Сквозь огонь, воду и дурдом

      Ночь проходит удивительно тихо. Слишком тихо. Леви засыпает почти мгновенно, его дыхание быстро становится ровным и глубоким, будто он вырубается после долгого напряжения. А Эрен... Эрен не может заснуть.       Он лежит на спине, уставившись в потолок, и слушает эту оглушительную тишину. Она давит на барабанные перепонки, звенит в ушах. Он не может понять, от чего именно тревожится — от завтрашнего отъезда, от плана Леви, о котором он ничего не знает, или от чего-то другого, более глубинного и необъяснимого.       Истома и усталость в конце концов берут своё, и он проваливается в короткий, тревожный сон, где тени бегут по лестницам, а голоса говорят на незнакомом языке.       Утро приходит резко и безжалостно. Эрен просыпается от того, что в комнате слишком тихо. Нет ровного дыхания рядом. Он протягивает руку — простыня на месте Леви холодная и пустая.       Сердце на мгновение замирает, прежде чем разум успевает сообразить, что всё в порядке. Леви просто встал раньше. Эрен переворачивается на спину и смотрит в потолок, слушая уже как будто привычные утренние звуки дома: отдалённый стук посуды на кухне, приглушённые шаги. Но Леви среди этих звуков нет.       Сердце Эрена бешено колотится, когда он вскакивает с кровати и, не меняя пижамы, пулей вылетает из комнаты. Тревога, острая и необъяснимая, гонит его по коридору — вдруг он опоздал? Вдруг Леви взял и уехал, оставив его здесь?       Он врывается на кухню, запыхавшийся, и замирает на пороге. Леви, одетый и собранный, спокойно сидит за столом и пьет чай в своей странной манере. Кенни у плиты, облаченный в очередной нелепый наряд — на этот раз халат с золотыми драконами дополнен кружевным фартуком, — помешивает что-то на сковороде.       Оба поворачивают головы в его сторону. Леви поднимает одну бровь, его взгляд скользит по помятой пижаме Эрена и растрепанным волосам. Взгляд Кенни выражает немое, театральное удивление.       — Ты чего, пожар? — хрипло интересуется Кенни, солидно так шлепая ложкой по краю сковороды. — Или у нас тут внезапные ночные гонки в пижамах ввели?       Леви не говорит ничего, просто отставляет кружку. Но в его серых глазах Эрен читает ту самую смесь удивления и легкого упрека за суету без причины.       — Садись уже, — Кенни властным жестом указывает на стул. — Завтракать будем нормально, по-человечески. Не надо мне тут с утра по полу шаркать и глазами хлопать.       Он с размахом начинает накладывать на тарелку Эрена гору еды — яичницу, колбасу, картошку, — ещё более внушительную, чем вчерашняя. Леви следит за этим процессом, и на его лице появляется неопределенное выражение — нечто среднее между покорностью судьбе и тихим отчаянием. Он просто шумно, сдавленно выдыхает, и делает неопределённый жест рукой: ладонь описывает в воздухе полукруг и падает на стол. Значение жеста кристально ясно: «Ситуация мне неподконтрольна. Делай, что хочешь. Съешь, сколько сможешь. Выживи».       Эрен даже не думает переодеваться. Он покорно садится за стол и начинает методично уничтожать выставленную перед ним гору еды. И вот тут он замечает. Леви смотрит на него. Не пристально, не оценивающе — но его взгляд возвращается к Эрену снова и снова. Когда тот набирает вилкой картофель, когда отпивает сок, когда неуклюже роняет кусок колбасы. Эти взгляды быстрые, но частые. Будто Леви просто наблюдает за процессом, за тем, как он ест, как морщится от слишком сладкого джема, как вытирает рот салфеткой. Эрен ловит на себе этот взгляд несколько раз и в ответ улыбается или поднимает бровь: «Что?» Леви лишь отводит взгляд или делает чуть заметное движение головой, ничего не означающее.       Вскоре в пижаме, с заспанными глазами, появляется и Микаса. Кенни мгновенно преображается, превращаясь в эталонного дедушку. И пока он суетится вокруг неё, Эрен снова чувствует на себе взгляд Леви. На этот раз, когда он поднимает глаза, Леви не отводит взгляд сразу. Он задерживает его на секунду дольше, и в его серых глазах нет ничего, кроме тихого, почти невыносимого внимания.       — Одевайся. Пора.       Сам он встает и жестом подзывает Микасу. Они уходят из кухни вдвоем, и дверь за ними закрывается.       Минуты тянутся мучительно долго. Эрен, уже одетый, нервно переминается с ноги на ногу в прихожей, прислушиваясь к шагам наверху. Через пятнадцать минут его терпение лопается, и он уже делает шаг к лестнице, но тут на соседнем стуле с театральным стоном разваливается Кенни. Он молча протягивает Эрену пачку сигарет, зажигает свою и после долгой затяжки, выпуская дым кольцами, задает вопрос, который висит в воздухе с самого утра:       — Веришь ему?       Эрен, не колеблясь, отвечает:       — Да.       Кенни кивает, его взгляд внезапно становится острым и совершенно трезвым.       — И верь. Иначе нихера не получится, — он говорит это не как пожелание, а как констатацию жесткого факта.       