Покос

      На землю уже опускался вечер, но всё ещё стояла жуткая жара. Она не давала работникам отдохнуть и успокоиться, угнетала и заставляла жалеть о том, что рядом нет речки и что уйти домой пока не получится.       Выйдя в поле, Софьюшка только каким-то чудом нашла местечко около камня, где уже почти начинался бурьян. Хотелось прикорнуть на пару минуток.       Разбудил её испуганный крик. Звали её, знакомым голосом, но почему-то Софьей. Так её разве что поп при крещении звал, и она не уставала это повторять всем, кто пытался. Если же люди продолжали её так называть, она переставала отвечать и откликаться. Сейчас же она откликнулась сразу, хоть и не смогла заставить себя даже поднять голову. Летнее солнце сморило её знатно. — Я тебя обыскалась! — укоризненно, но с явным облегчением пробормотала Шура, подбираясь к девушке со стороны бурьяна. — Ты почему не дома? Ещё бы в лес ушла, право слово!       Она явно ожидала ответа, но Софьюшка только ласково улыбнулась и обняла за плечи, когда та села рядом. По Шуре было видно, что ищет она уже долго: обычно аккуратно повязанный платок сбился, и из-под него стали торчать пряди тёмных волос, на рубаху налип репей, а через красивый высокий лоб пролегла морщинка, которая постепенно разглаживалась. И без вопросов было понятно, что, стоило остальным работникам сложить косы и начать собираться домой, Шура бросилась к ней.       Смысла в этом, откровенно говоря, было ни на грош. Наоборот, всё это было глупо, но у Софьюшки в груди теплело и хотелось обнять чуть крепче и поцеловать в висок. Отчего-то казалось, что нужно обязательно оглядеться: вдруг с края поля к ним уже кто-то идёт. С другой стороны, вряд ли нашёлся бы хоть один странный человек, который после тяжёлого дня решил бы непонятно зачем пойти на дальнее поле.       Она обхватила Шуру за шею, несколько раз поцеловала её лоб, туда, где ещё недавно была морщинка, и в висок. Та сразу будто сдулась, губы тронула улыбка, и плечи расслабились.       На поле ещё не опустилась вечерняя роса, травы и цветы стояли, обратив свои головки к свету. Софьюшка потянула с чужой головы платок, развязала и убрала в фартук. Девушка посмотрела на неё вопросительно, но без злости. Вокруг — никого, да и кому-кому, а ей точно можно. Софьюшка аккуратно запустила пальцы в Шурины волосы. Они были гладкие, густые, но довольно сильно спутанные. Во многом нелюбовь Шуры к собственным волосам рождалась из того, что их густота мешала спокойно жить. Софьюшке казалось, что коса из них вышла бы толщиной с запястье.       Шура сидела спокойно, позволяла разбирать пряди и продолжала улыбаться. У неё были иногда совсем звериные повадки: притронуться к голове и спине редко кому дозволялось. Но Софьюшке было можно, ведь привыкшими к мелкой работе пальцами вычесать даже обросшего, покрытого колтунами пса не было сложно. Человека — и того проще.       Погладив Шурину голову напоследок, Софьюшка потянулась к стеблям полевых цветов, растущих вокруг. Платок она, понятное дело, возвращать никому не собиралась. Шура сама цветы не любила, но Софьюшка знала, что, если она попросит, та сходит собрать ей каких-угодно, только объяснить нужно точнее. Но даже просить не пришлось.       Работа шла споро, длинные узкие листья не резали пальцы, и венок выходил большой и пышный, как солнышко. Ночь обещала быть облачной, и луны видно не было, хотя так хотелось примерить на неё венок: поднять руки насколько можно высоко и посмотреть, пойдёт ли. Сил на это нужно немного, а примета хорошая. Когда первый венок был закончен, она позвала Шуру и устроила его на тёмной макушке. В ответ получила только чуть снисходительную ухмылку.       