От начала и до конца

I

Сердце Ибо бьется где-то в горле, когда он кладет трубку. Он уверен процентов на девяносто, но никогда нельзя быть уверенным до конца — Сяо Чжань действительно выглядел так, будто дрочил, когда Ибо ему позвонил, и он не стал спорить, и смутился, и, боже, Ибо готов поставить практически все, что у него есть, что Сяо Чжань думал о нем. Потому что он знает это лицо наизусть, и он впервые видел его таким. И это было потрясающе.  Он дрожащими руками набирает номер Мэн Юй. Она берет спустя два гудка, и лицо у нее расстроенное. Ибо открывает и закрывает рот; теперь он уже совсем не уверен, что может вывалить на нее то, что произошло. Но она видит его лицо и расплывается в улыбке:   — Ну что, Ибо? Позвонил своему Чжань-Чжаню?  — Да. — Ибо смущенно трет затылок. — Ты в порядке?  — Да. У нее действительно есть парень, и я не то что бы об этом не знала, так что все окей. Переживу. Просто ты уехал, и у меня осталось вдвое больше времени на то, чтобы жалеть себя.  — Влюбляться в натуралок отстойно.  — Не отстойнее, чем влюбляться в идиотов. — Парирует Мэн Юй. — Давай, отвлеки меня от моих грустных мыслей, расскажи, почему твое лицо такое довольное.  Ибо закрывает глаза ладонью, делает вдох, делает выдох; его одновременно распирает от желания рассказать и от желания сохранить этот момент себе. Но — именно Мэн Юй предположила, что Сяо Чжань просто очень глупый и пугливый гэгэ, и дело совсем не в том, что Ибо ему не нужен. Мэн Юй очень любит слушать о том, что она была права, и настроение у нее дерьмовое, так что признание ее правоты будет как нельзя кстати. Ибо сбивчиво, умалчивая подробности, рассказывает, что Цзинсю показал Сяо Чжаню его танцы, и в последнем танце Ибо сделал очень много взрослых движений, и Сяо Чжань это видел, а потом — буквально спустя час или около того, он пришел домой, и Ибо поймал его, смущенным и возбужденным.  — Может быть, мне просто показалось. — Заканчивает он, смущенно потирая шею. Сонджу стучит в дверь и кричит: если ты там дрочишь, Ибо, я не виноват, я постучал!  Ибо и Мэн Юй переглядываются и одновременно прыскают со смеху.  — Не думаю, что тебе показалось. Ты все правильно сделал. И я была права. — Мэн Юй победно вскидывает кулак. — Он просто идиот и трусишка. Хорошо, что ты у нас бесстрашный за двоих.  Она отключается ровно в тот момент, когда Сонджу выбивает плечом дверь. Ибо смеется почти истерически, уткнувшись лицом в подушку, и Сонджу непонимающе переводит взгляд с его вздрагивающих плечей на еще не погасший экран телефона. 

II

Ибо танцует великолепно. Он полон жизни, сил и стремления соблазнить всех вокруг, и судьи дважды переспрашивают, сколько ему лет. Он начал бить рекорды и занимать первые места на всех конкурсах в пределах страны еще лет с тринадцати, и вот уже три года как он держится в топе и в поисковике по его имени можно найти довольно много отличных видео. У Ибо берут интервью — он, запыхавшийся и счастливый, передает приветы своей семье: и вместо отца, с которым он не виделся давным-давно, он передает привет маме, Цзинсю и Сяо Чжаню. Все его ребята из студии, слушающие интервью, начинают свистеть и хлопать в ладоши — громче всех, конечно, верещит Сонджу, и Ибо хочется одновременно обнять его и придушить. Он надеется, что его Чжань-гэ не настолько старый, чтобы смотреть телевизор, но вечером мама звонит ему и сообщает, что они собрались втроем и посмотрели передачу специально, и потом все втроем выпили за его успех по бокалу шампанского. По одному бокалу, не больше, и ты же там не пьешь, А-Бо, так ведь? Ибо смеется, качая головой, и, отключившись, пишет Сяо Чжаню сообщение:  Ты же говорил, что у тебя аллергия на алкоголь, Чжань-гэ. 