Почти сразу же на лестнице раздаются шаги. Возвращаются Леви и Микаса. Леви выглядит собранным и непроницаемым, как всегда. Но Микаса... Она не всхлипывает, не вытирает слезы. Она просто идет, опустив голову, а ее глаза — красные, припухшие, наполненные такой свежей, неприкрытой болью, — говорят сами за себя. Слишком очевидно, что эти полчаса стоили ей дорого.       Эрен, не раздумывая, делает шаг вперёд и крепко обнимает Микасу. Краем глаза он замечает резкое, почти невидимое движение Леви — рука, начавшая подниматься в предостерегающем жесте, застывает в воздухе. Но Эрен намеренно игнорирует его.       И он прав. Микаса не просто позволяет себя обнять — она вцепляется в него с такой силой, будто тонет, и несколько глубоких, неровных вздохов выдают, как ей нужна эта поддержка.       На улице, у подъезда, их ждёт машина. Не неприметная игрушка, а роскошный спортивный автомобиль старых лет, с длинным капотом и двумя дверями, сияющий тёмно-зелёным лаком. Эрен на автомате направляется к задней части, пытаясь сообразить, как втиснуться на узкое сиденье сзади, но Леви коротко останавливает его, открывая переднюю пассажирскую дверь.       — Не шкерься, — говорит он, и в его голосе слышится усталое разрешение. — Теперь можно спереди.       Это простой жест, но он знаменует собой конец целой эпохи. Эпохи, когда Эрен был пассивным грузом, подопечным, пациентом. Леви не просто усаживает его рядом с собой — он вписывает его в свой план на новом месте.       Микаса так и стоит на пороге, бледная, сжавшаяся в комок. Эрен видит, как она глотает слезы, и у него сжимается сердце. Он делает порывистое движение в её сторону, хочет подбежать, обнять её ещё раз, сказать... он и сам не знает, что.       Но Кенни грубо, по-хозяйски, хватает его за плечо и разворачивает к машине.       — Эй, парень, — его голос хриплый, но в нём нет привычного балагурства. — Успокойся. Я же сказал — о ней позабочусь. Хочешь, поклянусь? — Он тычет пальцем себе в грудь. — Чем угодно. Хоть своим чёрствым сердцем. Клянусь.       Эрен смотрит ему в глаза — старые, умные, беспощадно трезвые — и видит в них не шутку, а железную, испытанную годами правду.       — Верю, — выдыхает он и, поборов последний порыв, опускается на пассажирское сиденье.       Дверь захлопывается. Кенни обходит капот и подходит к Леви, который стоит у водительской двери. Старик кладёт ему руку на плечо и говорит что-то короткое и гортанное на иврите. Всего пару слов. Но по тому, как застывает спина Леви, как он чуть кивает, не глядя на дядю, Эрен понимает — это не прощание. Это благословение на бой. Или напутствие палачу.       Леви разворачивается, и тяжело садится на водительское сиденье. Дверь захлопывается с глухим, герметичным стуком. Двигатель заводится с низким, мощным рычанием. Они медленно едут по заснеженной гравийной дороге, минуют огромные, плавно разъезжающиеся ворота-ангар, и выезжают в лес. Эрен краем глаза замечает небольшой домик охраны, из трубы которого вьется дымок.       Машина катится по узкой лесной дороге, и Эрен, глядя на профиль Леви, сосредоточенный и жесткий, наконец задает вопрос, который вертится у него на языке:       — А почему... почему теперь мне можно спереди?       Леви не поворачивается, его взгляд прикован к дороге, петляющей между сосен.       — Спасибо связям Кенни, — отвечает он ровно, делая перестроение. — Ориентировки на тебя нет. Ни в базах, ни в эфире. На ближайшее время можно... расслабиться.       Он произносит последнюю фразу с легкой, почти неощутимой иронией, но для Эрена эти слова значат больше, чем любая торжественная речь. Ориентировки нет. Он — призрак. На какое-то время он снова просто человек в машине, а не цель.       Дорога тянется, серая лента асфальта, обрамлённая белоснежными сугробами. Эрен пытается абстрагироваться от давящей тишины, от сжимающегося в груди комка тревоги. Он задаёт вопросы — о машине, о том, куда они едут, о чём говорил Кенни. Леви отвечает скупо, но не отмахивается.       — Так и куда мы едем сейчас? — задает Эрен очередной вопрос, следя за тем, как редкие встречные машины мелькают в боковом окне.       — Пока что в гостиницу. Хотелось бы добраться до вечера. Там сможем отдохнуть как следует, — Леви слегка меняет хватку на руле.       — Гостиница и мотель — как будто бы есть принципиальное различие, — шутливо усмехается Эрен, пытаясь поймать его взгляд.       — В мотеле дверь в номер выходит прямо на парковку, — парирует Леви, и в его голосе слышна плохо скрываемая профессиональная оценка. — В гостинице — длинный коридор, по крайней мере одна лестница.       Эрен задумывается на секунду, и эта простая, практическая логика вдруг проясняет всё. Он кивает, представляя разницу: убогое одноэтажное здание, где каждый может подойти прямо к твоей двери, против многоэтажной постройки с лабиринтом путей к отступлению.       — Да, пожалуй, разница есть, — соглашается он. И неожиданно для себя вспоминает: — Я однажды с родителями был за границей, в такой большой гостинице. Номер выходил прямо к бассейну под открытым небом. Мы могли выйти с террасы и сразу оказаться в воде. Это было... здорово.       