Сквозь огонь, воду и дурдом

      Первым сквозь сон Эрен ощущает тепло. Он медленно открывает глаза. Комната залита мягким утренним светом, пробивающимся сквозь щели в шторах. Пылинки лениво танцуют в золотистых лучах.       Эрен замирает, боясь пошевелиться. Леви спит. По-настоящему спит — глубоко и беспробудно, его дыхание ровное и чуть слышное. И Эрен может рассмотреть его вдоволь. Обе его руки засунуты под подушку, отчего плечи слегка подаются вперед. Его всегда безупречная чёлка сейчас взлохмачена в разные стороны. Несколько прядей падают на закрытые веки, и Эрену страстно хочется сдуть их или осторожно отвести рукой, но он не смеет пошевелиться.       Лицо Леви расслаблено, все привычные напряженные морщинки разглажены. Губы, обычно плотно сжатые в тонкую ниточку, слегка приоткрыты, отчего выражение лица кажется удивленным и по-детски наивным. Из-за того, что он утыкается лицом в подушку, одна его щека слегка смята, искажая привычные жесткие черты в милую, несовершенную гримасу.       Это не та отточенная, холодная красота, которую Леви демонстрирует миру — острые скулы, пронзительный взгляд, идеальная осанка. Нет. Это красота другая — теплая, человеческая, настоящая. Красота разбросанных волос, отпечатка подушки на щеке и абсолютного, безоговорочного доверия, читающегося в каждом расслабленном мускуле.       Эрен изучает его, как карту неизведанной земли. Он замечает крошечную родинку у внешнего уголка глаза, которую никогда не видел раньше. Видит легкую тень ресниц на коже под глазами и едва заметную белую полоску старого шрама, теряющуюся в линии волос на виске. Он наблюдает, как грудная клетка Леви медленно и плавно поднимается и опускается в такт дыханию.       В этом лице нет ни капли той суровой сдержанности, что обычно окружает Леви словно панцирь. Сейчас он просто человек. Уставший, спящий, беззащитный. И для Эрена в этом заключается его настоящая, непререкаемая красота.       Он чувствует, как в его груди распускается что-то теплое и огромное, сжимающее горло. Это чувство сильнее страха, сильнее желания, сильнее всей той боли, что они пережили. Оно заполняет его целиком, и Эрен понимает, что готов смотреть на это лицо каждое утро до конца своей жизни.       Он осторожно, чтобы не потревожить сон Леви, протягивает руку. Не дотрагиваясь, он просто проводит пальцами в воздухе в сантиметре от его щеки, повторяя контур, мысленно сглаживая воображаемые морщинки и отводя непослушные пряди. Этого достаточно. Просто знать, что он может быть здесь, в этом тихом утреннем мире, который принадлежит только им двоим.       — Какого хрена ты делаешь? — внезапно раздается хриплый, прокуренный и густой от сна голос.       Эрен вздрагивает так, будто его ударили током, и резко отдергивает руку, прижимая ее к груди, словно пойманный на месте преступления. Глупая, детская надежда, что совершенное действие можно отменить.       — Блять… — сокрушенно выдыхает он. — Прости. Я почему-то был уверен, что не разбужу.       — Не разбудишь, трогая меня? — Леви все еще не открывает глаза, его вопрос звучит на выдохе, вяло и раздраженно.       — Так я тебя не трогал, — упрямо парирует Эрен, снова демонстративно проводя рукой по воздуху, в дюйме от его кожи. — Я вот так. Вовсе не трогал.       Леви, наконец, приоткрывает один глаз. Взгляд из-под тяжелого века мутный, невыспавшийся, но в его серой глубине уже мерцает знакомый острый, как бритва, огонек. Он смотрит на Эрена несколько секунд, и по его лицу пробегает тень чего-то, что можно было бы принять за усталое недоумение.       — Эрен, — его голос низок и полон неподдельной, утренней скорби. — Отстань.       Это не злость, не раздражение, а та самая универсальная, измученная интонация взрослого, к которому с самого рассвета пристает ребенок с вопросами величайшей важности.       — Я просто смотрю, — настаивает он, опускаясь обратно на подушку, но теперь уже ближе, вторгаясь в личное пространство. — Ты же не запретишь мне смотреть?       Леви закрывает единственный открытый глаз и издает долгий, терпеливый выдох, словно молясь о силе вынести это испытание.       — Могу и запретить, — бормочет он, уже поворачиваясь на другой бок, спиной к Эрену, демонстративно натягивая одеяло до самых ушей. Этот жест должен стать точкой в разговоре, финальным аргументом.       Но спина, даже спрятанная под тканью, все равно остается уязвимой. И Эрен, вместо того чтобы обидеться, смотрит на этот внезапно открывшийся ему затылок, на коротко стриженные темные волосы, на линию позвоночника, угадывающуюся под кожей. Он видит не отстраненность, а очередную щель в броне.       Осторожно, давая ему время оттолкнуть, Эрен придвигается и прижимается лбом к его лопаткам. Леви напрягается на секунду — мгновенная, инстинктивная реакция. Но тут же, с очередным глубоким выдохом, его мышцы расслабляются, принимая это немое требование близости.       — Ну все, уснул, — сквозь зубы цедит Леви, но его плечи постепенно теряют свою деревянную скованность.       