — выдыхает Леви.       — Мне на секунду даже показалось, что он забыл твоё имя, — смеётся Эрен.       Он собирается рассказать про бывшего одноклассника с тремя братьями-погодками, которых родители постоянно путали, но внезапная догадка бьёт его прежде, чем он успевает открыть рот.       — Я бы не удивился, — отвечает Леви, глядя в сторону и не замечая его реакции. — У него странно память работает: помнит все цифры после запятой в чёрном прайсе, но стабильно забывает, где оставил очки.       — Мне кажется, этим страдают все родители, — выдавливает из себя Эрен, сглатывая горькую слюну с привкусом табака и осознания.       Мысль, засевшая у него в горле, царапает изнутри. Забыть, где лежат очки или пульт — обычное дело. Но забыть имя самого близкого человека? Так не бывает. Если только…       — Тебя раньше звали по-другому, — звучит не вопрос, а утверждение, от которого холодеют кончики пальцев.       — Это было давно, — не отпирается Леви.       — И… как тебя звали?       — Не важно, — отрезает он. — Теперь зовут иначе. Ты сам говорил, что значение имеет только то, что сейчас. Верно?       В свете уличного фонаря лицо Леви кажется невероятно серьёзным, в глазах — тусклый отблеск старой грусти. Эрен смотрит на человека, который перевернул его мир, а он даже не знает, какое имя тому принадлежало раньше.       — Спрятались, черти! — внезапно появляется Кенни, прерывая разговор.       — Спит? — обращается к нему Леви.       — Конечно, спит! Вымотал бедную девочку, наконец-то поживёт в спокойствии у дяди. Хватит задницы морозить, я на кухне зачем эту вытяжку дорогущую ставил? — возмущается он. — Чтобы ты продолжал тайком сюда бегать?       — Как твоя девочка будет отдыхать, если ты орёшь, как потерпевший, — безразличным тоном замечает Леви и отталкивает дядю, чтобы зайти в дом.       Кенни же, то ли не замечая раздражения племянника, то ли игнорируя его, хватает Эрена за плечо и настойчиво заводит обратно в дом, наконец-то понизив громкость.       На кухне Кенни, не терпящий беспорядка, тут же вовлекает обоих в уборку. Леви поначалу раздражённо вздыхает, но, видя, как Эрен послушно начинает собирать тарелки, включается в процесс. Он компактно и эффективно расставляет всё по контейнерам, точно знает, какие полки в холодильнике отведены под салаты, а какие — под мясо. Пока Кенни с шумом моет кастрюли, Леви тихо объясняет Эрену систему хранения, и раздражение постепенно сменяется спокойным участием.       Эрен вновь и вновь мысленно возвращается к этому, как языком к шатающемуся зубу: он сидит за одним столом с человеком, которому готов доверить жизнь, но чьего настоящего имени не знает. Мысль о том, чтобы спросить напрямую у Кенни, кажется такой простой и соблазнительной — старик наверняка выложит всё с радостью, с прибаутками и подробностями. Но Эрен тут же ловит на себе спокойный, ничего не выражающий взгляд Леви и понимает: этот жест будет предательством. И тогда, отхлебнув виски, обжигающего горло теплом, он решает для себя раз и навсегда. Неважно. Совсем неважно. Для него этот человек — не чье-то прошлое имя. Он — санитар с бездонными глазами, вытащивший его из ада белой лечебницы. Он — тихий смех в полутемном гараже, теплое плечо в долгой дороге, молчаливая защита. Он выбрал себе имя «Леви». И Эрен примет его, как принял всё остальное.       — Да хватит подливать ему, — требует Леви, нахмурившись. — С непривычки опьянеет быстро.       — Да и пусть опьянеет, — великодушно разрешает Кенни, наливая Эрену ещё виски. — Парню нужно расслабиться после всего пережитого. Тем более, завтра у нас впереди целый день на восстановление.       — Мы завтра никуда не едем? — вклинивается Эрен в разговор, уже ощущая, как тёплая тяжесть разливается по телу.       — Нет, — выдыхает Леви. — Нам действительно нужно перевести дух. Но ты всё же притормози.       — Да отстань ты от него! — огрызается Кенни. — Нянька нашёлся. Пей, дорогой, — разрешает он Эрену отеческим тоном.       — Мне нравится, когда он заботится, — улыбается Эрен, чувствуя лёгкое головокружение.       — Ох, голубки, — беззлобно бурчит Кенни и закуривает. — Оставались бы вы здесь.       — Не начинай, — холодно обрывает его Леви.       Эрен уже привык к их перепалкам, но внезапно Кенни с силой бьёт ладонью по столу и переходит на иврит. От неожиданности Эрен вздрагивает, но Леви остаётся неподвижен, лишь его взгляд становится тяжёлым и острым. По напряжённым скулам видно, как он сжимает челюсти, слушая тираду дяди. Его ответ звучит резко и отрывисто, и хотя Эрен не понимает слов, он ясно чувствует — спор идёт о нём. Жест Кенни, брошенный в его сторону, не оставляет сомнений.       — Хватит, — отрезает Леви ледяным тоном. — Моё решение окончательное. Обсуждать не будем.       — Прямо как в тот раз, когда ты решил стать пушечным мясом с винтовкой? — ядовито бросает Кенни, явно стараясь задеть.       — Прямо как в тот раз, — парирует Леви, не моргнув глазом. — Давай закончим на этом, — добавляет он уже мягче, протягивая руку за сигаретами.       Кенни с неохотой пододвигает ему пачку.       — Тяжело с ним, да? — внезапно обращается он к Эрену, и в его голосе снова появляются привычные нотки балагурства.       Эрен чувствует лёгкую неловкость — его снова втягивают в разговор, половина которого прошла за непроницаемой языковой ширмой. Он всё ещё не знает, какое именно «окончательное решение» принял Леви. Пока ясно лишь одно: гостеприимный дом Кенни — не конец их пути. Но несмотря на это, Эрен расслабленно улыбается.       — Зато не скучно, — отвечает он.       Кенни разражается глухим смехом, тут же прикрывая рот ладонью, чтобы не разбудить Микасу.       После этого разговор течёт плавно и мирно. Кенни расспрашивает Эрена о родителях, о детстве, о том, каким он был в школе — обычные, почти бытовые вопросы, которые кажутся странными и неуместными после всего, что случилось. Но Эрен отвечает охотно, чувствуя, как алкоголь размягчает его обычную настороженность. Леви молча слушает, изредка добавляя какую-нибудь колкость, от которой Кенни снова хохочет. И в этой странной, почти семейной атмосфере Эрен снова ловит себя на мысли, что не знает самого главного — кто же на самом деле этот человек рядом. Но эта мысль уже не кажется такой острой. Важнее то, что сейчас он здесь, в тепле, за столом, полным еды, и ему не страшно.       — Да ну бросьте, рано ещё! — нетрезво, но душевно уговаривает Кенни, разливая по рюмкам остатки какого-то обжигающего напитка. — Ночь-то молодая!       — Вот именно, что рано, — хмыкает Леви, отодвигая свою рюмку. — Уже ранее утро, старик. Топай и ты спать, а то заснёшь тут за столом.       — А как же встреча рассвета? — настаивает дядя с напускной пафосностью и промахивается кулаком по столу, пытаясь его стукнуть для убедительности, но лишь безнадёжно теряет равновесие.       Его рука оказывается на удивление тяжёлой. Он бы точно грохнулся лицом о край стола, если бы Леви молниеносно не вытянул руку и не поймал его за лоб как мячик. После такого эпичного фиаско Кенни уже меньше возражает против перспективы лечь спать и желательно поскорее. Он лишь покорно просит племянника помочь подняться по лестнице на случай, если вдруг ступеньки поплывут.       Леви кивает, почти укладывая вес дяди на свое плечо, и просит Эрена пока одному начать собирать тарелки от закусок в посудомоечную машину. Улыбнувшись им в спину, Эрен сталкивается с интересным квестом по, собственно, поиску посудомоечной машины. Он открывает все нижние шкафчики, пока не оказывается прав — ее замаскировали под кухонный гарнитур.       Не прошло и пяти минут, как к нему сзади тихо подходит Леви. Он обнимает Эрена со спины, прижимает к себе, его горячее дыхание с нотками выдержанного виски приятно обжигает шею.       Когда кухня блестит привычной для нее чистотой, Леви гасит свет и манит Эрена в спальню за собой.       — Я испытываю какой-то необъяснимый кайф от мысли, что завтра нам никуда не надо, и ты сможешь наконец поспать, — признаётся Эрен, с наслаждением падая спиной на прохладное бельё.       Леви с тихим смешком падает рядом, переворачивается на бок и смотрит на него в полумраке, его улыбка расслабленная.       — Это самое приятное из того, что мне кто-либо говорил за последние годы, — признаётся он, и в его голосе нет ни капли иронии. — Откуда же ты такой хороший взялся?       — Так твоя же мать — ангел, — вспоминает Эрен, поворачиваясь к нему лицом. — Она меня тебе и послала.       — Точно, — серьёзно, почти что благоговейно соглашается Леви.       Тишина в комнате густая, почти осязаемая, нарушаемая лишь их приглушенным дыханием. Слова Эрена, такие простые и искренние, кажется, растворяют последние остатки напряжения в Леви.       Он не отвечает словами. Вместо этого его пальцы мягко касаются виска Эрена, отодвигая непослушную прядь волос. Движение медленное, почти ритуальное. Затем его рука скользит вдоль щеки к шее, заставляя Эрена непроизвольно вздрагивать от прикосновения. Большой палец Леви проводит по линии его челюсти, и веки Эрена смыкаются от наслаждения.       — Тише, — шепчет Леви, и его губы едва касаются уголка рта Эрена. Не поцелуй, а лишь обещание, легкое, как дуновение ветра.       Эрен кивает, не в силах вымолвить и слова. Вся его вселенная сужается до этого прикосновения, до темной фигуры, нависающей над ним, блокирующей тусклый свет из окна. Леви не спешит. Его пальцы расстегивают пуговицу на футболке Эрена, и ладонь ложится на обнаженную кожу груди, чуть ниже ключицы. Кожа к коже. Эрен чувствует, как учащенно бьется его сердце, отдаваясь гулким эхом в ладони Леви.       — Дыши, — тихо командует Леви, его губы снова касаются кожи Эрена, на этот раз у самого уха, вызывая мурашки.       Эрен пытается, но воздух словно застревает в легких. Леви повсюду: его вес, прижимающий Эрена к матрасу, его запах — виски, табак и что-то неуловимо свое, свежее, знакомое и безопасное. Его руки, которые теперь скользят под футболкой, поднимаясь вверх по животу, заставляя мышцы напрягаться и трепетать.       Леви ловко снимает с него футболку, не давая прохладному воздуху коснуться кожи дольше секунды, и тут же накрывает его своим телом, вновь погружая в тепло. Его колено мягко, но настойчиво раздвигает ноги Эрена, занимая место между ними. Эрен издает сдавленный стон, когда бедро Леви с приятным давлением касается его уже напряженного члена через тонкую ткань брюк.       — Я же сказал — тихо, — напоминает Леви, и в его голосе звучит сталь, заставляющая Эрена инстинктивно прикусывать губу.       В награду за послушание Леви захватывает его губы в настоящий поцелуй — глубокий, властный, безраздельный. Это поцелуй-завоевание, поцелуй-напоминание о том, кто здесь задает правила. Язык Леви исследует каждый уголок его рта, а одна его рука крепко держит Эрена за запястье, прижимая к кровати над головой.       Когда Леви отпускает его запястье, чтобы обеими руками спустить с него брюки, Эрен уже дрожит от переизбытка ощущений. Прохладный воздух касается пылающей кожи. Леви скользит по телу тяжелым, оценивающим взглядом. Эрен чувствует прилив стыдливого жара, он парализован этим вниманием.       Леви не отводит глаз, пока его пальцы расстегивают его собственные брюки. Затем он наклоняется снова, его губы около уха Эрена.       — Подготовь себя, — тихо приказывает он, и в его голосе слышится доверие и ожидание.       Эрен, не раздумывая, подносит пальцы ко рту, обильно смачивая их слюной. Его движения уверенны, он знает, что делает. Леви наблюдает за ним с тем же сосредоточенным, горящим взглядом, пока Эрен рукой заводит за себя, чтобы подготовиться. Небольшое жжение, знакомое и быстро проходящее, сменяется чувством наполненности. Он зажмуривается, привыкая к ощущениям, его дыхание сбивается, и на губы пробивается сдавленный стон.       Леви замечает это — отмечает, как тело Эрена уже начинает отзываться на его собственное, еще только предвкушаемое прикосновение. Терпение, столь тщательно выстроенное, дает трещину. Этого достаточно. Вместо того чтобы ждать дальше, он властным движением переворачивает Эрена на живот. Его тело плотно прижимается к Эрену сзади, одна рука обхватывает его за талию, притягивая ближе, а другая снова ложится на его рот.       