Это только за твой успех, Бо-ди. Один бокал, и я уже дома, не переживай. 

Один? 

Один. 

Ибо закусывает губу. Они не врут друг другу, он уверен; значит, Сяо Чжань действительно дома один. Его родители в последнее время часто уезжают в командировки, и Сяо Чжань мог бы приводить к себе кого угодно, но он рисует — он очень много рисует, и Ибо представляет себе его, в растянутых, мягких домашних футболках, с пятнышками краски на щеке, встрепанного и трогательного. Наверное, Мэн Юй права, и Сяо Чжаня нужно просто подтолкнуть.  Вот и хорошо. Но все равно держи свет в коридоре включенным.  Ибо снова не дожидается ответа, хотя Сяо Чжань что-то начинает печатать, и бросает: спокойной ночи, Чжань-гэ. И выходит из чата.  Сяо Чжань долго-долго набирает что-то в ответ, и Ибо мог бы отдать очень многое, чтобы повернуть его сосредоточенное лицо к себе и подушечкой большого пальца разгладить морщинку, наверняка залегшую между бровей. Видимо, все набранное Сяо Чжань стирает, и пишет в ответ только одно простое спокойной ночи.  Ибо оставляет сообщение непрочитанным и переворачивает телефон экраном вниз. 

III

После его возвращения Цзинсю и Сяо Чжань устраивают для Ибо праздник — приглашают его и Сонджу, занявшего второе место, в кофейню недалеко от школы. Сонджу приходит первым, и когда Ибо заходит, держа скейт наперевес, Сяо Чжань уже смеется и обнимает Сонджу с поздравлениями. Он треплет его волосы, и Сонджу сияет, тоже называя Сяо Чжаня гэгэ. При Ибо он так не делает — но Ибо знает, что у Сонджу нет отца, и он в семье старший, и когда Цзинсю и Сяо Чжань хвалят его, Сонджу принимает это очень тепло. Он заботится о сестре, и его мама много работает, так что Ибо нет, совсем не ревнует. Он опускает скейт на пол и врывается в их объятие, обхватывая за шею сразу обоих — после поездки и того разговора это их первое с Сяо Чжанем прикосновение, и так, наверное, даже лучше; Ибо может без стеснения позволить себе уткнуться носом в его висок, пахнущий пряностями и кофе, и замереть так, пока Сонджу пытается выпутаться из его цепких пальцев. На Ибо кофта с длинными рукавами, и широченная футболка, расписанная кляксами — купил в одном магазинчике перед отъездом; Сяо Чжань заставляет его повернуться и разглаживает эту футболку на его плечах. Трогает с нажимом, вертит его, и Ибо плавится, теряя нить разговора.  — Мне нравится. Такое буйство красок. Видно, что не принт, сделали вручную. Купил в сувенирке, да?  — Да? — Ибо улавливает только последний вопрос. Он готов согласиться на что угодно, если Сяо Чжань его спрашивает. — Да. Да, точно.  Сонджу смеется и пихает его коленом, чтобы протиснуться мимо него к столу. Он садится рядом с Цзинсю, хотя там обычно садится Ибо; и Ибо просто приходится опуститься на последнее свободное место. Сяо Чжань оказывается слишком близко: садится, тонким бедром прижимается крепче, улыбается неуверенно, но очень тепло. От него пахнет знакомо и одуряюще, и Ибо моргает, совершенно ошалевший, потому что понимает, как сильно соскучился.  — Бо-ди. — Сяо Чжань наклоняется почти к его уху. — Ты слышишь? — А?  — Я спросил, что ты будешь пить. Давай, я угощаю.  