Эрен улыбается в его спину, чувствуя, как сквозь тонкую ткань футболки до него доходит ровное, глубокое тепло. Он закрывает глаза, вдыхая знакомый запах — чистого белья, кожи и чего-то неуловимого, что принадлежит только Леви. Этот запах становится для него синонимом безопасности.       Они лежат так несколько минут в тишине, нарушаемой лишь их дыханием и доносящимся из-за двери отдаленным гулом голоса Кенни. Кажется, старик уже встает и вовсю хозяйничает на кухне.       — Прости, что разбудил, — снова, уже серьезно, говорит Эрен, уткнувшись губами в его футболку.       — Не страшно, — голос Леви приглушен тканью и близостью к подушке. — Я все равно сплю больше, чем обычно. Чувствую это, потому что даже яйца затекают.       Он произносит это с такой невозмутимой, бытовой серьезностью, что Эрен фыркает, и смех сотрясает его тело, передаваясь Леви.       — Я обычно валяюсь подолгу только с похмелья, — хрипло смеется Эрен ему в затылок. — И то не всегда, иногда Жан по голове ходит, требуя свою долю с сосисок по акции.       — Мне удавалось поваляться только в те редкие дни, когда Кенни сам подыхал от похмелья, — делится Леви в ответ, и в его голосе сквозит давно истлевшая, но все еще узнаваемая ностальгия по тем ленивым, пыльным утрам. — И бывало это еще в школьные годы. Кажется, в прошлой жизни.       — Жесть, — обнимает Эрен его крепче, пытаясь втиснуться в тот узкий промежуток между его лопатками, словно хочет защитить того мальчишку, которым Леви когда-то был. — Хотелось бы валяться так с тобой каждое утро.       В ответ на это Леви тяжело вздыхает — не раздраженно, а с какой-то бездонной, накопленной за десятилетия усталостью. Эрену кажется, что в его голове проносятся, как на пленке, все те бесчисленные разы, когда его будят — не солнечный свет, а резкий звонок будильника, грубый окрик дяди, настойчивый телефонный вызов коллеги или срочный сигнал тревоги. Все те моменты, о которых Эрен сейчас и не догадывается. А следом за этим прошлым он сам представляет себе все возможные будущие утра. Утра, когда он увидит Леви спящим, и на этот раз не будет тянуть к нему руки, не будет торопить, а даст ему столько времени, сколько нужно, чтобы тот проснулся сам, естественно и медленно, как обычный человек, не обязанный каждую секунду быть начеку.       — Надо вставать, — говорит Леви на выдохе, и в его голосе слышится неотвратимость этого факта, словно приговор. Он отрывается от подушки и тянется к наручным часам, которые с педантичной точностью оставляет на тумбочке. — Хрен знает, что Кенни взбредет в голову, как бы в комнату не вломился с половником своей дряни.       Эрен поднимается с кровати с неохотой, будто двигается сквозь густой мед. Воздух в комнате все еще пахнет сном и их близостью. Леви заправляет кровать с особой придирчивостью, так и кажется, что он достанет уровень и начнет проверять геометрию несуществующих складок.       — А, живые! — провозглашает Кенни, увидев их на кухне. Его махровый халат сегодня украшен алыми павлинами, что делает его похожим на эксцентричного восточного правителя. — Уже думал, вы там оба помрете от старости. Все бока себе отлежите, бездельники!       Леви, игнорируя комментарий дяди, проходит мимо него к раковине, чтобы выпить стакан прохладной воды.       — Микаса встала? — спрашивает он через плечо.       — Конечно, встала! — Кенни смотрит на него с преувеличенным возмущением. — В отличие от некоторых, моя девочка — умница. Час назад уже позавтракала и теперь в библиотеке мозаики собирает. Я ей купил их хуеву гору, и картинками, и просто цветные, и большие, и маленькие. Там даже одна с голой бабенью затесалась. Думал выкинуть, а потом думаю, зачем, у нее плюс-минус все то же самое.       Такие умозаключения дяди Леви оставляет без какого-либо внимания, а сам Кенни вдруг переключается на Эрена.       — А ты, парень? Как спалось? Кровать не развалили?       — Заткнись, Кенни, — беззлобно бросает Леви, расставляя на столе тарелки с пугающей симметричностью. — И прекрати его смущать.       — Ай! — возмущается Кенни. — А то я маленький и не понимаю! — Он хватает сковороду и начинает с упоением перекладывать на тарелку Эрена жареный картофель, колбасу и яичницу, пока горка еды не начинает угрожающе нависать над краями. — Ешь, парень, поправляйся! Накормить надо парня получше, — бормочет он себе под нос, но достаточно громко, чтобы все услышали. — Перед дорогой силы нужны. А то раскиснет в самый неподходящий момент.       Эрен смотрит на эту пищевую гору с легким ужасом. Леви, закончив с расстановкой тарелок, одним взглядом оценивает ситуацию. Его бровь чуть подрагивает.       — Иди уже, займись чем-то еще. Чем там в твоем возрасте положено? Голубей покорми, посмотри исторический канал.       Кенни начинает ругаться на любимом им иврите, но его явно раздражает, что Леви никак не реагирует на его искрометные оскорбления. Внезапно он замахивается. Эрен дергается в их сторону, широко распахнув глаза и ощущая, как его сердце разгоняется за секунду. Но Леви не реагирует никак и на занесенную руку — он просто продолжает спокойно наливать кофе, будто ничего не происходит.       Тогда Кенни, фыркнув, теряет интерес к происходящему, раздраженно взмахивает рукой и уходит, бормоча что-то под нос.       