Покос

      Шура привычно с размаху скинула ноги на пол и тут же чуть не взвыла от боли. Кровать у неё была высокая, из тяжёлого куска дерева, который на своём же горбу она притащила из леса и отказалась продавать наотрез. У кровати было четыре узорчатых столбика: один искусно сделанный, а другие кривоватые. Сперва ей помогал Теклин муж, Вася, и у него в руках работа споро шла, даже стружка выходила одинаковая. Ничего бы не было постыдного в том, чтобы предоставить плотнику делать свою работу до конца, но Шуре хотелось научиться немного и самой, так что оставалось жадно следить за сильными пальцами и пытаться повторить сколь можно аккуратно.       Кровать теперь гордо стояла, заменяя лавки и занимая чуть не пол избы. Проку от неё было немного, но Шуре было приятно смотреть на вырезанные нетвёрдой рукой детали и время от времени подшлифовывать находящиеся выступы. Вот только даже со своего любимого места она умудрялась нередко падать и билась больно, потому что ножки, которые Вася в самом конце зачем-то приделал, делали кровать намного выше лавки.       И вот, если ночью она падала и беспокоилась о сохранности своего тела, то по утрам Шура, за много лет до появления кровати, привыкла обходиться с ним так, будто оно было из нескольких отделяющихся кусков и к ней отношения вовсе не имело. Движения тогда были размашистые, резкие, очень неосторожные, так что отбитый палец уже казался даже не неприятностью, традицией скорее.       Вот и сейчас Шура страдала больше от своей же глупости. Пораненную во время ночной косьбы ногу раз за разом прошивало болью от колена до паха. И главное: делов-то, только не бить пятками об пол, будто в коленце небезызвестного танца, а спустить ноги осторожно, не тревожа больное место.        Только отказать своим привычкам, которые, вообще-то, сами по себе уже были ею, Шура не могла, тем паче, за те короткие часы, которые ей удалось выкроить до зари, едва ли можно было отоспаться, забыться только. А за окном уже, насмешничая, поднималось из-за леса румяное солнышко. Что-то, а работа простаивать не могла.       Вчера и так весь день почти потеряли из-за дождя, который, как назло, начался не утром, а в то самое время, когда досыхала последняя роса на траве. Как с полудня зарядил, так продолжался до вечерней зори, а потом на работу выходить уже смысла не было. И мало кого волновало, что за прошлую ночь они едва не трёхдневную работу выполнили: день был безнадёжно потерян.       Шура, которая ночью от души полоснула саму себя по ноге, радовалась этой недолгой передышке. Она ни к кому не пошла рассказывать. Промыла порез да замотала ещё одним лоскутом от злополучной рубашки, которой уже всё равно только пропадать. Рана вышла недлинная, но глубокая, и в первый миг ей даже показалось, что лезвие косы упёрлось в кость.       Теперь Шура уже ничего наверняка сказать не могла. Нога болела, но она слишком быстро вытянула из неё инструмент, и крови в сапог натекло изрядно. Гадливое любопытство подначивало развести розовеющие края и заглянуть внутрь, но здравый смысл заодно с детской почти брезгливостью, это сделать не позволял.       Шура прижала ладонь к ране и тяжело выдохнула сквозь зубы, будто воздух вдруг стал твёрдым. Постепенно боль сходила на нет, но происходило это так медленно, что было немногим легче. Вспомнив, как тяжело будет ходить, Шура с тяжёлым вздохом встала на ноги. Испорченные брюки она перекинула через плечо, а потом свернула и убрала за пазуху, стыдясь, что её мозолистые недлинные пальцы с трудом удерживали иголку, и стёжки выходили разномастными, непрочными.       Как бы больно не было, Шура бы и на следующий день вышла, через боль поработала как-нибудь, тем более, от покоса два дня только оставалось. В последний день работу и вовсе заканчивают чуть не в обед, а потом только праздник. Терпеть пришлось бы недолго. По крайней мере, так казалось самой Шуре, хотя кто другой на её месте наверняка бы уже посреди ночи попросил пощады. Она же только крикнула девчушкам, которые скидывали в стог ею скошенное, близко не подходить и под косу не лезть, и продолжила свой нелёгкий труд.       Шура просто была таким человеком. Очень умным и очень обязательным, но простым до крайности. В этом они с Юрой всегда расходились, потому что надо — значит надо. Она и в «Олеговцах» не пропускала даже те дни тренировок, когда ныли натруженные руки и почти отваливались занемевшие пальцы. Была бы Шура наёмным работником — клад бы был для нанимателя, но, благо, у неё было своё хозяйство и нанималась она только на покос.       