Ибо неловко шутит, мол, оглушило музыкой на танцах, ничего страшного, Чжань-гэ, и тыкает наугад в какой-то не слишком дорогой молочный коктейль. В животе все сводит от волнения, и Сяо Чжань, перегибающийся через него, чтобы добраться до салфеток на другой стороне стола, не делает ситуацию легче. Ибо сглатывает и прослеживает взглядом отогнувшийся ворот рубашки Сяо Чжаня. Он не уловил момент, когда из толстовок и футболок Сяо Чжань перелез в рубашки и кардиганы — сегодня на нем флисовая, клетчатая, и она делает Сяо Чжаня невообразимо мягким, и у Ибо ноет лицо, потому что ему очень хочется потереться о ее ворот. Орешек наверняка уже потерлась, перед тем как Сяо Чжань пришел сюда, потому что рубашка чистая и пахнет кондиционером для белья, но на вороте уже торчит несколько кошачьих длинных волосков. Ибо вспоминает, что Мэн Юй сказала ему, прежде чем из школы отпустить сюда: если Сяо Чжань, словно кролик, боится, то ты, Ибо, должен быть хищником. Ты должен его поймать.  И Ибо берет себя в руки. Он двигается ближе, и, пока Цзинсю и Сонджу обсуждают стрит-арт, который все еще нравится Сонджу и которым Цзинсю в этом семестре занимается профессионально, начинает свою охоту.  — Замри. — Говорит он Сяо Чжаню. Тот моргает, сглатывает, и Ибо видит, как дергается его кадык. — Так уж и быть, помогу тебе, Чжань-гэ.  Он разглаживает воротник рубашки Сяо Чжаня, убирает длинную шерсть Орешек, сбрасывая ее куда-то им под ноги, и гладит выемку на шее, на секунду поймав бьющийся быстро-быстро пульс. Если это была проверка, думает Сяо Чжань, замирая под руками Ибо, то она провалена с треском.  Им приносят коктейли, и Ибо пьет свой, ерзает, коленом то и дело задевая колено Сяо Чжаня под столом, и катает носком кроссовка гремящий скейт на полу; в нем бьется жизнь, а в Сяо Чжане — медленно укрепляется желание сбежать, переехать, спрятаться в подушку, сражаясь с собой, проиграть и подрочить, чтобы стало хоть чуточку легче.  Лицо у Сяо Чжаня настолько потерянное, что Ибо хочется мягко взять его руки в свои, заставить поднять глаза, а потом спросить: сколько? Сколько раз ты дрочил, думая обо мне?  Он сомневается, что это сделает ситуацию легче, но мысль о том, как он зацепит Сяо Чжаня и заставит его смутиться еще сильнее делает тугой ком обиды в горле у Ибо — за тот раз, когда Сяо Чжань поцеловал его, а потом ничего не сделал — чуточку меньше.  Сяо Чжань рассказывает о том, что у них близится сессия, и ему нужно будет нарисовать с натуры еще несколько портретов, и натурщика придется искать самостоятельно, и в его словах нет ни капли намека, а у Ибо не хватает смелости сказать: нарисуй меня, чего ты ждешь. И Цзинсю  — если бы это был Сонджу, Сяо Чжань мог бы отшутиться, но нет; говорит ему:  — Пусть А-Бо тебе позирует. У него как раз почти закончились все занятия, и большинство экзаменов он сдал еще до поездки.  — Еще выпускной… — К выпускному не нужно готовиться, Чжань-гэ. — Ибо беспощаден. Он перекатывает между губ трубочку и глядит на Сяо Чжаня с невероятно понимающей улыбкой. — Ты не ходил на свой и не знаешь, но на выпускной нужно принести с собой только хорошее настроение и удобный костюм.  Они все смеются, а потом Ибо говорит:  — Ну, я зайду к тебе завтра в пять. 