Теперь завтрак проходит в тишине и спокойствии. Правда, голос дядюшки то и дело доносится до кухни из разных уголков дома — то из гостиной, то со второго этажа. Так и кажется, что он намеренно перемещается по комнатам, пытаясь привлечь внимание, но с ним никто не играет в эти игры.       После еды Эрен помогает Леви прибраться на кухне. Их движения слажены — Эрен моет посуду, Леви вытирает и расставляет все по местам с той же безупречной точностью.       — Составь Микасе компанию, будь добр, — просит Леви, развешивая полотенце на специальную сушилку. — Мне нужно перекинуться парой слов со стариком.       — Ты же с ним драться не собираешься? — на всякий случай уточняет Эрен слишком серьезным тоном для шутки.       Уголок губ Леви чуть подрагивает.       — Не собираюсь, но обещать ничего не могу.       Библиотека Кенни представляет собой нечто потрясающее. Ее дизайнер слишком явно вдохновляется сказками — здесь есть мягкие персидские ковры, резные дубовые стеллажи до самого потолка, уютные кресла-мешки с разноцветными подушками и, конечно, передвижная лестница на колесиках, которая катается по рельсам вдоль полок. Микаса сидит на полу у низкого столика, сосредоточенно собирая сложный пазл с изображением старинной карты. Эрен заводит с ней привычную одностороннюю беседу, но не может отказать себе в удовольствии побродить по этой сказочной библиотеке.       Его взгляд выхватывает самые неожиданные экземпляры. На нижней полке, в самом неприметном углу, стоит тяжелая Библия в черном переплете с вытесненным золотом крестом — Эрену никогда не доводится держать в руках священную книгу. Чуть дальше он замечает изящный том "Камасутры" в шелковом переплете. Эрен воровски оглядывается — Микаса слишком увлечена своим занятием. Он открывает книгу, пролистывает несколько иллюстраций, но находит их скорее забавными, чем возбуждающими — слишком уж стилизованными и неестественными.       Однако больше всего внимания Эрена в итоге привлекает не книга, а огромное арочное окно. Он замирает напротив прохладного стекла и смотрит, как снег ласково укрывает землю, не оставляя ни единого темного пятна. Снежинки продолжают падать с неба, их подхватывает ветер, кружит, и каждая танцует свой, похожий на других, но уникальный танец.       — Микаса, а давай прогуляемся? — предлагает Эрен, оглядываясь через плечо.       Девушка поднимает голову, и в ее обычно пустых глазах вспыхивает слабый интерес. Она кивает, осторожно откладывая деталь пазла.       В теплых куртках они выходят через заднюю дверь возле комнаты Леви. Микаса подставляет светлую ладонь под снежинки, а те с удовольствием падают на нее, чтобы превратиться в крошечные капельки. Воздух чист и свеж, а весь мир кажется застывшим в совершенной, хрустальной тишине, приглушающей даже биение сердца.       Территория Кенни оказывается больше, чем Эрен предполагает. Аккуратно подстриженные газоны под снежным покрывалом уступают место диковатому лесу, где вековые сосны и ели стоят в белых шапках. Дорожки посыпаны гравием, но снег уже начинает побеждать в этой битве, создавая под ногами мягкий, поскрипывающий ковер.       Они идут молча, и в этой тишине, нарушаемой лишь хрустом снега под ботинками и редким щебетанием зимних птиц, в памяти Эрена всплывает образ — яркий и болезненный, словно вчерашний. Армин, сидя на подоконнике общей комнаты, с восторгом смотрит на первые снежинки. Его собственное обещание, данное другу, — обещание снежных битв и гигантских снеговиков — кажется теперь призрачным эхом из другой, невозвратной жизни. Он понимает в глубине души, что друг отнесется к ситуации с пониманием, но все же он знает его достаточно, чтобы понимать — в глубине тех голубых глаз, всегда устремленных к горизонту, поселяется тихая грусть от нового одиночества. Сердце сжимается от тоски, но следом, как крошечный росток сквозь асфальт, пробивается надежда. Скоро они увидятся. И пусть эта встреча будет при других, более простых обстоятельствах. Без бегства, без страха. Может быть, они и правда смогут слепить того самого снеговика.       Он смотрит на Микасу. Она идет рядом, ее обычно бледные щеки розовеют от морозца, а взгляд, устремленный на падающие хлопья, задумчив и спокоен. Эрен наклоняется, набирает пригоршню пушистого, но еще слишком рыхлого снега и пытается слепить комок. Снег рассыпается между пальцев, упрямо отказываясь держать форму.       — Не лепится еще, — констатирует он с легким разочарованием.       Микаса наблюдает за его попытками, и вдруг в ее глазах мелькает искорка. Она осторожно, почти нерешительно, тычет пальцем в сугроб на перилах крыльца, оставляя аккуратную дырочку. Потом еще одну. И еще. Вскоре она выводит замысловатый, абстрактный узор, ее движения становятся все увереннее.       Эрен улыбается. Он подходит к сосне и изо всех сил трясет ее ветку. Снежная пыль осыпается на них хрустальным дождем, и Микаса, неожиданно для самой себя, взвизгивает — коротко, тихо, но это настоящий, живой звук удивления. Она отряхивается, и на ее губах появляется настоящая улыбка.       