В его голосе прокрадывается тень той давней, беззаботной грусти — по времени, когда «больше вариантов» значило выбор между солёными чипсами или мороженым у бассейна, а не между путями эвакуации.       Леви молча слушает. Затем, не отрывая взгляда от дороги, он нащупывает правой рукой руку Эрена на центральном подлокотнике. Его пальцы накрывают его костяшки, и это прикосновение кажется сейчас важнее любых слов.       — Скоро, — говорит Леви тихо, голос его низкий и ровный, заглушаемый гулом двигателя. — Скоро тебе не придётся с грустью вспоминать о таких вещах.       Это обещание, высеченное из гранита. И Эрен верит ему. Потому что верить ему — это теперь единственный известный ему способ существовать.       Через какое-то время Леви сворачивает с магистрали и паркуется у слишком стереотипного придорожного кафе. Буквально в каждом фильме о дорожном приключении есть такое — с пестрой неоновой вывеской, завлекающей рекламой с кучей акций, мягкими сидениями внутри и официантками в нелепых платьях и кружевных передниках. По привычке Эрен было собирается остаться в машине, но Леви уже выходит, хлопнув дверью. Когда тот манит его за собой, Эрен нелепо пытается одолеть ремень безопасности и промахивается мимо ручки, пальцы скользят по пластику. За всем этим наблюдает Леви, стоя у капота, изогнув одну бровь в немой вопрос, но решает не комментировать.       Внутри кафе за уютным стликом Леви тянется, трет рукой шею и медленно обводит глазами помещение. Любой со стороны подумал бы, что Леви просто знакомится с новым для него интерьером — оценивает потертый шик виниловых сидений, клетчатые занавески, гирлянды из пластиковых кленовых листьев.       И только Эрен видит, как это происходит на самом деле.       Серые глаза Леви не скользят — они цепляются. Задерживаются на полсекунды дольше необходимого на мужчине у стойки: поза расслаблена, но правая рука постоянно тянется к внутреннему карману куртки. Взгляд перескакивает на молодую пару у окна: девушка смеётся слишком громко, парень обнимает её за плечи, но его глаза блуждают по залу. Пожилая официантка с подносом: походка уверенная, взгляд усталый и прямой.       Он сканирует их, словно робот, запрограммированный на оценку рисков. Эрену почти кажется, что перед глазами Леви прямо сейчас всплывают те самые подсказки монтажёра, как у Шерлока из сериала BBC: «бывший военный, привычка к оружию», «местный житель, регулярный посетитель», «возраст 55-60, артрит в правом колене».       — Дай угадаю, — тихо говорит Эрен, наклоняясь через стол. Леви переводит на него взгляд, одна бровь чуть приподнята. — Он завсегдатай всех баров в радиусе пятидесяти миль. И хотя у него кепка столицы кантри, он никогда дальше соседнего округа не выезжал. А если и выезжал, то только на рыбалку.       Леви не говорит ничего, но уголок его рта подрагивает.       — И там он, конечно, не рыбачит, — продолжает Эрен, увлекаясь, вглядываясь в потёртые рукава куртки мужчины. — Он пьёт дешёвое пиво с такими же, как он, и привозит домой одну-две рыбины в лучшем случае, чтобы было что показать. У него есть жена. Её зовут… Пэм. Типичное деревенское имя. И она ему давно изменяет.       Взгляд Леви теперь прикован к Эрену, а не к залу. В них — редкое, тёплое любопытство.       — С кем? — спрашивает Леви голосом, в котором слышится настоящий интерес, а не проверка.       — С её бывшим одноклассником, который остался тут же, стал механиком. И их средний ребёнок… ну, уж больно вылитый в того механика, если присмотреться.       Леви смотрит на него несколько секунд. А потом на его лице появляется улыбка. Не саркастическая усмешка, не короткий гримас, а настоящая, спокойная, ласковая улыбка. Она мягко тронула уголки его губ и на мгновение полностью стерла следы усталости и вечного напряжения с его лица.       — Неплохо, — говорит Леви, и его голос звучит низко, почти бархатно.       — Твоя очередь, — предлагает Эрен, кивая в сторону молодой пары у окна, где девушка всё ещё слишком громко смеётся.       Леви лениво откидывается на спинку стула, его взгляд скользит к паре. Он изучает их несколько секунд, и Эрен видит, как в его глазах снова включается тот самый аналитический режим, но теперь в нём есть доля игры.       — Ладно, — начинает Леви, его голос становится тише, интимным, будто он делится государственной тайной. — Он с ней ради денег.       — С чего ты взял? — деловито интересуется Эрен, как эсперт в области человеческого поведения.       — Смотри, — говорит Леви, указывая взглядом почти незаметно. — У неё на тарелке стейк с овощами. У него — чизбургер с картошкой. Самое простое в меню. Она уже второй раз отрезала кусок мяса и протянула ему на своей вилке. Видишь?       Эрен видит. Девушка с настойчивой улыбкой что-то говорит, протягивая вилку. Парень делает вид, что смущается, отворачивается, но через секунду всё равно берёт предложенный кусок.       — Он ест с её тарелки, но не со своей, — продолжает Леви. — Его тарелка почти полная. Он принимает её «подачки», но сам не покупает себе того же. А брать с её вилки — вроде как не всерьёз, можно сделать вид, что это просто игра и наесться за её счёт. У неё на шее медальон не свойственный девушке её возраста, скорее всего, семейная реликвия.       Леви делает паузу, давая Эрену вглядеться. Тот действительно замечает массивный старинный медальон, странно сочетающийся с модным нарядом девушки.       — Телефон, — продолжает Леви. — У неё на столе последняя модель. У него в кармане торчит старый, с потрескавшимся стеклом. Он мог бы его сменить, но не делает. Почему? Потому что привык, что вещи ему либо дают, либо они не важны. Главное — доступ к её ресурсам.       — А если он просто... экономный? — пытается возразить Эрен, но звучит это неубедительно.       — Тогда бы он не позволял ей кормить себя стейком, который стоит втрое дороже его бургера, — парирует Леви. — И не смотрел бы на каждую симпатичную официантку, когда она отвернётся.       Теперь Эрен тоже видит. Как только девушка наклоняется за сумочкой, взгляд парня скользит по залу, задерживаясь на молодых женщинах. Быстро, украдкой, но слишком регулярно.       — Она покупает его присутствие, а он продаёт видимость участия. — резюмирует Леви. — Классический обмен: её деньги и статус на его время и притворные чувства.       Их прерывает пухленькая старенькая официантка с изношенным блокнотом в руке.       — Ну что, мальчики, определились? — спрашивает она хриплым голосом, но с искренней улыбкой.       Леви даёт Эрену знак взглядом, и тот, растерянно, начинает листать меню.       — Заказывай всё, что захочешь, — говорит Леви.       Эрен, немного подумав, тычет пальцем в стандарный набор из гамбургера и картошки. Леви заказывает себе скромный пастрами-сэндвич и черный кофе. Официантка, похрюкивая, записывает и удаляется.       Эрен смотрит ей вслед, а потом поворачивается к Леви с хитрой улыбкой.       — Знаешь, это наше третье свидание.       Леви, поправляя салфетку, поднимает на него взгляд.       — С чего это третье?       — Ну как же, — начинает перечислять Эрен на пальцах. — Первое — когда ты устроил мне то свидание в своей комнате, с пивом и кино. Второе — когда ты меня похитил, чтобы я позвонил родителям. И вот это — третье.       Леви задумчиво смотрит на него, потом откидывается на спинку стула.       — Если оно третье, то по всем неписаным законам, сегодня я имею право рассчитывать на секс, — заявляет он ровным, деловым тоном, как будто обсуждает план операции.       Эрен фыркает, и смех вырывается у него легко и естественно.       — У нас уже был секс. И не раз, если ты не забыл.       Леви не отвечает сразу. Он просто смотрит на Эрена. Не улыбается, не хмурится. Его серые глаза становятся тяжелыми, глубокими, как омут. В них нет привычной насмешки или усталости — только чистая, концентрированная интенсивность. Взгляд, который скользит не по лицу, а будто проходит сквозь кожу, считывая каждый нерв, каждую мысль. От этого взгляда у Эрена перехватывает дыхание. Он невольно сглатывает, и по его спине пробегает холодок, за которым тут же накатывает волна жара — знакомое, сладкое и тревожное предвкушение. Он чувствует, как мурашки бегут по коже.       Леви не отводит глаз еще пару секунд, а потом медленно, почти лениво, опускает взгляд на свое меню, словно ничего не произошло. Но напряжение в воздухе между ними осталось, вибрирующее, как натянутая струна.       Обед проходит в удивительно лёгкой, почти воздушной атмосфере. Они говорят ни о чём: о том, что картошка в этом кафе странно сладковатая, будто её варили в морковном отваре; о том, как нелепо смотрится гирлянда из пластиковых кленовых листьев в разгар зимы; вспоминают глупую шутку, которую Эрен где-то услышал, а Леви даже знает ее концовку.       Эрен от души смеётся, а Леви слушает, изредка вставляя сухие реплики. Но главное — он почти не сводит с Эрена глаз. Его внимание не тяжёлое и пристальное, а мягкое, обволакивающее. Он следит за тем, как Эрен жестикулирует, как морщит нос, пробуя слишком острый соус, как откидывает со лба непослушную прядь волос. Взгляд Леви — тёплый маяк в этом уютном, глупом кафе, и Эрен ловит себя на том, что ловит этот взгляд снова и снова, и каждый раз внутри что-то тихо и сладко сжимается.       Лишь изредка, почти незаметно для непосвящённого, серые глаза Леви на мгновение отрываются от Эрена. Они скользят по залу, к входной двери, к окнам, залитым холодным дневным светом. Быстрый, автоматический скан. Проверка. Оценка. Но это длится секунду-другую, и взгляд тут же возвращается обратно, к лицу Эрена.       Они доедают, и Леви расплачивается наличными, оставляя щедрые чаевые пухленькой официантке. Снова оказавшись в машине, под убаюкивающий гул двигателя, Эрен чувствует себя на удивление спокойно. Он сидит на своём, теперь уже законном переднем пассажирском сиденье, устраивается поудобнее и ловит взгляды Леви — быстрые, проверяющие, но теперь наполненные той же смесью заботы и тихого восхищения, что и за столом.       