IV

Все время между девятью утра, когда Ибо встает, и пятью вечера, когда он должен постучать в дверь Сяо Чжаня, создано исключительно для того, чтобы нервничать. Ибо нервничает, пока запихивает в себя безвкусный завтрак; нервничает, провожая проспавшего Цзинсю на работу. Нервничает, принимая душ и подбирая одежду. Сяо Чжань не сказал, как должен выглядеть его натурщик, и Ибо надеется, что если ему нужно быть в чем-то особенном — рыцарские доспехи? перья? костюм клоуна? — то Сяо Чжань это ему предоставит. У него дома можно найти практически что угодно — из университета под запись Сяо Чжань таскает пластиковые яблоки и тяжелые пыльные драпировки, и его родители, заглянув в комнату, ни капли не удивятся, если увидят там Ибо в ханьфу эпохи тан, например.  К обеду к нему приезжает Мэн Юй. Она сходу выворачивает ему на постель свою маленькую сумочку, и оттуда вываливаются квадратики презервативов, маленький тюбик смазки и губная помада. Помаду Мэн Юй невозмутимо убирает обратно, а остальное — так и бросает у Ибо на покрывале.  — Это еще что такое?  — Позаботилась о том, о чем ты, вероятно, даже не подумал. — Мэн Юй поджимает губы. — Сказала брату, что еду к тебе с ночевой и очень томно вздохнула. — Она сцеживает в кулак смешок и кивает на презервативы. — У него покраснело лицо, и он очень долго ругался себе под нос, а потом пришел и дал мне это. Смазку, правда, я сама у него попросила, уже потом, потому что без нее тебе будет тяжеловато. У меня ведь все так…  — Эй! — Ибо вспыхивает скулами и швыряет в Мэн Юй подушкой. — Прекрати!  Она смеется гиенистым смехом, очень похожим на смех Ибо, и переворачивается на живот, подгребая под себя сбившееся покрывало. Ибо садится рядом и неловко трогает цветные квадратики. Он, конечно, в курсе, теоретически, как все происходит между парнями, но он сильно не уверен, что сегодня до этого дойдет. Что дойдет хоть до чего либо.  — Не думаю, что это пригодится сегодня.  — Конечно, блин, ты не будешь заниматься с ним сексом сегодня! — Мэн Юй возмущенно переворачивается и ее маленькое личико делается сердитым. — Это было бы очень глупо. Нет, блин, ты покажешь ему это. Презерватив. И потом спрячешь, а он будет думать.  План сомнительный. Ибо сгребает презервативы и смазку в рюкзак и благодарит Мэн Юй, но поступить все равно решает по своему.  В конце концов, они выбирают рваные джинсы, в которых Ибо никогда не ходил в школу  — они достаточно облегающие и показывают много кожи; и если Сяо Чжань вдруг спросит, с какой стати Ибо вырядился вот так, то у него есть очевидный ответ: во-первых жарко, гэгэ, во-вторых, школа кончилась и носить форму не нужно, а в третьих, тебе что, не нравится? Он подозревает, что Сяо Чжаню, конечно, понравятся его джинсы, и простая белая футболка, и цепочка-двойник с парным кулоном, которые они с Сяо Чжанем, не сговариваясь, продолжают носить. А вот синяки, которые Ибо получил во время своих падений на колени, ему не очень понравятся — на правом колене у Ибо спекшаяся, еще не до конца зажившая ссадина, и Сяо Чжань наверняка захочет ее обработать. Как тогда, когда Ибо был совсем маленьким. Это и тогда уже было волнующим, потому что взрослый, прекрасный, завораживающий Сяо Чжань заботился и переживал о нем, о маленьком Ибо; а сейчас и вовсе тяжело. В воображении Ибо он сидит на подоконнике, подогнув ногу к груди, и Сяо Чжань обрабатывает его колено, прямо сквозь дырку на джинсах, и прежде чем антисептик начнет холодить кожу, воображаемый Ибо хватает воображаемого Сяо Чжаня за волосы, давит на его затылок и заставляет потрогать растревоженную царапину языком.  Видимо, у Ибо все отражается на лице, потому что Мэн Юй стекает с кровати, оставляя на покрывале неровную вмятину в форме тела, особенно глубокую там, куда упирались ее локти, и советует подрочить, прежде чем идти к Сяо Чжаню, чтобы хотя бы чуть-чуть попытаться обмануть физиологию. Ибо закрывает за ней дверь, громко и сердито хлопая ей о косяк, а потом прямо в коридоре стягивает с себя шорты и обхватывает полувозбужденный член ладонью. Он мысленно кричит, потому что есть что-то потрясающе неправильное в том, что возбуждением от придуманной им самим картинки его захватывает тогда, когда за его как-будто-бы-девушкой закрывается дверь. Но Ибо половину своей жизни влюблен в своего лучшего друга и почти старшего брата, неправильное его уже не пугает. В коридоре темно, как тогда, когда Сяо Чжань почти-поцеловал его, и Ибо задушенно вздыхает, двигая ладонью, и кончает спустя несколько движений. Полумеры его откровенно заебали. 

