Покос

      Шура смотрела на Софьюшку, распустившую свой привычный хвост и выбиравшую из него траву крупным гребнем, которым, Шура точно знала, Ирида регулярно вычёсывала гриву своей серой в яблоко лошадке. Смотрела и усиленно пыталась думать. Выходило не многим лучше, чем иногда с мечом, и тоже можно срезать себе полголовы, только уже от стыда. Если уж совсем честно, Шура скорее засматривалась. На игривые солнечные блики, прячущиеся в светлых прядях, но больше всего — на лицо.       То, что Софьюшка была красива, понятное дело, само собой разумелось и обсуждаться не могло, но сейчас на её бледном носу и высоких, но сглаженных скулах были следы от солнечной ласки. Красные пятна её вовсе не портили, напротив, она стала только краше. Шура бы не рискнула пытаться объяснить, почему так произошло, но ей определённо нравилось.       По лицу, которое, покрываясь румянцем, почему-то становилось острее и серьёзнее, теперь блуждала задумчивая ласковая улыбка, которую хозяйка уже пару раз сгоняла и которая возвращалась снова. Смотреть за этим было поистине приятно, и Шура себе не отказывала, удачно устроившись напротив и подпихнув локоть под голову.       Софьюшка обгорела настолько по-дурацки, что хотелось плакать и жалеть её, такую, оказывается, непутёвую. В первый день ещё ведь пошла работать в огород, а там, понятное дело, жара. И если косцы не могли себе позволить скинуть рубашки, чтобы не срамиться, то Софьюшка работала в одном сарафане, который потом поменяла на одно из сестриных старых исподних, которое было всё подрано, так ещё и здорово просвечивало. Проще говоря, доработалась.       Было несложно догадаться, что под длинными рукавами свежей рубахи найдётся красная, саднящая кожа, которая, наверное, потом ещё и сойдёт погано, оставив на плечах и спине полоски. Шуру печалило, что Софьюшка не бросила своё огородничество, а продолжила возиться. Она и сама хороша, конечно, ничего не увидела… хотя Шура могла поклясться, что ночью пятен на чужом лице не было, а остальное на глаз было не приметить.       Что теперь было делать, Шура представляла слабо. Вроде бы и надо посмотреть на спину и плечи, вдруг под грубой тканью там всё только сильнее расчесалось, но спросить было стыдно, а сразу тянуться — мягко сказать, неразумно. Вот они и сидели в избе. Молча.       Ирида, которая заявилась около полудня, выгнала их с огорода, куда Софьюшка пошла сразу же, а Шура за ней, как привязанная. Она б за ней тогда куда угодно пошла, потому что любимое лицо было таким несчастным, что оставалось только самой расплакаться и броситься в ножки.       Про ногу они только тогда заговорили, хотя всё это время она здорово болела. Ирида не очень-то гуманно удивилась, что Шуру ещё не закатали в травы по горло, а Шура удивилась насмешливому прохладному тону. Что-то было не так, а вот что — вопрос без ответа. Может, говоря о какой семье, довольно было бы предположить, что сёстры просто поссорились, но тут-то…       Софьюшка упрямо склонила голову, и это удивило Шуру ещё сильнее. Когда же сёстры чуть не поругались, Шуре жутко захотелось ущипнуть себя посильнее. И разумеется, пальцы сомкнулись именно на крае пореза.       Потом она просто открывала и закрывала рот, пытаясь вспомнить, как вообще разговаривать. Её настолько дружно и зло назвали «дурой», что оставалось только окончательно поверить, что всё это — дурацкий ночной кошмар, который случился с ней от ненормального напряжения.       В то время как Шура пыталась хоть как-то избавиться от навязчивого ощущения нереальности всего происходящего, Софьюшка снова притихла, и они с Иридой в четыре руки, не слушая никаких возражений, стянули штаны и размотали широкую, уже насквозь пропитавшуюся кровью, повязку.       Тут Шуре и вовсе захотелось провалиться сквозь землю, потому что Софьюшка, очевидно, безошибочно определила в окровавленном лоскуте кусок парадной рубашки и, вместо того, чтобы отбросить тряпку, аккуратно сложила и оставила на полу у Шуриных ног. Показалось, что это уже край и хуже быть просто не может, но тут она явно просчиталась, потому что сёстры взялись за рану.       Сначала всё было в порядке, они просто обмыли ногу и вытянули из сундука свежий лоскут. Вода неприятно жгла, но вполне терпимо. Зато потом Софьюшка сделала то, от чего Шура себя предостерегала всё время: раздвинула припухшие края и заглянула внутрь. И сразу же стала сначала белой, как полотно, только красные пятна обожжённой кожи остались уродливой насмешкой. Потом и вовсе посерела.       