Когда Леви неожиданно сворачивает на грунтовку и останавливает машину на пустынной парковке, Эрен встрепенулся. Он выглядывает в лобовое стекло, и его лицо озаряет огромная, детская, неподдельная улыбка.       — Что это за хрень? — вырывается у него.       Прямо перед ними, на фоне низкого серого неба, возвышается Гигантский Ботинок. Деревянный, грубо сколоченный, выцветший от непогод, он высотой с двухэтажный дом. Идея кажется настолько абсурдной, что гениальной в своей бесполезности. Фантазия тут же дорисовывает к нему гиганского человека, целого титана. Но в воображении Эрена он почему-то только в одном этом ботинке.       Леви заглушает двигатель и тоже смотрит на это сооружение.       — Согласно табличке, — его голос ровный, но Эрен улавливает в нём слабую нить иронии, — это «монумент неутомимому духу первопроходцев-лесорубов». В 1952 году некий владелец таверны, страдавший бессонницей, решил, что его городу не хватает достопримечательности. Потратил все сбережения. Разорился. Ботинок остался.       — Это… самое тупое и прекрасное, что я видел в жизни, — заявляет Эрен, всё ещё не в силах оторвать взгляд от гигантского шнурка, свисающего с нарочито огромной петли.       — Да, — просто соглашается Леви, открывая дверь. — Тупизна в чистом виде. Пойдём.       Они выходят. Воздух морозный и звеняще тихий. Ни души вокруг, даже лавка с сувенирами наглухо заколочена досками, а сверху покрыта разными надписями. Только ветер гудит в ушке гигантского ботинка, словно это ракушка, хранящая шум несуществующего океана.       Эрен подходит и прикладывает ладонь к грубой, потрескавшейся древесине. Она холодная и живая. Он обходит конструкцию, задрав голову, пытаясь охватить её целиком. Леви идёт рядом с сигаретой в зубах, его взгляд скользит по пустынным окрестностям — проверка периметра, доведённая до автоматизма, — но затем возвращается к Эрену. К его восторженному лицу, к смеху, который тот даже не пытается сдерживать, находя много вырезанных имен и подростковых признаний любви. Эрен уверен, что нож с собой у Леви есть, но они отказываются от этого акта вандализма, не сговариваясь.       Они ещё немного бродят вокруг, подходят к заколоченной будке, пытаются разглядеть потускневшие магнитики и открытки за пыльным стеклом.       Именно в этот момент Леви замечает первое изменение. Он не смотрит на часы. Он смотрит на небо, где серый цвет становится гуще, насыщеннее, наливается холодной синевой. Тени от Гигантского Ботинка удлиняются, превращаясь в длинные сизые полосы на утрамбованном снегу.       — Темнеет, — произносит Леви тихо, но твёрдо. Его взгляд, только что такой же мягкий, как и у Эрена, снова становится собранным, сканирующим край леса, дорогу. — Нам пора.       Эрен кивает, неохотно отводя взгляд от абсурдного памятника человеческому упрямству. В воздухе уже чувствуется вечерняя свежесть, предвещающая ночной мороз. Он уже сидит в машине, пристёгиваясь, когда Леви, запуская двигатель, бросает последний взгляд в боковое зеркало — не на дорогу, а на быстро темнеющий силуэт их странной остановки.       — Спасибо, — вдруг говорит Эрен. Просто и искренне. За этот дурацкий ботинок, за эту паузу, за то, что его переднее сиденье теперь означает не просто безопасность, а участие.       Леви не отвечает. Он просто включает передачу, и машина плавно трогается с места, оставляя позади гигантский призрак чьего-то безумного сна, хранителя тишины и дурацких признаний в любви. Но уголок его рта всё ещё чуть приподнят. А на центральной консоли, всего на мгновение, его рука накрывает руку Эрена — крепко, по-хозяйски, как бы заявляя права на этот миг покоя, выхваченный у несущегося вперёд хаоса.       Они едут долго. День окончательно гаснет за спиной, синий сумрак за окнами сгущается до черноты. Огни редких встречных машин слепят на секунду, а потом снова — только чёрный бархат ночи и россыпи звёзд над тёмным силуэтом леса. Их так много и они такие яркие вдали от городов, что кажется, будто машина плывёт по дну холодной широкой реки.       Эрен смотрит вверх, через лобовое стекло, и его рука лежит на центральном подлокотнике. Через какое-то время Леви осторожно накрывает её своей. Пальцы сплетаются сами собой, тепло ладони Леви надёжно и твёрдо облекает его костяшки.       И глядя на эти бесчисленные, холодные, безупречные звёзды, Эрен, конечно, загадывает желание. Одно-единственное, которое кажется сейчас важнее всего на свете. И это — не выбраться из всей этой истории с Зиком. Это даже не «чтобы всё было хорошо». Это гораздо проще и бесконечно сложнее. Он сжимает пальцы Леви в ответ и мысленно, в такт стуку колёс, шепчет: «Чтобы он всегда был рядом. Чтобы эта рука всегда возвращалась».       Леви, будто чувствуя тяжесть его мысли, проводит большим пальцем по его суставу — один раз, коротко, но это движение говорит больше, чем любые слова.       