Покос

      Над тихо стоящей в неподвижном жарком воздухе травой и бережно сложенными стогами, над цветущей пасекой и на время обезлюдевшими дворами, разливался, как диковинная птичья песня, истошный человеческий крик. Он был одновременно жалобный и обречённый, и непонятно было, от боли кричат или от страха: об одном никаких вопросов не возникало. Радостного для кричащего явно мало было.       Софьюшка застыла посреди огорода, поддерживая края передника, полного пахучей липкой календулы. Она стояла, как олень у речки, слушала, что кричат, и боялась, но не могла и с места двинуться, ноги как вросли в землю.       Наконец надрывный голос замолчал, заткнулся сразу, как будто до самого конца хозяина выел, а там уже ничего и не осталось. Только тогда она смогла пошевелиться. И сразу, не дав себе даже минуты времени, не подумав, что чего-нибудь надо, наверное, взять с собой, бросилась к полю. На траве между грядками остались три первых следа её ног, обрамлённые жёлто-оранжевыми цветами, на которых она, забыв на миг о том, что держала в руках, едва не убилась.       Потом Софьюшка тоже бежала неосторожно, под босые ноги сперва стелилась богатым ковром сочная трава, а потом их стали покалывать обрубочки, торчащие на свежескошенном месте. Было хорошо видно, куда нужно бежать: у самой опушки леса был небольшой недокошенный пятачок, вокруг которого неровным полукругом стояли работнички, каждый при косе.       А по центру чернело ещё одно человеческое тело, с нелепо раскинутыми ногами и прижатыми к груди скрюченными ладонями.       Не добежав до всех совсем немного, Софьюшка заметила. Перед ней все, повинуясь непрозвучавшему грубому окрику, расступились. И она увидела. Острое, ещё не начавшее замутняться, зрение выхватило тёмно-розовый кусочек на измазанной кровью траве. Он лежал в сажени от ноги того, кто, видимо, и кричал. Узнать было несложно: младший кузнецкий сын, который только вторую весну, наверное, на работу выходил.       Софьюшкино нежное сердце сжалось, но пришлось, пересиливая подступающий к горлу ком, подойти ближе и подобрать то розовое, которое ещё хранило тепло молодого человеческого тела.       Если заставить себя об этом подумать, дело-то совсем не необычное. Много кто ранится, да вот даже на прошлой неделе с десяток детей, среди которых и Теклины были тоже, дружно скатились с пологого, но украшенного диковинным узором из камней, склона холма. В деревню все вернулись зарёванные, сплошь покрытые не успевшими зарубцеваться ранками. Тогда она с ног сбилась, обдирая весь подорожник и перетирая его в вязкую кашицу. Детей потом пришлось чуть не с головой окунать в лохань, очищенную специально для этого, и бегали они тогда в постепенно отваливающихся зелёных корочках: ни дать ни взять — русалочьи пасынки.       Но так вот… Поранился же не столько опасно, сколько противно. Без пятки легко остаться хромым, но и хромота будет лёгкая, не вредящая делу. Вот только смотреть на вытекающую из ровно обтёсанной ноги кровь было едва ли лучше, чем на мертвеца в церкви.       И бежала же она сюда недолго, и можно же ещё… Ах, если бы в прошлом году бабка, которая всей деревне и зубы заговаривала, и всякое другое делала, не отдала душу кому-то, она бы точно смогла всё так устроить, чтобы вышло хорошо. Но даже Софьюшке, в которой ни знаний не было, ни умения особенно, было хорошо известно, что каждый лишний миг тут всему только больше вредит.       Когда она была совсем маленькая, кто-то почти так же себе пятку отсёк. И тогда бабка ловко её приложила: так, что та сама на место и приросла. Сейчас же Софьюшка кляла себя за неосторожность и глупость. Принеси она даже календулу: всё лучше было б, чем с пустыми руками. Вот уж и правда, у самой одно единственное дело, и того сделать не может.       Чувствуя, что руки стали предательски подрагивать, а глаза вот-вот и застит пелена, она увереннее глянула на кусок другого человека, лежащий на её ладони, и пошла к сведённому в неловкой позе крупно дрожащему мальчишке. Нужно было крикнуть, чтобы принесли воды и какой-нибудь ткани кусок, но челюсти её свело судорогой, будто это от её ноги кусочек лежал в чужой ладони. Подойдя совсем и присев рядом с ребёнком, она обвела растерянным взглядом стоящих вокруг. Хотелось до ужаса наконец пересилить себя и крикнуть, но губы предательски кривились, не разжимаясь. — Эй, ну вы чего! — раздался над самым ухом резкий, грубый окрик. — Притащите воды из колоды кто-нибудь. Живо!       