Когда она выпрямила спину и встала на ноги, подняв глаза к Шуриному лицу, та едва выдержала этот взгляд: беспомощный и испуганный. Ей даже на миг показалось, что в глубине зелёных глаз проглянул настоящий ужас, а с ресниц вот-вот сорвётся слезинка, но нет.       Софьюшка не дала ей времени вскочить на ноги и ещё сильнее себе навредить, пытаясь успокоить разбушевавшуюся совесть и чужую чрезмерную заботу. Молча отвернулась, молча же спустилась в подпол и притащила оттуда высокий горшок с чем-то липким и густым. Пока её не было, Ирида продемонстрировала такое разнообразие мимики, разве что пальцем у виска не покрутила вдогонку, что Шура начала сомневаться, правда ли перед ней старшая из сестёр.       Хорошо ей запомнилось ещё то, как приходилось кусать губы, чтобы не заорать, когда кашицу из чего-то, что опознать было невозможно, стали буквально закладывать в её порез, после крепко стискивая его края. Ирида начала ворчливо распинаться, что нужно было зашить, и всё нормально вросло бы, но быстро осеклась, посмотрев на сестру, на лице которой всё ещё не было ни кровинки, а потом быстро засобиралась.       В качестве напутствия, хотя кому оно было, непонятно, потому что кроме Ириды никто никуда уходить не собирался, Шуре с Софьюшкой осталась угроза. Она, мол, проследит, и если кто-то вылезет в огород, не посмотрит, что ровесники почти. Без ушей останетесь, калечные.       Шура бы не поверила или же просто бы сделала назло, но тон Ириды, существуя будто отдельно от хозяйки и разговаривая самостоятельно, очень не советовал так поступать. Очень. Так что они с Софьюшкой остались в избе, даже на крылечко не вышли, хотя ветер, должно быть, небольшой поднялся. Но, что самое печальное, висевшее между ними с самого утра мерзкое молчание никак не нарушалось. Солнце уже ползло к горизонту, а они ещё друг другу и слова не сказали.       Софьюшка уже разобрала волосы и принялась переплетать. Только не в привычную петлю, а в широкую аккуратную косу, которую она потом подвязала так, что хвостик оказался спрятан где-то на макушке. Делалось всё размеренно, без суеты, но и без излишней медлительности. Вроде как рутина, вот только портило всё то, что щёки и так расцвеченные красными пятнами, то и дело вспыхивали ярче.       Уж что-то, а прятаться друг от друга они умели плохо. Шура, кажется, могла подметить малейшую перемену цвета чужой кожи, а Софьюшку было бессмысленно убеждать, что это она глаза прикрыла просто потому что вздремнуть решила, а не чтобы сквозь ресницы продолжать подсматривать.       Правильнее всего их сейчас было бы собаками на сене обозвать: не мне, так значит и никому, вот уж что правда, то правда.       Какое бы слово Шура не собиралась произнести первым, оно как-то сразу теряло смысл, становилось сереньким и дурацким, так что лучше было вообще молчать. А вот Софьюшка себя утруждать словами вовсе не стала: доплела косу и сразу выпрямилась, поймав Шуру на крючок прямого спокойного взгляда.       Смотрела она в упор, бледная и очень серьёзная. Только подаренный солнцем «румянчик» мешал ей слиться цветом с собственной рубахой. Шура тоже села, постаравшись поставить ноги так, чтобы раненого места не было видно. Не учла только, что когда два человека друг на друга внимательно смотрят, всякие такие махинации просто бессмысленны.       Софьюшка тяжело вздохнула и сразу сдулась, опустив глаза. Обе знали, что так можно до ночи просидеть, и ничего понятней не станет и на сердце будет всё так же неспокойно, но начать разговор было ой как непросто. — Обмажь мне нос мёдом, — наконец негромко попросила Софьюшка, всё так же пряча глаза. — Не хочу идти к ручью, а так или совсем расчешу, или сарафан закапаю.       Не сказать, чтобы Шуру отпустило. Даже легче особенно не стало, но она ухватилась за эту просьбу как за спасительную соломинку, и согласно кивнула, поняв, что её жест не заметили только тогда, когда ответ уже не требовался. При этом обе знали, что всё сказанное, от первого до последнего слова — чистейшая, как вода из того самого ручья, к которому Софьюшка якобы не захотела идти, ложь.       Она бы, наверное, даже в кромешной тьме смогла бы всё аккуратно сделать, в то время как Шура сейчас, скорее всего, весь сарафан мёдом зальёт. И дело тут отнюдь не в сноровке или природных качествах, хотя терпение, которого Софьюшке было не занимать, тоже играло свою роль. Просто одна из них знала, что нужно делать, а вторая — нет. И смешно даже становилось, стоило подумать, насколько наивно и бессмысленно пытаться обмануть того, кто знает тебя едва ли не лучше, чем ты сам.       Вот только сейчас всё это не имело значения.       