V

В дверь Сяо Чжаня Ибо стучит без пятнадцати пять. Приходить чуть раньше — хороший тон, а не назойливость, говорила ему мама, когда они приходили к врачу или на прослушивания. И сегодня у визита Ибо есть цель — а значит, он может себе позволить прийти чуть раньше. Об этом он жалеет ровно в ту секунду, когда Сяо Чжань открывает ему дверь. Он… не готов. Сяо Чжань весь мокрый и взмыленный; волосы прилипли ко лбу, и он как будто бы пробежал только что стометровку, не меньше. На нем все та же домашняя футболка, в которой он рисует чаще всего, цвет которой уже давным-давно превратился в какой-то грязно-малиновый, с разводами всех цветов радуги. Шорты сползают со впалого живота Сяо Чжаня, и болтаются где-то на бедрах — судя по размеру, это вообще шорты Цзинсю, которые тот когда-то забыл у Сяо Чжаня и потом забросил, оставив ему. Если бы Ибо не был в курсе, как болезненно Цзинсю привязан к своей девушке, и как Сяо Чжань — наверное? — дрочил на него самого, он бы ревновал. Возможно, он все равно немного ревнует, но это нормально. — Чжань-гэ. Прости, я слишком рано?  Сяо Чжань отпинывает какую-то коробку, пропуская Ибо внутрь квартиры, и закрывает за ним дверь. Больно ударяется локтем, неуклюжий и такой хороший, что Ибо бы закусил палец, чтобы не закричать сейчас. Он сдерживается огромным усилием воли.  — Нет. Извини, все в порядке, просто я помогал утром родителям собирать вещи и немного не успел доделать место в студии.  — В студии?  Ибо знает наизусть, сколько в квартире семьи Сяо комнат: спальня родителей, гостиная, комната Сяо Чжаня, полная всякой ерунды, балкон и кухня, а еще ванная и узкий-узкий коридор. Сяо Чжань показывает на заставленный вещами коридор и разводит ладони в стороны:  — Да, родители купили себе новую квартиру, а эту оставили мне. Я переехал в их спальню, а свою комнату переделал в студию, потому что уже привык рисовать там. Там самый хороший свет.  Ван Ибо чувствует болезненный укол обиды.  — И когда ты собирался рассказать об этом, Чжань-гэ?  — Сегодня. — Взгляд Сяо Чжаня мягчает. — Не сердись, Ибо, я не хотел никому говорить раньше времени, думал сделать все красиво, а потом позвать вас в гости. Ты первый, кому я говорю.  Ибо убирает скейт, неловко приставляя его к самой двери. Он уже понял, что родителей Сяо Чжаня можно не ждать, но все-таки — если кто-то откроет дверь своим ключом, то скейт упадет, и упадет громко. Ибо — охотник, он расставляет предупреждающие ловушки.  Сяо Чжань спрашивает, не хочет ли Ибо пить, и он мотает головой, но стоит Сяо Чжаню ухватить за край его футболки, в шутку потянув за собой, как он жалеет об этом — во рту становится сухо, а слюна делается вязкой и противной. Сейчас Ван Ибо не отказался бы от мятной жвачки.  — Осторожнее, Чжань-гэ, иначе я что-нибудь сломаю тебе здесь, и ты меня возненавидишь. Ибо делает неловкую попытку вырваться, но Сяо Чжань только смеется.   — Не думаю, что хоть что-то в этом мире заставит меня тебя ненавидеть.  