Они продолжают путь, и теперь их прогулка наполняется этим безмолвным, но понятным обоим дурачеством. Эрен рисует палкой на снегу смешные рожицы, Микаса старательно пытается повторить. Он показывает, как оставлять на чистом снегу идеальные отпечатки ботинок, и она, склонив голову, выводит свой собственный аккуратный след в след.       Жаль, что снега еще мало для настоящей битвы или большого снеговика. Но в этом есть своя прелесть — в этой хрупкой, первой зимней магии. В чистом, нетронутом полотне, которое только начинает окрашиваться следами их шагов. В тихом, совместном погружении в простое детское веселье, которое они оба когда-то теряют и теперь, ненадолго, обретают вновь. Воздух холоден и свеж, щеки горят, а в груди, рядом с ноющей болью воспоминаний, теплится маленький, но упрямый огонек надежды и простого, сиюминутного счастья.       В этой зимней магии Эрен почти теряет счет времени, но когда собственные пальцы начинают неметь и двигаются уже с трудом, он обращает внимание на Микасу. Даже под широкой курткой видно, как ее плечи напряжены и слегка подрагивают, безмолвно сообщая, что она замерзает, но по какой-то причине не идет в дом. Возможно, сказывается обычное детское упрямство, нежелание прерывать редкий момент легкости. Но она не сопротивляется, когда сам Эрен, почувствовав и свой собственный озноб, наконец предлагает пойти греться.       Он задвигает тяжелую стеклянную дверь, и тишина дома обволакивает их, контрастируя с морозной свежестью улицы. Оборачиваясь на Микасу, он видит, как она, сложив ладоши домиком, обдает их горячим дыханием. Поймав его взгляд, она дарит ему ту самую, редкую и оттого бесценную улыбку — ту, что появляется на ее лице все чаще и чаще, — а затем ловко и бесшумно убегает наверх, словно торопится унести с собой это хрупкое утреннее настроение. В ее стремительном исчезновении есть что-то такое, что заставляет Эрена думать, будто сейчас она готова не просто заговорить, а разразиться целым рассказом.       Стоя в мечтательной задумчивости, он вдруг замечает нечто странное. В стене прихожей, в месте, где раньше был лишь безупречный ряд панелей, теперь зияет темный проем. Теперь, когда он открыт, наличие потайной двери кажется очевидным, но сам Эрен, будь она закрыта, ни за что не догадается о ее существовании. Из щели доносятся голоса, но они звучат приглушенно и искаженно, будто проходят через толщу воды. Эрен легко делает предположение, что за дверью — подвал, и звук идет снизу.       Любопытство оказывается сильнее осторожности. Приоткрыв дверь пошире, он видит, что прав. Вниз уходит бетонная лестница, довольно крутая и уходящая вглубь на приличное расстояние. По законам жанра, в углах должна висеть вековая паутина, на стенах — коптить от смолы факелы, а темнота внизу — быть густой, как чернила. Но реальность оказывается куда прозаичнее и оттого тревожнее: стены выкрашены в чистый светлый цвет, с потолка льется яркий, почти хирургический свет, а снизу доносятся те самые голоса. В одном из них, шумном и хриплом, он сразу узнает Кенни и его характерные возмущения, пересыпанные резкими, отрывистыми фразами.       Эрен решает, что если дверь оставляют открытой, значит, вряд ли там происходит что-то сверхсекретное. А значит, он может спуститься на пару ступенек, просто чтобы понять, о чем речь. Он надеется, что, пройдя достаточное количество ступеней, слова сами сложатся в понятные предложения. Но чем ниже он спускается, тем яснее становится лишь одно: говорят они снова на иврите. И в этот момент, поверх быстрого, сердитого монолога Кенни, раздается новый звук — короткий, сухой, металлический. Щелчок. Лязг. Звук, похожий на отточенное движение хорошо смазанной стали.       С подобным звуком Эрен дел никогда не имел, но видел достаточно фильмов и новостных репортажей, чтобы безошибочно распознать его природу. Это механический звук, характерный и однозначный — звук обращения с оружием. Звук, от которого кровь стынет в жилах быстрее, чем от зимнего ветра. И этот звук заставляет его замереть на ступеньках, сердце бешено колотится где-то в горле.       Это кажется ему идеальным сигналом к отступлению. Он пытается развернуться бесшумно, отрывая подошвы от бетона с преувеличенной осторожностью, но один неловкий шаг — и резина громко, почти обвиняюще, шаркает по шероховатой поверхности. Он замирает, словно кролик перед удавом, но звук уже уходит вниз, и тишина, воцарившаяся следом, куда красноречивее любого крика.       — Эрен? — раздается снизу голос Кенни. — Иди сюда, чего ты там.       Зовет он совершенно беззлобно, даже как-то по-домашнему. В его тоне слышится не раздражение, а скорее настойчивое любопытство, словно Эрен опаздывает на какое-то семейное мероприятие, а теперь еще и пытается с него слинять.       Разоблаченный, он с поражением в душе спускается по оставшимся ступеням. За поворотом стены открывается картина, от которой у него перехватывает дыхание и начисто отшибает дар речи.       Помещение напоминает не подвал, а скорее гибрид оружейной лавки премиум-класса и операционной. Кенни восседает на высоком барном стуле, как судья на трибуне, и с деловым видом наблюдает за Леви. Тот стоит спиной к Эрену, полностью сосредоточенный. В его руках — пистолет. Он держит его с врожденной, профессиональной уверенностью: проверяет вес, баланс, плавно поводит стволом по воображаемым целям, отщелкивает магазин, чтобы оценить механизм подачи патронов. Каждое движение выверено, экономично и безошибочно.       