Второй венок плела Шура. Она это, если говорить совсем уж честно, делать не умела. В раннем детстве ей матушка наверняка показывала, как верно переплетать цветочные стебли, но всё забылось. Венок получился неровным, но в том, как Шура прикасалась к приготовленным стеблям, как старалась не дёрнуть слишком сильно… Софьюшке в этом виделась с трудом скрываемая чуть грубоватая нежность.       Закончив, Шура сама протянула венок. Софьюшка подхватила его снизу, как полную чашу. Плетение было непрочным, и она боялась его порвать. Прежде чем надеть, поднесла к лицу: на языке осела полынная горечь, а запах пряных трав вскружил голову. — Всё хорошо? — чутко спросила Шура, и Софьюшка с улыбкой подняла голову. Шура сразу смешалась. — Ну ты чего, я просто пыталась красиво сделать. Что-то не так? — она явно подумала что-то недоброе и всё внимательнее присматривалась к переплетению стеблей. — Там цветы ядовитые что ли? — наконец высказала свою догадку она, испуганно глянув на Софьюшку. — Нет, не ядовитые, не переживай, — засмеялась та и для верности даже тряхнула головой. — Мне очень нравится, спасибо большое, — сказала она, чуть понизив голос и ласково улыбаясь.       Софьюшка осторожно устроила венок на своей голове и снова благодарно посмотрела на Шуру. В нём, неровном и, откровенно говоря, не очень красивом, посреди бурьяна и самых простых трав, она казалась Шуре прекрасней ангелов небесных, которых так часто рисовали на стенах церквей. Лунный свет серебрил листья полыни в венке и делал ясные зелёные глаза пронзительней и глубже. — Давай ещё один сделаем? — на вопросительный взгляд Шуры кивнула на темнеющий лес. — Для мавок, раз до русалок не дойдём уже. У меня и лента есть, — с этими словами Софьюшка распустила волосы и показала Шуре длинный аккуратно обмётанный отрез зелёного атласа. Шуре хотелось ей сказать, что они уже это, пришли, и, видимо, надолго, потому что главная русалка здесь — сама Софьюшка с её колдовскими глазами, на дне которых горели свечи посреди Купальских венков.       Вместо этого только кивнула. Но она словно не слышала, всё её внимание было сосредоточено на длинных прядях, которые теперь спадали Софьюшке на лицо. Смех её был как звон вешнего ручья, и сложно было осуждать Шуру, которая выглядела совершенно влюблённой. Софьюшка и не осуждала, она только не зло посмеивалась и целовала чужой красивый лоб. А потом принялась за работу.       Когда оставалось сплести половину венка, Шура зачем-то уткнулась лбом Софьюшке в плечо. Та позвала её, но ответа так и не получила. Прерывать плетение было жалко. Лесные жители уважения просят.       Стоило последнему длинному стеблю обернуться трижды и намертво скрепить красивый пышный венок, Софьюшка обернулась. Шура спала, полулёжа на камне и уткнувшись в её плечо. Они с ней, в сущности, друг друга стоили.       Если бы Шура только могла знать, насколько она красива. Софьюшка любила её лицо и признавала его исключительную красоту, но ещё больше она любила Шурину прекрасную душу.       Пришлось осторожно пристраивать венок на выступе камня: будить было жалко. Софьюшка пересела поудобнее, переложила Шурину голову к себе на плечо и замерла. Дыхание замедлялось и застывало в воздухе. Духота по чуть-чуть сменялась ночной прохладой. Софьюшка обняла Шуру за плечи, её макушка чуть сдвинулась, и тяжёлые пряди защекотали шею. Сперва едва удалось сдержать смешки.       В воздухе густо пахло травой и полынью, по телу бегали мурашки.       