Наверное, только кажется, но голос Сяо Чжаня звучит почти печально. Он приводит Ибо в свою комнату и распахивает дверь. Здесь все… по-другому. Шторы на окнах исчезли, вместо них Сяо Чжань повесил тяжёлые темные портьеры, чтобы можно было или распахнуть их, или наоборот, спрятать уже готовые рисунки от прямых солнечных лучей. Кроме мольберта, нескольких стульев, стола и шкафа, полного кистей, красок и других материалов, никакой мебели не осталось. На всю стену, на которой раньше висели фотографии — они втроем, они вдвоем с Цзинсю, вдвоем с Ибо, школьная фотография с выпуска, родители, — теперь растянутая белая ткань. Фон — догадывается Ибо. Стул, на котором он должен будет сидеть, тоже покрыт белой тканью, и Ибо моргает — так чисто, говорит он, теперь я боюсь все тут испачкать.  — Не нужно. — Сяо Чжань подходит к окну и распахивает портьеры, заполняя студию светом. — Совсем не жалко. В этом и смысл. Под конец дня тут бывает очень много пятен краски, и я потом полночи все отмываю.  Ван Ибо второй раз за несколько минут накрывает нежностью.  — Чжань-гэ нужно было позвать меня на помощь.  Он не говорит нас, потому что звать Цзинсю убираться просто бесполезно — он скорее устроит еще больший беспорядок, чем был до этого. Видимо, Сяо Чжань думает примерно о том же, потому что он хмыкает и кивает. Ван Ибо понятия не имеет, сколько лет нужно быть рядом, чтобы достичь такого уровня взаимопонимания, но он абсолютно не знает, почему, по какой гребаной причине оно не распространяется на их взаимоотношения. Почему Сяо Чжань просто не может взять и поцеловать его снова?  Почему он сам не может этого сделать?  Ибо смотрит за тем, как Сяо Чжань раскладывает нужные ему принадлежности на столе, и перекатывается с пятки на носок. Он помнит: сначала карандашный набросок, потом — цвет. Сейчас уже пять часов, а значит, в цвете Сяо Чжаню придется рисовать завтра. Хорошо, что впереди выходные.  — Надеюсь, тебе не будет холодно. И если захочешь прерваться, воды, или что-то еще — скажи мне. — Хорошо, самый заботливый на свете гэгэ. Куда мне сесть?  Ибо оказывается прав. Стул, задрапированный белым, оказывается для него. Сяо Чжань усаживает его как нужно: помогает расставить под правильным углом колени, качает головой на ссадину и бросает на Ибо безмолвный недовольный взгляд, от которого все сладко сжимается внутри; берет своими длинными невозможными пальцами голый локоть Ибо и кладет его на спинку стула. Расправляет плечи, с нажимом проходясь ладонями. Его пахнущая теплом футболка мелькает совсем близко от глаз Ибо, и тот плывет, стараясь не смотреть на ключицы Сяо Чжаня, которые ему почти жизненно необходимо прикусить. Самое грустное в этом всем то, что даже если Ибо полезет — всерьез, сам прижмёт Сяо Чжаня к стенке, — тот, скорее всего, скажет ему, что это все детская блажь, как будто Ибо не носил свою влюбленность под ребрами все эти годы. Как будто ему, Сяо Чжаню, можно хотеть, потому что он взрослый, а Ибо — нельзя. Обида помогает Ибо справиться с моментом, и неконтролируемое возбуждение обходит его стороной в этот раз.  — Хорошо, что ты в белой футболке. — Сяо Чжань отступает на шаг и рассматривает Ибо со стороны. — Но для следующего наброска придется ее снять. Скажешь, если тебе станет холодно, ладно? 