Гостиница возникает неожиданно: сначала редкие фонари вдоль забора, потом широкая, хорошо освещённая парковка, и наконец — само здание. Оно невысокое, но длинное, растянувшееся в стороны, с ухоженными дорожками и фонарями в виде старинных фонарей. Вопреки ожиданиям, территория внушительная, больше похожая на базу отдыха.       — Останемся здесь, — говорит Леви, паркуясь не у главного входа, а чуть в стороне, в тени большого хвойного дерева.       На этот раз он не предлагает Эрену ждать в машине. Простым кивком головы приглашает следовать за собой. И они вместе идут по расчищенной от снега дорожке к стеклянным дверям вестибюля.       Внутри пахнет сосновой хвоей, чистотой и дорогим паркетом. За стойкой регистрации — улыбчивая женщина в строгом костюме. Пока Леви ведёт короткий, деловой разговор, получая ключи-карты, Эрен осматривается. Всё добротно, стильно и пустынно. Никого в мягких креслах у камина, никого у стойки. Только тихий голос Леви, ровный и уверенный, и мягкая музыка, льющаяся откуда-то свысока.       — Всё, пошли, — Леви слегка касается его локтя.       Но ведут они его не к лифтам и не в глубь коридоров главного здания. Они проходят через вестибюль и выходят через другую, тяжёлую стеклянную дверь — прямо обратно на территорию. Холодный воздух бьёт в лицо, но дорожки здесь тоже идеально чистые, освещённые теми же фонарями. Они идут мимо заснеженных елей и голых клёнов, и в конце одной из аллей виднеется небольшой, отдельно стоящий деревянный домик — шале с покатой крышей, утопающей в снегу, и тёплым светом в окнах.       Дверь открывается с тихим щелчком, впуская их в тишину и уют. И Эрен понимает: это не просто ночлег. Это ещё одна, временная, но тщательно выбранная крепость. И тот факт, что он вошёл в неё рядом с Леви, держа его за руку, значит для него сейчас больше, чем любые клятвы.       Замок щёлкает, дверь закрывается, отсекая внешний мир. Тишина в коттедже — густая, уютная и абсолютная. Они заказывают ужин по внутреннему телефону — что-то простое, пасту и стейк, чтобы не перегружать желудок перед сном. Леви обязательно дожидается официанта, стоя у приоткрытой двери с пистолетом в свободной руке, скрытым за полотном. Только убедившись, что за дверью никого нет, а еда доставлена, он разрешает себе расслабиться. Сначала в душ отправляется Эрен, потом — он сам.       Эрен, закутанный в мягкий махровый халат гостиницы, устраивается на краю огромной кровати и листает меню фильмов на большом телевизоре. Он даже находит парочку стоящих — один криминальный триллер с крутым поворотом и старую комедию, про которую все говорили, но он никогда не видел.       — Смотри, — начинает он, услышав шаги, и оборачивается. — Тут есть...       Слова застревают у него в горле.       Леви стоит в дверном проёме в таком же халате, но завязанном свободнее, так что полы расходятся, открывая рельеф груди и плоский живот, иссечённые бледными призраками старых шрамов. Его волосы, ещё тёмные от влаги, зачёсаны назад, обнажая высокий лоб и острые скулы. Он не выглядит расслабленным. В его позе, в напряжённой линии плеч, в пристальном, утяжелённом взгляде, которым он скользит по Эрену, — чистая, хищная сосредоточенность. То самое намерение, что витало в воздухе с самого утра, наконец материализуется, делаясь плотным и неоспоримым, как сама тишина в комнате.       — Я подумал, может, сначала триллер, а потом… — Эрен пытается продолжить, но голос его срывается, становясь тонким и неуверенным.       Леви не отвечает. Он делает два тихих, неумолимых шага вперёд. Его пальцы обхватывают Эрена за плечо — не грубо, но с такой безусловной властью, что у того перехватывает дыхание. И без единого слова, без малейшего предупреждения, Леви придавливает его спиной к матрасу и приникает к его губам.       Губы Леви твёрдые, требовательные, его язык настойчиво просит — и тут же получает доступ, без колебаний, без просьб. Эрен издаёт глухой, захлёбывающийся звук где-то в глубине груди и вцепляется пальцами в мягкий махровый халат, отвечая с той же яростной, встречной жаждой. Он тянет ткань на себя, будто пытаясь стянуть с Леви последний барьер.       Всё, что сдерживалось неделями – в палатах лечебницы, в машине, в доме Кенни – вырывается наружу одним гигантским, сокрушительным потоком. Леви не сдерживается. Не существует больше ограничительных стен, посторонних ушей, необходимости прикусывать губы или заглушать стоны в подушку. Его легендарная сдержанность испаряется, как пар с его кожи после душа, обнажая под ней голый, первозданный голод — тот, что копился годами в тишине одиночества и железного самоконтроля. И теперь этот голод направлен на одно — на Эрена, на его тело, на каждый звук, который он может издать, на каждую дрожь, которую может вызвать.       Халаты оказались сброшены на пол в считанные секунды. Леви откинулся, его глаза, тёмные и бездонные, скользнули по обнажённому телу Эрена, и в них не было ничего, кроме животной, всепоглощающей потребности.       — Громко, — приказывает он хрипло, низким, вибрирующим в тишине комнаты голосом, от которого по спине Эрена пробегает судорога. — Я хочу слышать каждый твой звук. Каждый стон. Каждый вздох.       