Первый толчок — влажный, уверенный, почти безболезненный. Лишь растяжение, глубокое и интенсивное, но желанное. Эрен издает глухой звук в ладонь Леви, его спина выгибается. Леви входит медленно, но не останавливаясь, пока не оказывается полностью внутри.       Он замирает, давая Эрену привыкнуть, его губы прижаты к его плечу. Эрен чувствует каждый его мускул, каждое биение его сердца. Он уже полностью открыт, полностью его.       И тогда Леви начинает двигаться. Его ритм с самого начала властный и выверенный, каждый толчок попадает точно в цель. Эрен тонет в этом чувстве, в этом знакомом давлении, которое раскатывает по нему волнами жара. Его собственное тело отвечает, сжимаясь вокруг Леви в такт его движениям.       Леви ускоряется, его дыхание становится тяжелее. Он знает, как довести Эрена до края, и делает это безжалостно, меняя угол, чтобы каждый раз находить ту самую точку. Эрен теряет связь с реальностью, его мир сужается до этого темпа, до этого трения, до веса и тепла Леви. Его предчувствие оргазма нарастает, горячее и неотвратимое.       — Вот так, — хрипло шепчет Леви, его рука крепче сжимает талию Эрена. — Держись.       Он чувствует, как тело Эрена напрягается до предела, и это его последний толчок. Эрен содрогается в беззвучном крике, его сознание на мгновение гаснет под волнами наслаждения. Судорожные сокращения его тела становятся последней каплей для Леви. Он с глухим стоном замирает, изливаясь внутрь, его тело на мгновение обмякает на спине Эрена.       Они лежат так несколько минут, тяжело дыша. Леви медленно выходит и переворачивает Эрена на бок, притягивая к себе. Он смотрит на его затуманенные глаза, на разметавшиеся волосы, и легкая улыбка трогает его губы.       — Ну что, — тихо говорит он, — готов к завтрашнему дню отдыха?       Он смотрит на Леви, на этого сильного, контролирующего человека, который позволил ему увидеть себя без защиты.       — С тобой я готов ко всему, — шепчет он в ответ.       Леви не говорит ничего. Он просто притягивает его ближе, и Эрен прижимается к его груди, слушая ровный стук его сердца. Снаружи — ночь и опасность, но здесь, в этой комнате, он дома.       Почти погрузившись в сон, Эрен чувствует, как пальцы Леви рисуют узоры на его спине. Сначала это просто приятная абстракция, едва уловимое щекочущее прикосновение в темноте, сливающееся с остаточными волнами удовольствия, разливающимися по его телу. С легкой улыбкой он невольно фокусируется на них, ловя знакомый ритм. И через какое-то время, сквозь дремотную дымку, сознание выхватывает закономерность. Эти нежные, почти невесомые прикосновения — не случайны. Они снова и снова, с гипнотической настойчивостью, складываются в буквы. В буквы его настоящего имени. Того, что Леви оставил в другом мире, в другой жизни.       Сердце Эрена замирает на мгновение, а затем начинает биться чаще, но не от тревоги, а от чего-то глубокого и щемящего. Это не просто ласка. Это — доверие. Это исповедь, произнесенная на языке кожи, тайна, которую Леви не может выговорить вслух, но не в силах утаить в тишине этой ночи.       Он не шевелится, боясь спугнуть этот хрупкий момент. Его собственное дыхание выравнивается, подстраиваясь под медленный, ритмичный рисунок на своей спине. Каждая буква — как прикосновение к заживающей ране, болезненное и целительное одновременно. Это имя — ключ к той части Леви, которую он тщательно скрывает ото всех, даже, порой, от самого себя. И сейчас он вверяет его Эрену в безмолвной интимности.       Леви не говорит ни слова. Ему и не нужно. Его пальцы говорят за него. Они пишут историю, которую никто больше не услышит. Они пишут прощание с призраком и признание тому, кто здесь, сейчас, в этой кровати.       Эрен чувствует, как по его спине пробегают мурашки, и не от прохлады. Он прижимается к груди Леви чуть сильнее, беззвучный ответ на это безмолвное признание. Он понимает. Он принимает. И это имя, начертанное на его коже, становится самым ценным и самым тяжелым подарком, который он когда-либо получал. Оно горит на его коже — живое, болезненное и бесконечно дорогое тавро их общей тайны.