В центре комнаты стоит массивный стол-витрина с мощной подсветкой, под стеклом которого разложен внушительный арсенал холодного оружия — ножи всевозможных форм и размеров, от изящных стилетов до грозных тесаков, чьи лезвия мрачно поблескивают в искусственном свете. А вдоль стен тянутся застекленные стеллажи, больше похожие на музейные витрины, где выставлено разнокалиберное огнестрельное оружие. Но это лишь верхушка айсберга. Под стеллажами стоят широкие металлические комоды с множеством выдвижных ящиков, и один из них, массивный и глубокий, сейчас открыт, обнажая аккуратные ряды еще более серьезных «игрушек».       — Как ты понял, что это я? — растерянно выдает Эрен первый пришедший в голову вопрос, просто чтобы подать голос и разрядить гнетущую атмосферу.       — Микаса не станет красться, — за Кенни, не отрывая глаз от пистолета в своих руках, спокойно отвечает Леви и тут же возвращается к делу, обращаясь к дяде. — Все равно тяжеловат.       С этими словами он аккуратно, почти с неким пренебрежением, откладывает отвергнутый пистолет на стол, рядом с другими кандидатами, и снова подходит к зияющему ящику комода, его взгляд уже выискивает следующую модель для теста.       — Да ты его на паутину подвесить, что ли, собрался, в самом деле! — возмущенно восклицает Кенни, разводя руками. Его павлиний халат кажется сейчас особенно нелепым и неуместным в этой стерильной, смертоносной обстановке. — Ну ругер возьми тогда. Карманная погремушка для паникующих домохозяек и брокеров с Уолл-стрит. Весит как пустая пачка сигарет.       Кенни встает, толкает Леви и открывает нужный ящик. Он буквально впихивает в руку племянника небольшой пистолет и поворачивает их в сторону, чтобы он даже не заряженным не целился в него.       — А вот это уже посерьезнее, — его тон меняется, в голосе проскальзывает отголосок профессионального уважения. — «Зиг Зауэр». Немецкая точность, швейцарское качество сборки. Девятка из такой ствольной коробки бьет как следует. Не игрушка. — Кенни хмыкает, наблюдая, как пальцы Леви привычно обхватывают рукоять. — Пластик с полимером делают его легче черта, но внутри — сталь, что надо. Для твоей... задачи хватит. Только не мудри, племяш, — добавляет Кенни тише, но так, что Эрен все равно слышит. — Самый простой путь — обычно самый верный.       Леви целится куда-то в дальний конец комнаты, где только его глаза видят воображаемую цель. Его стойка идеальна: ноги устойчиво расставлены, корпус слегка развернут, образуя прочную рамку. Руки, вытянутые вперед, не просто держат оружие — они создают единую, непоколебимую систему. Мускулы предплечий играют под кожей, но сами кисти абсолютно расслаблены. Эрен конкретно зависает на них, завороженный этой демонстрацией контролируемой силы. А потом его взгляд прилипает к пальцам Леви, которые будто любовно, с почти интимным знанием, ощупывают оружие, проверяя вес, баланс, готовность к работе.       — Эрен, а хочешь пострелять? — предлагает вдруг Кенни, нарушая тишину.       — Ой, это громко же, — хмурится Эрен, инстинктивно вздрагивая. — Микасе не стоит слышать выстрелы.       — Она не услышит, — тут же, не оборачиваясь, парирует Леви и манит его за собой в комнату дальше, за одним из массивных шкафов, где скрывается потайная дверь.       Тир, открывшийся за ней, выполнен даже слишком профессионально для того, кто будто бы отошел от дел. Две просторные дорожки, мощная вытяжка, сложная система освещения и матерчатые мешки в конце. Все стерильно, технологично и бездушно. Леви достает из встроенного железного шкафчика пару профессиональных наушников-берушей и протягивает их Эрену. Кенни, тем временем, одной рукой подает Леви картонную упаковку с патронами, и тот, не глядя, ловким, доведенным до автоматизма движением заряжает пистолет. Смотрится это настолько отточенно, что кажется — еще бы игрушки висели по бокам, и не было бы этого гнетущего ощущения пребывания рядом с двумя профессиональными наемными убийцами, для которых все это — обыденность.       — Держи, — говорит Леви, передавая заряженный «Зиг Зауэр» Эрену. Его пальцы на мгновение задерживаются на руке парня, легкое прикосновение, выбивающееся из стерильной атмосферы тира.       Он подходит сзади, встает так близко, что Эрен чувствует его тепло через одежду.       — Расслабь плечи, — Леви мягко поправляет его осанку, проводя ладонью по его спине. — Не надо так напрягаться. Ноги чуть шире.       Его руки ложатся поверх рук Эрена, помогая правильно обхватить рукоять.       — Держи крепко, но без паники. Представь, что пожимаешь мою руку. Вот так. — Его голос тихий, предназначенный только для Эрена. — Палец пока просто лежит здесь, сбоку. Никуда не давим.       Леви наклоняет голову рядом с его щекой, проверяя прицел.       — Видишь эти железки сверху? Нужно, чтобы мушка — эта маленькая — оказывается ровно посередине прорези. Как будто ставишь бусину в коробочку. Смотри.       