И он принимается исполнять своё желание с методичной, безжалостной страстью. Его прикосновения не ласкают — они заявляют, метят, завоёвывают.       Одной рукой он прижимает запястье Эрена к изголовью, его пальцы впиваются в кожу так, что завтра останутся синяки — тёмные отпечатки его правоты. Другой рукой он проводит от виска вниз, по линии челюсти, по напряжённой дуге шеи, мимо выступающей ключицы. Это не ласка. Это — разметка территории. Пальцы Леви твёрдые, всё ещё прохладные от недавнего душа, и их след жжёт кожу ледяным, пронзительным огнём, от которого Эрен вздрагивает и глухо стонет.       Зубы впиваются в мышцу плеча не в слепом порыве, а обдуманно, чётко, как выжигание клейма. Эрен вздрагивает всем телом и издаёт сдавленный, хриплый звук. В ответ Леви лишь глухо прорыкивает что-то вроде «Моё» прямо в его кожу, горячее дыхание смешиваясь с болью, прежде чем разжать челюсти. На память остаётся чёткий, быстро краснеющий ореол — печать принадлежности.       Ладонь со звонким, отчётливым, почти сухим шлепком опускается на внешнюю сторону бедра. Не игриво, не ласково — с расчётной силой, от которой мышца рефлекторно дёргается, а на коже мгновенно вспыхивает тепло, переходящее в жгучее пятно. Леви тут же проводит по этому месту пальцами, оценивая свою работу, ощущая подушечками подрагивающую плоть. И шлёпает снова, чуть ниже, целясь уже в более мягкое, уязвимое место, где звук становится глуше, а отдача — глубже. Каждый удар — не наказание, а утверждение, забиваемое в тело, как гвоздь: «Ты здесь. Ты со мной. Ты чувствуешь это. Ты — мой».       Леви отрывается от него всего на мгновение. Его взгляд, затуманенный страстью, но острый, скользит по телу под ним. Он подносит ко рту свою ладонь, и Эрен замирает, наблюдая, как его губы смыкаются, слыша тихий, влажный звук. Затем Леви опускает руку между них, и его пальцы, смазанные слюной, находят цель — не лаская, а готовя, растягивая, властно и без промедления. Боль от укусов и шлепков растворяется в новом, пронзительном ощущении вторжения. Эрен закидывает голову назад, издавая долгий, сдавленный стон, а его пальцы судорожно впиваются в простыни. Он чувствует, как его тело вынужденно открывается, подчиняясь этому настойчивому, не терпящему возражений движению. Леви наблюдает за каждым изменением его лица, за каждой дрожью век, и его дыхание становится ещё тяжелее, ещё горячее у самого уха Эрена.       И он входит в него — медленно, неумолимо, и в этой новой, вольной обстановке это не соединение, а завоевание. Прогресс бесконечно медленный, заставляющий Эрена выть в согнутую подушку от переполняющих, оглушительных ощущений растяжения и заполнения. Леви не торопится. Он движется с почти хирургической точностью, находя те углы, те глубины, которые заставляют тело под ним трепетать в конвульсиях и рвать простыни. Каждый толчок — заявление. Каждое движение бёдер — неоспоримое доказательство владения.       Одной рукой он продолжает удерживать Эрена — то за бедро, впиваясь пальцами в упругую плоть, то за запястье, пришпиливая его к матрасу с такой силой, что кости слегка похрустывают. Другой — не прекращает своё исследование. Проводит заострённым ногтем по хребту, оставляя тонкую белую полоску, которая мгновенно наливается розовым румянцем. Сжимает мякоть плеча до боли, заставляя мышцы судорожно играть под своей ладонью. Закручивает прядь влажных волос у виска и оттягивает голову назад, обнажая шею, чтобы вдохнуть его надрывный стон прямо в открытый рот в глубоком, удушающем поцелуе, где вкус их смешивается — соль, металл, сладость. Когда он отрывается, его глаза, тёмные до черноты и дикие, не моргая, впиваются в Эрена, впитывая каждый миг, каждую гримасу экстаза, как скупщик — бесценный алмаз. Этот взгляд читает всё: малейшую дрожь влажных ресниц, искажение запекшихся губ, блеск непрошеной слезы, скатившейся к виску.       Он меняет позы, но никогда — неумолимый, разбивающий темп и разрушительную интенсивность своего обладания. То прижимает Эрена лицом к прохладной деревянной стене у изголовья, обвивает его со спины так плотно, что рёбрам не хватает воздуха, и тому приходится ловить ртом каждый глоток в узкой щели между раскалённым телом Леви и неподвижной поверхностью. То переворачивает его на спину, закидывает его ноги себе на плечи, открывая его полностью, и наклоняется, чтобы снова впиться зубами во внутреннюю поверхность бедра, в самую нежную, трепещущую кожу, оставляя новое, багровое клеймо, прежде чем возобновить движения — теперь уже следя, как каждый сокрушительный толчок отражается в широко раскрытых, ничего не видящих, закатившихся глазах Эрена. То ставит его на колени, сам опускаясь позади, и в этом подчинении его контроль абсолютен: одна рука мертвой хваткой впивается в тазобедренную кость, другая — в мокрые от пота волосы на затылке, направляя, жёстко задавая ритм, а губы прижимаются к влажной, солёной коже между лопаток, заглушая в поцелуе его собственное тяжёлое, хриплое дыхание.       