Смотря на безмятежное лицо с резкими росчерками бровей, Софьюшка вспоминала, как много, должно быть, работали те, кто остался в поле теперь. Работать от рассвета до заката было вовсе нелегко, и она сама старалась от них не отставать в огородике около избы. Мимоходом подумалось, что и полыни стоит собрать побольше. Полезного, конечно, сделать из неё мало что можно, но хоть отварить, просушить, и, глядишь, чья-то ранка будет быстрее зарастать. Вот только свой труд было с чужим тяжело сравнивать. С покоса приходили и сразу валились с ног. Кое-кто, наверное, даже где-то в поле и ночевал, всё равно на следующий день снова туда же. Хотя сёстры с родителями убрали свою делянку, травы было ещё море. Исидор ещё и подрядился готовить часть сена для княгини. Хотели отвадить, мол, вас руки кормят, а работа грубая, сделать как будто некому? Марфа с Иридой легко отвоевали-таки себе право на дальних лугах по полдня работать, Исидора же сперва взяли под белы рученьки и посадили в лавку, велев оттуда и носа не казать, но после смирились. Софьюшка даже не стала спорить. Зачем путаться под ногами у тех, кто, в отличие от неё, своё дело знает. Тем паче, её и так никогда на работу не брали. Мысли были куда как печальнее, чем весёлый, суетливый быт. Не хватало только привычной вязкости, когда день мог тянуться бесконечно.       Софьюшка по пальцам пересчитала, сколько дней осталось до конца, потом припомнила, что у Юры там будет выступление. Зато тогда до самой жатвы из дел — работа по дому и попытки пробить Олегов щит топором. А сейчас нужно просто дать отдохнуть и домой спровадить. Что поделать, время такое. Да и жаловаться стыдно, хорошо ведь всё.       Им удалось выкроить всего несколько минут тишины и покоя для себя, потом где-то в лесу громко ухнула сова, и Шура тут же вскинулась. В глазах её стоял простой и понятный вопрос, отвечать на который Софьюшке не хотелось. Она только крепче обхватила чужие плечи и заговорила:. — Пойдём? По дороге и венок повесим… — Шура заторможено кивает, явно наполовину ещё в своём сне.       Софьюшка и сама знает, какой сладкой иногда бывает дрёма. Она улыбается, поглаживает Шурину голову, вплетая в волосы пальцы и стараясь не свалить венок. Потом поднимается, и тянет её за руку.       Домой они идут молча. Только на несколько минут останавливаются, чтобы повесить венок, перевязанный лентой, на толстый сук в двух шагах от опушки. В прохладном ночном небе над их головами ярко светят звёзды. И идти легко-легко, будто тела ничего не весят.       Только когда они собираются прощаться у Софьюшкиного дома, она замечает, что ладони у Шуры все во влажных пузырях от ясенеца. Она бы многое отдала за то, чтобы узнать, как можно не почувствовать хоть и слабых, но ожогов, а потом Шура виновато трогает её ухо. На нём крошечная точка, которая тут же лопается от касания.       Они вдвоём аккуратно вытягивают из венка ядовитый стебель, так что плетение даже не распадается. Софьюшка тихо выносит плошку с зольным раствором. Шурины ладони отмывает сама, беспокоясь, как бы та, работая, сама себе хуже не сделала. Перевязать их придётся крепко, но обещания остаться завтра дома Софьюшка не просит. Знает, что Шура ни за что не позволит другим делать свою работу. Ей самой, наверное, везёт больше. Ранка подсыхает и почти не болит, так что лучше оставить. — Ну как ты могла не заметить? — уже не в первый раз спрашивает Софьюшка и слышит знакомый уже ответ: — Да я не знаю! Чего ты вообще… — Шура явно огрызается, но по глазам понятно, что чувствует себя слишком виноватой. Потом она ловит испуганный Софьюшкин взгляд, хмурится и замолкает. Несколько минут они сидят в тишине. Потом Шура спрашивает, неловко пытаясь поймать чужую ладонь. — Сильно испугалась?       Софьюшка только кивает в ответ. Перехватывает руки Шуры и снова окунает их в лохань. Та болезненно шипит, получает утешающий поцелуй в лоб и покорно замирает. Дело, вроде, нехитрое, но требует внимания и аккуратности. Кажется, даже время течёт медленно.       Наконец Софьюшка завязывает узелки на тыльной стороне ладоней и пытается как можно дольше не поднимать голову. Луна точно не пожалеет, ярко высветит её пылающие щёки. Но лицо поднимают, обхватив за скулы шершавыми от ткани ладонями и целуют лоб, а потом губы. Ночь, будто устыдившись собственной жестокости накрывает луну облаком, прячет их.       