Он помогает Эрену выровнять прицел, их дыхание на секунду синхронизируется.       — А теперь просто... выдохни, — шепчет Леви прямо у его уха. — И в самый конец выдоха, когда все замирает... плавно нажимай. Не дергай.       Эрен кивает, стараясь впитать каждое слово. Он принимает стойку, целится в свой матерчатый мешок и нажимает на спуск. Глухой, оглушительный хлопок, отдача, бьющая по запястьям, и... полный промах. Вторая пуля задевает лишь самый край мишени. Третья уходит куда-то в потолок.       — Блять, — сокрушенно выдыхает он, опуская пистолет.       — Не расстраивайся, — говорит Леви, укладывая руку на его поясницу.       — Покажи, — просит Эрен, кивая головой на мишень.       Леви молча берет у Эрена пистолет. Его движения снова становятся плавными и чересчур привычными для него. Он не просто поднимает оружие — он сливается с ним в единое целое. Разворачивается к своей мишени. И тогда начинается не стрельба, а смертоносная симфония.       Его плечи расслаблены. Дыхание ровное. Он не целится долго — ему не нужно времени. Просто мягкое, почти невесомое движение пальца.       Хлоп. Пуля ложится точно в область легкого на силуэте. Мешок чуть вздрагивает.       Левая рука Леви, поддерживающая правую, даже не шелохнулась. Он не проверяет попадание, не корректирует прицел. Он уже знает результат.       Хлоп. Вторая пуля, без малейшей паузы, вонзается прямо в сердце. Идеально по центру.       И прежде чем эхо от второго выстрела успевает раскатиться по тиру, следует третий.       Хлоп.       Эта пуля попадает прямо между нарисованных глаз мишени. В «мозг».       Три выстрела. Три смертельных попадания. Леви опускает пистолет, извлекает магазин, отводит затвор, проверяя патронник, и ставит оружие на столик. Весь процесс занимает меньше пяти секунд.       В тишине, нарушаемой лишь гулом вентиляции, Эрен застывает, не в силах оторвать взгляд от трех аккуратных дыр, сложившихся в безжалостный узор. Это не демонстрация навыков. Это демонстрация ремесла. И она куда страшнее и впечатляюще любой бравады.       Пока Эрен завороженно смотрит на три аккуратных отверстия в мишени, раздается фырканье. Кенни подходит ближе, его глаза — узкие, оценивающие щелочки в паутине морщин.       — Красиво, — хрипит он, и в этом слове — целая пропасть презрения. — Картинка для учебника по анатомии. А чему я тебя учил? Если у цели бронежилет третьего класса, твои выстрелы в грудь — что щелчки по лбу. Потратил три патрона, чтобы сделать одно дело.       Леви, не поворачиваясь к дяде, спокойно досылает патрон в патронник. Его пальцы движутся с автоматической точностью.       — Спасибо за беспокойство, — его голос плоский, вежливый до ядовитости. — Но я почти уверен, на этом матерчатом мешке бронежилета нет. Если заметил что-то, чего не вижу я — говори прямо.       Кенни фыркает, отбрасывая прядь седых волос со лба.       — Голова. Стрелять надо в голову, — отрезает он коротко. — И не красоваться. Держи цель перед глазами, не давай зайти за спину.       Эрен смотрит на неподвижную мишень, затем на Леви. Он не очень понимает, как тряпичный мешок может «зайти за спину», но Леви, кажется, понимает прекрасно. Он коротко, почти незаметно кивает, его взгляд на мгновение становится отстраненным, будто он видит не тир, а нечто совсем другое.       — Учту, — наконец говорит Леви, и его голос возвращает реальность в свои права. Он медленно проводит рукой по лицу, сметая невидимые следы воспоминаний. — Обедать не пора?       — Бен зона! — вырывается у Кенни ругательство, резкое и гортанное. — Совсем меня заболтали, шпана! Сушите мне тут уши, а желудок на пару с кишками марш на выход требуют!       С этими словами он разворачивается и, ворча себе под нос на певучем иврите, уносится наверх, его халат развевается за ним как нелепое знамя.       В образовавшейся тишине Эрен смотрит на Леви, который снова взвешивает пистолет у себя в руке.       — Леви... — начинает Эрен. — Я более-менее свыкаюсь с мыслью, что ты не посвящаешь меня в детали своего плана, но... мне стоит волноваться?       — Нет, — коротко отвечает Леви и поворачивается, его взгляд смягчается. — Тебе не о чем волноваться.       Он делает шаг к Эрену и поправляет его рукав, жест неожиданно нежный и бытовой.       — Просто помни, что бы ни случается, что бы ты ни увидишь или ни услышишь... все идет по плану. Моему плану. И он единственный способ всех нас отсюда вытащить. Доверься мне в этом, как доверял до сих пор.       Эрен долго смотрит на него, пытается найти скрытый подтекст в его словах, но находит лишь привычную уже твердость и ту самую бездонную усталость, что, кажется, навсегда поселяется в глубине серых глаз.       — Хорошо, — выдыхает Эрен и укладывает руки на плечи Леви, а тот не против подойти ближе, позволяя этому жесту случиться. — Когда же мы выезжаем?       — Завтра, когда выспимся. Теперь спешка нам ни к чему, — Леви чуть склоняет голову, его лоб почти касается лба Эрена. Это мимолетное прикосновение, короткая передышка, украденная у надвигающейся бури.       