То, что кроме собственных полей нужно было ещё чужие обработать, и удерживало её от опрометчивого решения. А ведь очень хорошо было бы остаться дома и пару дней посвятить чистой лени, просыпаясь в обед, а то и позже. Но сейчас она только сменила брюки и перепоясала праздничную рубаху, которую теперь оставалось только на чёрную работу носить: весь подол был в бахроме ниток, ещё и не очень ровно оборван.       Шура думала чуть опоздать к началу работ и огородами пробраться к Софьюшкиному дому. Та без работы страсть как скучала и намешала уже всяких трав месяца на два вперёд. Как бы Шуре не было стыдно, сейчас у неё даже было почти честное оправдание тому, что она собиралась попросить «добрую соседку» о пустяшном одолжении.       У этого, простого на первый взгляд и дурацкого на все последующие, плана было две очень-очень большие прорехи. Во-первых, Софьюшка жила далеко не одна, и вся семья её отнюдь глупа не была. Не то, чтобы Шура всерьёз полагала, что её могли осмеять, но, всё-таки, не хотелось давать даже возможности сделать им, какие бы они ни были, простой вывод. Было бы хорошо вернуться с поля чуть раньше, но она бы сама себя за такое уважать перестала, так что оставалось смириться с перспективой горящих ушей. Вот только это была первая, малая часть беды, на которую, при небольшом старании, вполне можно было бы закрыть глаза. Было ведь и куда менее безобидное во-вторых: Софьюшка, прознай она только о порезе, заперла бы Шуру дома дней, эдак, на пять.       Казалось бы, забота и беспокойство, но всё это могло неплохо повредить, если к делу подключить Исидора, который с сестрой был в одном солидарен: никакой работы для болезных. Даже если болезнь — пустяшный кашель. Даже если работа — плетение лаптей. Больные лежат в своих кроватках и не смеют даже пикнуть, пока не станут совсем здоровы.       Вот такого исхода Шура очень опасалась, неловко прыгая через соседские плетни и морщась каждый раз, когда приходилось весь вес переносить на больную ногу. Из хлева ей приветливо хрюкнула свинья, но она не остановилась, уверенно пробираясь к нужному дому и по чуть-чуть замедляя шаг.       Перед крылечком неожиданно обнаружилась честная компания в составе четырёх родственничков, которых, при желании и отсутствии некоторых необходимых знаний, можно было бы спутать. Исидор приветливо махнул рукой и повернулся спиной, Марфа и Ирида только кивнули. Софьюшка между ними стояла насупленная, но что-то с ней было не так.       Присматриваясь повнимательнее, Шура неосторожно пропустила камень на своём пути и успела только косу откинуть, чтобы ещё чего-нибудь себе не порезать. Благо, приземлилась хорошо, только мерзкий острый камушек попал прям под то место, где на ноге была распорота кожа. К своей чести, Шура сумела сдержать вскрик, но Софьюшка, вместе с сёстрами и братом всё равно бросились её поднимать на ноги.       Тут-то чистые, без единого пятнышка от травы, брюки сыграли с Шурой злую штуку. Кровь из пореза была всем заметна. Два лица тут же побледнели, она даже успела заметить, как Софьюшка набирает воздуха в грудь для гневного выкрика, как на лице Ириды вместо беспокойства блеснуло понимание. Она вмиг поднялась, подобрала Шурину косу и, махнув рукой, зашагала к полям. — Мы за тебя поработаем, Шур, — послышался её уверенный, но уже чуть приглушённый голос. — Вот с Софьюшкой посидишь, она тебя как раз полечит, — Шуре даже не пришлось возмущаться и спрашивать, за кого это Ирида родную сестру принимает, потому что та сама же ей ответила. — Ты глянь на нашу страдалицу, обгорела вся. Мало того, что вчера дождило весь день, а позавчера вовсе было пасмурно, так и в начале седьмицы солнышко было ласковое. Ты уж уважь, дорогая, — тут Ирида, с несвойственным ей блеском в весёлом взгляде, обернулась и отвесила низкий поклон, — побаюкай сестрицыны ранки, а мы, так и быть, вечером тебя у ней отобьём.       Исидор с Марфой к тому моменту уже разобрали инструмент и попрощались, а Шуре оставалось только глянуть в до каждой чёрточки знакомое лицо и всеми силами попытаться удержать себя от смеха. То ли у девчушек языки больно длинные, то ли Ирида сама слишком умная, но спорить тут было нечего. Себе же ещё во вред только.