В тот миг у Софьюшки даже от сердца отлегло. Сразу после окрика все зашевелились, расползлись кто куда. Кто-то и правда бросился к краю поля, где в тяжёлой дубовой колоде плескалась потеплевшая, но всё равно страстно лелеемая разгорячёнными работой людьми, вода.       Шура, которая и кричала, и с которой оцепенение спало быстрее всех, подскочила к Софьюшке, встала совсем близко, так что колено почти коснулось плеча. Мимолётом тронула это самое плечо рукой и решительно рванула подол красивой праздничной, рубахи, которую она вечно таскала весь покос, красовалась.       Этот жест, такой простой и такой откровенный, вывел из колдовской дрёмы и саму Софьюшку. Губы снова покривились, но уже не от сдерживаемых слёз, а от немного вымученной невесёлой улыбки. Вся Шура была в этом протянутом лоскуте: и ведь наверняка не подумала, что чем хорошую вещь портить, лучше бы платок отдать. Отстирать ведь всяко легче, чем пришить. Так что думать об этом придётся после и не ей.       Под самые руки Софьюшке пихнули тяжёлый расписной кувшин, и пришлось задерживать дыхание. Она сама прекрасно знала, как сильно будет жечь голое мясо даже от тёплой воды, и будто делила с мальчишкой страдания на двоих. Благо, сам он всеми силами боль пытался скрыть, только бледнел сильно и смотрел вперёд расширившимися, переполненными влагой глазами.       Софьюшке хотелось пообещать ему, что всё будет хорошо. Хотелось успокоить, сказать, что больно будет ещё совсем недолго. Но выходило, что губы её всё ещё сковывала судорога. А ещё одна, холоднее и твёрже, сковывала сердце. Едва ли недоучка вправе обещать хоть что-то, потому что веры её рукам даже у ней самой нет. Хотелось по-детски тряхнуть головой, оглянуться беспомощно, бросить всё и пойти обратно. В голове и душе правил липкий глупый страх. Низко всё это было, но себя разве переломишь?       Она ведь от этого мальчишки мало чем отличается, старше разве что. Как ему бы такое сделать предложили? Тем часом, время всё капало, песчинками сыпалось между пальцев и уходило. Страшная, резкая, как удар, мысль прошила её от макушки до пальцев: «А как уже поздно-то?»       И вот это-та фраза Софьюшку и переломила. Нет, она твёрдо была уверена, что сама себя выделать ни за что не смогла бы. И телом и духом: всем нехороша, чего уж врать. Но вот мысли, они куда сильнее её.       И вот Софьюшка уже какой-то не своей, твёрдой и знающей рукой обливает напрягшуюся ногу, не замечая даже почти закушенной до крови губы и всё-таки срывающегося с непослушных губ скулежа. Потом макает обрезочек плоти в кувшин и осторожно, но очень быстро прикладывает одну часть к другой.       Вокруг неё не то гул, не то облегчённые вздохи. И только она сама знает, что всё ещё может отмереть. Тогда как бы ступню отрезать не пришлось. «Буду каждый день ходить», — тут же решает она для себя, смотря в искажённое мукой лицо ребёнка и очень похожее лицо отца. Только сейчас, забирая у Шуры широкий, приятный пальцам лоскут, замечает рядом узкую косу с коротким древком. И лезвие всё в крови.       Комок, так и не ушедший с самого начала, начинает мешать даже вдох сделать, но Софьюшка сквозь зубы втягивает погорячевший воздух и принимается стягивать концы лоскута. Пальцы у неё тонкие, но держат крепко, так что даже не дрожат как будто.       Когда последний узел завязан, все вокруг будто выдыхают ещё раз, хотя сама Софьюшка ещё меньше верит своим рукам. Уж если делать — так делать верно, чтобы кому-то стало лучше, а узелки на повязке из чужой рубашки едва ли сулят хоть что-то хорошего.       Она бы забрала мальчика с собой, может, отпоила вишнёвым отваром или маком, а потом до ночи сидела над ним, поминутно вздрагивая от собственного бессилия и неспособности хоть чем-то ещё помочь. Вот только подвывающая жена кузнеца на себе уносит сына в дом. И Софьюшке остаётся только опасливо спросить разрешения приходить иногда, посмотреть, что и как.       А ей в ответ в ноги падают. Даже женщина с перекошенным от жалости к сыну лицом пытается земной поклон отдать. У Софьюшки ноги холодеют, и она давится воздухом.       Неловко пролаевает почти, что это ничего и что она мало сделала. И всё не может найти верных слов и дел, так и уходит, потерянная. А на груди тяжёлый груз вины, который она для себя сама же и сплела.