Софьюшка на пару минут уходит в дом: найти ковш и оставленную для неё краюху. Кто-то, небось, с обеда не евши. Когда она возвращается, с поля всё так же веет горечью полыни, а Шура спит, пристроив руки на край кадки и уложив на них голову. Уснула она явно нечаянно, но теперь гнать её домой страшно. Никак упадёт, а ночью по улицам чёрт знает кто шляется. Рядом с Никоном ей делать точно нечего, так что Софьюшка, стараясь не вырвать из сладкой дрёмы, заводит Шуру в дом и ищет, куда бы её положить.       С лавки у окна падает кусок холстины, оставленный явно для неё, на печи всхрапывает отец. Голова брата в лунном свете блестит и переливается, как речная гладь. Смотрит он на них странно, почти бессмысленно, явно не проснулся ещё. Зато встаёт послушно, помогает расстелить холст и уложить на него Шуру. Спит та беспокойно, это Софьюшка и так знает, а сегодня ещё и руки от усталости, наверняка, едва шевелятся. Чуть помедлив и опасливо глянув на устраивающегося Исидора, который, видимо, так и остался в своём приятном сне, Софьюшка ложиться подле, на пол.       Её сразу же едва пополам не переламывают, такие крепкие у Шуры объятия. Хочется пообижаться на глупую детскую ложь, но чужие руки теплы, а впереди ещё целая ночь, до самого рассвета. Она сама пытается выпростать руки из-под ткани, в которую они закатались, словно гусеницы в кокон, чтобы обхватить красиво изогнутую шею, но не выходит. Так они и лежат недолго, дышат друг другу в лица и пытаются различить в темноте хоть что-то.       Думается почему-то о том, что будет, когда кончатся самые жаркие летние дни, подойдёт пора жатвы, потом придёт осень и зима. Что будет тогда, и не случиться ли чего-нибудь дурного за это время.       В самые лучшие моменты Софьюшка всегда беспокоилась о том, что будет дальше. Вроде бы жизнь не менялась. Её родители и их родители жили, наверное, почти одинаково. И, скорее всего, она жить будет так же. Но всё равно было беспокойно.       Тёплые ладони вдруг сжались на боках чуть крепче, и стало совсем нечем дышать. В проём окна несло летние запахи, ухо и шею щекотали чужие волосы. Наконец, объятия чуть ослабли, и Шура потянулась к её уху, стараясь говорить как можно тише. — Хватит думать всякую дурость, — голос был как будто недовольный, но скорее просто очень обеспокоенный. — Сейчас же всё хорошо? И Днём ты всё правильно сделала. Так чего теперь…       Софьюшка согласно закивала, задевая подбородком тёмную макушку. Говоря начистоту, очень хотелось возмутиться. Она сама без приглашения в чужие души никогда не стучалась, и ей всегда отвечали тем же. Шура так, видимо, не умела. Она и утешать не очень умела, всё-таки человек дела больше. Софьюшка каждый раз удивлялась, как, обладая таким умом, как у Шуры, можно путаться в простых словах и частенько не находить подходящих. За это её легко можно было невзлюбить, но, привыкнув, терпеть было несложно. Вряд ли есть хоть кто-то, у кого изъянов вовсе нет, так что и говорить об этом нечего. Но сейчас неосторожные прямые слова были как нельзя кстати.       Кто-то из сестёр зашевелился на дальней лавке, с печки донеслось невнятное бормотание, и всё снова замерло, будто ничего и не было. Было и правда очень хорошо. Во сто крат лучше, чем можно было мечтать ещё в поле, когда кто-то принёс в жертву свой отдых, чтобы развлечь другого.       Софьюшка наконец смогла извернуться так, чтобы руки больше не держали ткань. Лежать на полу вдвоём было куда лучше, чем на лавке одному. Из-под неплотно прикрытой двери задувало, но этого даже не чувствовалось. Зато очень остро чувствовались чужие прохладные пальцы на скулах и то, как сложно было заснуть, хоть и хотелось, когда мягкие губы трогали то край тряпицы на ладонях, то лоб, то вдруг горячечно прижимались к губам.