Они поднимаются из подвала, и Леви с той же методичной точностью запирает потайную дверь, скрывая за безобидной панелью арсенал и холодную сталь их общего будущего.       Обед у Кенни, как и следовало ожидать, напоминает не столько трапезу, сколько попытку штурма голодной крепости силами одного, но очень решительного повара. Стол ломится под тяжестью блюд, а сам Кенни, скинув халат и оставшись в заляпанной мукой футболке, снует между кухней и столовой, подкладывая всем новые порции с угрожающим: «Ешь, пока горячее!»       — Кенни, хватит, — Леви, сидящий с идеально прямой спиной, останавливает его жестким взглядом, когда тот пытается водрузить на его уже полную тарелку очередную котлету. — Мы не грузчики перед сменой.       — Ага, а то я не вижу, как он у тебя ключицей играет! — фыркает Кенни, тыча пальцем в Эрена. — Ветром сдует! Надо запас на дорогу делать!       Эрен, и правда, ест с трудом — нервное напряжение после тира и тревожных намеков сводит аппетит на нет. Он покорно ковыряет вилкой в картофельном пюре, чувствуя на себе заботливый, но оттого не менее давящий взгляд старика.       Внезапно в кармане Кенни звонит телефон. Мелодия оказывается неожиданно пафосной — марш из какого-то старого голливудского фильма. Кенни вытаскивает аппарат, смотрит на экран и кривит губы в безрадостной ухмылке.       — А, ну конечно, — проворчал он, отодвигая стул. — Без них ни одного приема пищи. — И, приняв позу, отвечает на вызов. Голос его мгновенно преображается, становясь гладким, деловым и почти сладким. — Да-да, Кенни на связи. Конечно, помню, не волнуйтесь. Все под контролем. Абсолютно точно, — снова заверяет Кенни, и в его тоне звучит сталь, прикрытая бархатом. — Я же не новичок в этом деле. Все будет сделано в срок и с должным качеством. Ждите.       Он кладет трубку, пару секунд стоит, глядя в стену, а затем оборачивается к столу. Его лицо снова становится обычным — вечно недовольным и немного уставшим.       — Блять, как я могу помнить то, о чем не знал! — сокрушенно выдыхает он, возвращаясь на свое место.       Леви, не поднимая глаз от своей тарелки, лишь слегка подрагивает уголком губ. Микаса, сидящая рядом с Эреном, тихо ковыряет в тарелке, но Эрену кажется, что и она едва заметно улыбается.       — Ну, простите, детки, — Кенни разводит руками, с театральным раскаянием глядя на них. — Придется старику удалиться в свои покои и срочно вникать в очередную правительственную хуйню. А вы доедайте! И чтобы крошек не было! — Он грозно тычет пальцем в стол, вскакивает и, на ходу надевая свой алый халат с павлинами, скрывается в глубине дома.       Тишина, наступившая после его ухода, кажется почти звенящей. Леви первым нарушает ее, отодвигая свою тарелку с характерным скрежетом.       — Все наелись? — бросает он, и это звучит не как вопрос, а как констатация факта.       Эрен и Микаса почти синхронно отодвигают свои тарелки.       — Ладно, давайте быстрее приберем это барство, — говорит Леви, вставая так резко, что его стул скрипит. — Посмотрим какой-нибудь треш в его навороченном ящике. И да, готовьтесь — вечером нас снова ждет гастрономический ад.       Уборка проходит шумно. Леви моет посуду с некой яростью, будто сражается с жиром, а не смывает его. Эрен то и дело наступает ему на пятки, пытаясь успеть вытирать тарелки, которые тот ставит на сушилку с таким звоном, что кажется — вот-вот треснут.       — Эй, полегче, — смеется Эрен, отбирая у него очередную тарелку. — Они тебе что, лично что-то сделали?       Леви в ответ бросает на него сердитый взгляд, но в уголках его глаз собираются морщинки — он почти улыбается. Он брызгает водой из-под крана на Эрена, и та падает ему на футболку темным пятном.       — Вот теперь помогай, — хмыкает Леви.       Микаса, наблюдая за ними с тряпкой в руках, качает головой, но щеки ее подрагивают от сдерживаемой улыбки.       Гостиная Кенни — это странный гибрид музея, оружейной и бара. Но один угол явно создан для комфорта: массивный кожаный диван, похожий на причаливший корабль, и огромный телевизор с изогнутым экраном, занимающий половину стены.       Леви с дистанционным пультом в руках кажется немного потерянным. Он пролистывает меню, хмурясь.       — У этого идиота тут пятьсот каналов, половина — порно, вторая половина — про рыбалку, — констатирует он, безжалостно листая варианты.       — Дай, — Эрен выхватывает у него пульт. — Сейчас найдем что-нибудь приличное.       Он быстро пролистывает меню, и вдруг его лицо озаряется улыбкой.       — О, давайте "Сумерки" посмотрим, — предлагает Эрен, останавливаясь на знакомой заставке. — Дохера слышал, но ни разу так и не видел от начала до конца.       Леви плюхается на диван рядом с ним так, что пружины скрипят.       — Блять, даже я это видел, — говорит он, закидывая ногу на колено. — Ты-то как умудрился?       — Да ну, я типа пытался пару раз, на какую-то часть даже в кино ходил, но никогда не досматривал, — признается Эрен, запуская фильм. — Я почти всегда был пьян. То засну, то еще что.       — Скажу тебе честно, ничего ты не потерял, — сообщает Леви, устраиваясь поудобнее и слегка подвигаясь, чтобы их плечи соприкоснулись.       — А ты их почему смотрел? — не отступает Эрен. — Не похоже на твой стиль.       — Ханджи их записывала на флешку и крутила в общей комнате по вечерам, — вздыхает Леви. — Деваться с рабочего места было некуда. Да и пациентам вроде нравилось.       — Они разве подпадают под категорию фильмов с минимальной возбудимостью? — ухмыляется Эрен.       — Да Ханджи сама под эту категорию не подпадает, — парирует Леви, уже не скрывая улыбки. — Давай смотреть уже, а то заснем, пока ты расспрашиваешь.       Эрен наконец запускает фильм, и через мгновение комната наполняется меланхоличной музыкой и видами дождливого Форкса. Леви опускает руку на спинку дивана позади Эрена, его пальцы почти касаются его плеча — это легкое, почти невесомое прикосновение, но оно говорит о многом.       Микаса мило устраивается по другую сторону от Эрена, укутавшись в мягкий плед с оленями. Она поджимает под себя ноги, превращаясь в уютный комочек. Эрен запоздало понимает, что и она, видимо, уже видела эти фильмы — когда на экране появляется сцена первой встречи Беллы и Эдварда, ее пальцы бессознательно выстукивают знакомый ритм по колену. Но она совсем не возражает против повторного просмотра, увлеченно следя за происходящим.       Леви периодически издает громкие вздохи и колко комментирует происходящее:       — Ну конечно, идешь в лес с вампиром, отличный план, — ворчит он, когда Белла следует за Эдвардом. — Что может пойти не так? Обычная романтическая прогулка с потенциальным убийцей.       Эрен тихо смеется в ладонь, глядя на его выразительное недовольство. Он представляет себе канал Леви с реакциями на разные фильмы — скептичный, язвительный, но чертовски забавный. "Леви Аккерман ругает кино" — думает Эрен — такое шоу точно собирает миллионы просмотров.       Когда начинается вторая часть, Эрен уже бесстыдно разваливается на диване. Микаса тоже совсем не против такой расслабленной атмосферы. Она сдвигается ближе к Эрену, устраиваясь почти вплотную, и накрывает их обоих краем своего пледа. Ее плечо мягко давит на бок Эрена, а голова склоняется к его плечу — молчаливое, но красноречивое проявление доверия и близости.       Несколько часов пролетают незаметно. На экране уже идет третий фильм, "Затмение", когда в гостиной наконец появляется уставший Кенни. Он медленно бредет в гостиную, снимая очки и потирая переносицу, но, увидев, что происходит на экране, мгновенно преображается.       — Вы что, "Сумерки" смотрите без меня? — восклицает он, сбрасывая с себя усталость как старую кожу. Он резко разворачивается и исчезает в коридоре, чтобы через минуту вернуться с огромной миской попкорна, которую он явно приготовил заранее. — Я как идиот пропускаю первые две части?       Он плюхается в кресло по другую сторону от Микасы и тут же начинает комментировать, размахивая пригоршней попкорна:       — О, смотрите, смотрите, сейчас Джейкоб рубашку снимет! Я гарантирую, этот поц получал нехилые гонорары за каждую стриптизерскую сцену!       Леви закатывает глаза, но Эрен чувствует, как его грудь вибрирует от сдержанного смеха. И в этот момент, в этой странной гостиной, заполненной вампирами, оборотнями и тремя самыми странными людьми в его жизни, Эрен понимает, что чувствует себя по-настоящему счастливым.       Кенни, устроившись поудобнее, не прекращает комментировать фильм, но одна рука его постоянно занята телефоном. Он что-то быстро печатает, хмурясь и сосредоточенно бормочет себе под нос ругательства на иврите.       Примерно через час, когда на экране начинается особенно напряженная сцена противостояния между Эдвардом и Джейкобом, Кенни вдруг поднимает руку.       — Стоп, стоп, паузу! — требует он. — Леви, иди сюда, поможешь кое-что принести.       Леви с неохотой поднимается. Они уходят вдвоем, а Эрен и Микаса остаются в гостиной, переглядываясь. Через пятнадцать минут слышится шум из прихожей, и в гостиную возвращаются Леви и Кенни, неся несколько огромных коробок пиццы, сочные стейки с поджаристой корочкой, хрустящую картошку фри, тарелки с салатами и даже металлическую коробку с изысканными пирожными.       Эрен смотрит на это изобилие с широко раскрытыми глазами.       — Откуда тут, в такой глуши, пицца? — удивленно спрашивает он. — Мы же в лесу, до ближайшего города километров... дохера!       Кенни ставит коробку на стол и с гордым видом расправляет плечи.       — Парень, деньги творят чудеса, — говорит он, открывая крышку и выпуская в воздух соблазнительный аромат расплавленного сыра и пепперони. — А мои деньги творят такие чудеса, что пиццерия к чертям собачьим готова была ко мне лично вертолет прислать. Садитесь, ешьте, пока горячая.       Он раздает всем тарелки и велит брать все, что на них смотрит. Кенни включает продолжение фильма, и они смотрят дальше, теперь уже с пиццей и прочими вкусностями. Эрен чувствует, как его веки становятся тяжелыми от сытости и усталости, но он борется со сном, не желая, чтобы этот вечер закончился. Он слышит, как Леви тихо смеется над очередной язвительной репликой Кенни, чувствует тепло Микасы с другой стороны и понимает, что, несмотря на все опасности и неопределенность будущего, в этот момент он находится в самом безопасном месте на земле.