VI

Ибо знает все о медленных пытках. Он сидит на неудобном стуле, и у него уже очень затекла спина, но он молчит, почти этого не замечая, потому что в его мыслях бьется одна мысль — сейчас Сяо Чжань дорисует этот набросок, на котором он наверняка уже закрашивает излом теней на его футболке, а потом он подойдёт и стянет с Ибо футболку. Сам, потому что, очевидно, Ибо нужно сидеть и не двигаться, и Сяо Чжань сам положит его руки как нужно. Пальцы у него в темных пятнах от карандаша; специфический след художника — темное ребро ладони, которым Сяо Чжань упирается в заштрихованный лист. У Ибо сухо во рту, и он без понятия, как совладать с голосом, чтобы попросить воды. Потому что все очень просто, когда в его мыслях он раздевает Сяо Чжаня и нависает сверху, а в реальности — сложно.  У Сяо Чжаня, впрочем, такое лицо, как будто бы ему тоже сложно. Он бросает на Ибо полузадушенные взгляды из-под челки и пару раз замирает, словно пытается встать, а потом не встаёт. Ибо начинает думать о том, что у Сяо Чжаня стояк, и его пробирает смех — от нервов, от абсурдности ситуации. Они ведь даже ещё не разделись.  — Бо-ди. — Сяо Чжань хмурится и ерзает, видимо, шире раздвигая колени. — У тебя плечи трясутся.  — Я знаю. — Ибо держится еще три секунды, а потом совсем по-свински, со всхлипами, начинает смеяться. — П-прости. Прости, Чжань-гэ, просто…  Он даже не может объяснить, но Сяо Чжаню, кажется, не нужны объяснения. Он закусывает губу, пряча лицо, и на щеке у него наверняка остается след от карандаша. Ибо думает, что слизал бы его, и смех его обрывается. Но плечи еще дрожат, и Сяо Чжань встает, и, боже, подходит совсем близко, останавливаясь у Ибо между коленей. Мягкие штаны скрадывают очертания его бедер, и Ибо пялится очень глупо, пытаясь понять, стоит ли у него, и Сяо Чжань мягко-мягко берет его за подбородок и заставляет посмотреть на себя.  — Не туда смотришь, Бо-ди.  Ван Ибо медленно облизывает губы. Сердце бьется где-то в горле, или это руки Сяо Чжаня так давят, он не совсем улавливает, но ему плевать.  — Куда мне смотреть, Чжань-гэ?  Сяо Чжань теряется.  — Я не…  — Куда? — Наглеет Ибо стремительно. — Расскажи мне, Чжань-гэ, куда мне смотреть.  — Было бы у меня зеркало, я бы сказал тебе посмотреть на себя. Ты слишком красивый.  Вязкая слюна прокатывается по горлу, когда Ибо сглатывает. Если бы у Сяо Чжаня на стене было зеркало, такое большое, от пола до потолка, он бы смотрел в него на себя, пока Сяо Чжань его рисует — и не видел бы, что там может привлекать, совсем нет; и попросил бы Сяо Чжаня рассказать.  — Что бы я должен был там увидеть?  — Я не планировал вести такие разговоры, Бо-ди.  — Тогда что ты планировал?  — Это все еще такой разговор.  — Мне попросить тебя и сказать «пожалуйста»?  Ван Ибо разгоняется. Он на поезде, который катится только вниз. Американские горки, самый хардкорный вариант, а внизу, на дне — все, что он хочет сделать с Сяо Чжанем, все, что он смог придумать своим воспаленным подростковым сознанием. И, может быть, еще немного того, на что дрочил Сяо Чжань. Он ведь расскажет Ибо об этом, если Ибо попросит?  «Пожалуйста» работает почти всегда: Сяо Чжань не может противостоять ему, никогда не мог. С тех самых пор, как семилетний Ван Ибо попросил его собрать с ним Лего. Не тогда, в парке, а в другой раз. Сяо Чжань попался, он пойман, и Ибо никуда не собирается его отпускать.  — Я планировал снять с тебя футболку очень нежно и бережно, Ибо.  Он уже не «Бо-ди», он — взрослый Ибо, и от этого в животе скручивается тугой ком возбуждения. Предусмотрительно было подрочить прежде чем идти сюда, но еще предусмотрительнее было бы не приходить совсем — потому что у Ибо не остается никаких шансов. Его ведет от голоса Сяо Чжаня, и он бы сказал, что пьян, но он без понятия, как ощущают себя пьяные. Наверное, его накрывает сильнее, чем алкоголиков, Ибо не уверен.  — А потом?  — А потом — нарисовать.  — Для этого тебе придется отойти.  — Вот именно.  — Нет.  — Ибо… — Сяо Чжань как будто бы принял последовательное решение не говорить с Ибо такие разговоры, но если не остановить его сейчас, то не остановить вообще, и Сяо Чжань ведет какой-то очень тяжелый внутренний бой. — Зачем?  Зачем, думает Ибо, ты поцеловал меня тогда в коридоре, а потом сбежал?  — У тебя же есть… кому.  — Кому что? — Ибо моргает. — Кому стоять рядом? Рядом только ты.  Лицо Сяо Чжань делается слишком уж несчастным, и Ибо бы обязательно исправил это, если бы знал причину.  — Хватит. Это не так.  — В каком смысле это не так?  — В таком. Ибо, хватит, пожалуйста.  Теперь, таким тоном, его кажется слишком неправильным, не таким, как мягкое, снисходительное «Бо-ди», и Ван Ибо делает единственное, на что он вообще способен: стаскивает с себя через голову футболку и кидает ее на пол.  — Рисуй.  «Я пришел именно за этим» повисает между ними в воздухе. Сяо Чжань сглатывает, глядя на голый живот Ибо, и, постояв еще минуту, отходит и молча садится за стол.  — Сядь так, как ты сидел до этого. Да, руку выше.  Ибо двигается так, как Сяо Чжань его просит, и сдерживает себя, чтобы не повести плечами от прохлады. Сяо Чжань не закрыл окно, и вся комната — студия — постепенно наполняется холодом. Он рисует быстро, нервно, очень сосредоточенно; так всегда происходит, когда Сяо Чжань хочет поскорее закончить.  — Чжань-гэ.  Фраза, на которой закончился их разговор и началась работа Сяо Чжаня, Ван Ибо откровенно не нравится. Он закусывает изнутри щеку, а потом зовет еще раз. Сяо Чжань поднимает уставшие глаза, и Ибо становится стыдно. Наверное, нужно было спросить, что он все-таки имеет в виду. Потому что Ибо не дурак — он ведь чувствует, как Сяо Чжань тянется к нему. Не может же, в самом деле, его останавливать только то, что Ибо младше. Не в том они уже возрасте.  — Что?  — Я есть хочу.  Сяо Чжань вздыхает.  — Невозможный ребенок.  — Я не ребенок.  — Хорошо, Бо-ди. Как скажешь. Я заварю тебе лапши.  Ибо удовлетворенно улыбается:  — У Чжань-гэ самая лучшая лапша на свете.