Кажется, Леви стремится не просто к собственному удовлетворению, а к тому, чтобы разобрать Эрена на атомы, довести до самого края, до полной потери себя, до состояния, где не остаётся ни мысли, ни страха, ни прошлого — ничего, кроме чистого, животного, всепоглощающего ощущения этого. И каждый стон, каждый надрывный, сиплый крик, вырывающийся из перехваченного, почти сорванного горла Эрена, лишь распаляет его, подливая масла в и без того пылающий огонь, заставляя двигаться ещё решительнее, ещё глубже, ещё безжалостнее.       И Эрен, в своей полной, оглушительной, добровольной отдаче, — не просто участник. Он — поле битвы, завоёванное сокровище, священная территория. И всем этим Леви овладевает снова и снова, без устали, без капли жалости, с одной лишь всепоглощающей, признающей только его волю, страстью.       В момент, когда Эрену кажется, что время перестало существовать, а сознание медленно сползает обратно в тело после сокрушительного, выворачивающего наизнанку оргазма, Леви накрывает его долгим, глубоким поцелуем — таким властным и окончательным, что у Эрена снова перехватывает дыхание. Затем Леви поднимается с кровати, его движения снова обретают ту кошачью, экономичную грацию, будто только что не было всего этого неистовства.       Эрен, лишь с трудом повернув голову на подушке, наблюдает, как тот поднимает с пола их сброшенные халаты. Леви задерживает в руках мягкий махровый ком, будто взвешивая его — не вес, а что-то внутри. Потом одним точным движением он бросает халат Эрена на край матраса, прямо рядом с ним. Свой — ловко надевает и тут же засовывает руку в его карман, откуда мгновенно извлекает телефон.       Эта вещь кажется почти анахронизмом, иррациональным вторжением в их новый, изолированный мирок. Эрен не видел его в руке Леви с самого момента бегства из лечебницы. Но гораздо больше, чем сам факт телефона, его на долю секунды задевает выражение лица Леви, когда тот бросает взгляд на экран. В полуулыбке, тронувшей его губы, есть что-то почти животное, от того — жуткое, но она длится меньше мгновения, и потому Эрен решает, что это ему просто показалось, навеялось усталостью и переизбытком чувств.       — Пиздец, — изрекает Эрен наконец, голос у него хриплый, почти сорванный. Он смотрит на потолок, чувствуя, как всё тело ноет и гудит, как струна. — Я и не подозревал, как ты сдерживался всё это время.       — Я страдал, — подтверждает Леви ровным тоном, снова убирая телефон в карман халата. Его взгляд скользит по Эрену, лежащему в луже простыней, с отметинами и синяками, и на его лице расцветает та самая, редкая, тёплая улыбка. Она смягчает резкие черты, делает глаза почти добрыми. Это взгляд уюта, спокойствия, глубокой, безоговорочной безопасности. И этот свет в его глазах не гаснет, когда он говорит дальше, а лишь слегка меркнет под привычной маской практичности. — Вставай. Надо заточить что-то перед сном. И посмотрим ту херню, которую ты нашёл.       «Та херня» в виде криминального триллера оказывается достаточно увлекательной ровно до того момента, где Леви, попивая воду, заявляет, что, по его мнению, он знает, чем всё закончится. Эрен, с набитым ртом пасты, нетерпеливо тянет: «Ну, чем?». И Леви, не меняя выражения лица, начинает говорить. Голос его ровный, логика железная, он перечисляет улики и мотивы, как будто зачитывает отчёт, и за три минуты до конца фильма выдаёт весь финал, не оставив ни одной интригующей детали.       — Ты же клялся, что не видел его! — восклицает Эрен, тыча в него ложкой.       — И не видел, — невозмутимо пожимает плечами Леви. — Просто очевидно.       Эрен, недолго думая, швыряет в него подушкой. Она попадает Леви прямо в лицо и мягко падает на колени. Тот даже бровью не ведёт, не то что уворачивается. Он просто медленно опускает взгляд на подушку, потом поднимает глаза на Эрена. И на его лице — редкая, почти театральная маска оскорблённой невинности и поруганной чести, такая глубокая и искренняя, что Эрен сначала замирает, а потом фыркает, не в силах сдержать смех.       Леви выдерживает паузу, держа эту скорбную мину, и тут же краешком рта отвечает ему той самой, тёплой, почти невидимой улыбкой. Потом берёт подушку и аккуратно кладёт её обратно на своё место.       Перед самым сном, когда свет уже выключен и в комнате только слабый отсвет луны из-за штор, Эрен отчётливо чувствует, как Леви, лежащий сзади и уже почти спящий, на секунду крепко, почти болезненно, прижимает его к себе, и его лицо погружается в волосы на затылке Эрена. Он слышит, как тот делает глубокий, почти шумный вдох, будто пытаясь втянуть в себя его запах.       — Ты чего? — шепчет Эрен, уже на грани сна.       Но ответа нет. Только выдох, тихий и ровный, в его шею. Решив, что Леви просто заснул, или что это был ещё один необъяснимый жест в череде многих, Эрен закрывает глаза и сам медленно погружается в тёплые, безопасные глубины сна, всё ещё чувствуя на себе тяжесть того объятия.