Сейчас Шура отвоёвывала своё право самой спуститься в подпол к кадке и проигрывала беспокойному взгляду и боли в ноге. Хотя, если бы она стала рассказывать об этом Юре… хотя с чего бы ей это понадобилось?! Но всё-таки, если бы она стала рассказывать, он бы без труда понял, что боль в ноге — это так, глубоко фальшивое оправдание, которому верить совершенно не стоит. В общем, в подпол, что вовсе неудивительно, полезла Софьюшка и вернулась с неглубокой плошкой, полной до краёв.       Шуре думалось, что ей, наверное, стоило пойти вместе с Юрой на заработки, потому что сейчас происходил ну просто форменный цирк. Они с Софьюшкой сидели друг напротив друга и, видимо, пытались сделать всё, чтобы мёд засахарился прямо у Шуры в руках. Где-то на границе между совестью и разумом взвыло сердце, но сразу же заткнулось, потому что вот кого-кого, а его точно спросить забыли.       Было стыдно, что пальцы предательски дрожали, когда Шура тянулась к чужому лицу. И дрожь чужих длинных, но почти бесцветных ресниц, которые были очень хорошо видны теперь, когда они сидели лицом к лицу, делала всё только сложнее. Когда палец, вымазанный в липкой сладости первый раз прошёлся от переносицы к узким крыльям, кто-то на секунду окунул Шуру головой в ледяной омут, вода в котором отливала зеленью, напугав так, что она едва не выронила плошку, но тут же вытолкнул на поверхность, позволяя сделать ещё один вдох.       Вздох вышел шумный, судорожный, будто она и правда только что оттолкнулась от дна и, с трудом преодолевая сопротивление воды, вынырнула. Тонкие губы напротив тронула лёгкая улыбка. Не насмешливая, но такая понимающая, что сразу же захотелось устроить какую-нибудь по-детски глупую шалость.       Шура, не дав себе времени на раздумья, о чём она каждый раз жалела, но всё не могла научиться на такой постоянной ошибке, мазнула пальцем по чужим губам.       Не то, чтобы небо и земля поменялись местами, бездны разверзлись и её в тот же миг убило молнией, но чувство было как раз такое. А ещё хотелось разбить лоб о ближайшее достаточно твёрдое бревно. Софьюшка смотрела, улыбаясь перепачканными губами, без осуждения, но явно, едва сдерживая смех. Шура подумывала надуться, как мышь на крупу, но смысла в такой глупости было не на грош. Оставалось только покорно продолжить делать то, что собиралась. Главное, в глаза не смотреть.       Мёд растекался по горячей обожжённой и прохладной здоровой коже и, когда Софьюшка чуть поворачивала голову, блестел на солнце, будто янтарь. Смотреть на это спокойно было Шуре просто не под силу, поэтому она то и дело прижмуривалась, но продолжала. Теперь стало понятно, зачем нужно было убирать волосы, хотя смотреть всё равно было непривычно, пусть выглядело, конечно, красиво.       Но, в конце концов, Шуре всё-таки пришлось оторвать пальцы от чужой кожи. В плошке оставалось ещё порядочно, и попытаться вежливо обтереть пальцы об её край было бы также неправильно, как облизывать. Шура выбрала второе просто потому что мёд был сладкий и вытирать руку даже о подранную рубашку она совсем не хотела.       Через секунду ей уже пришлось упорно делать вид, что всё это было нарочно. Да, она нарочно укусила себя за пальцы, всё именно так. Казалось, признаться, что зубы клацнули сами собой, когда, окружённая солнечными лучами наподобие короны, Софьюшка облизнула губы, было смерти подобно. Хотелось просто засмеяться, потому что происходящее медленно, но верно превращалось в праздник абсурда.       И они всё ещё не говорили.       Пока обедали наскоро сваренной кашей и перебирали, кажется, каждую ветошь в избе. Шура воочию видела насколько дом, где живёт кто-то один, отличается от дома, где живёт целая семья. Неловко, конечно, было трогать чужие вещи, а вот Софьюшка перебирала всё спокойно, но, казалось, даже не смотрела на то, что держит в руках. Оставалось только влезть в подпол и посчитать, сколько мяса нужно ещё заготовить на зиму и сколько горшочков там стоит.       А время едва начинало тащиться к вечеру, и до возвращения работничков можно было успеть кучу всего переделать. Вот только они стояли, как каменные, посреди избы, и прикладывали все усилия, чтобы друг друга не замечать. Шура знала, что Софьюшка злиться не способна почти, не то, что долго обижаться, но извиниться было надо.       С одной стороны, за что прощения просить, за то, что поранилась случайно? Если так думать, то откреститься легко, однако мало хорошего выйдет. Потому что нужно было сразу бросить работу и сходить попросить помощи, иначе выходит, что она или родным рукам не доверяет, или думает о себе одной. Ничего не стоило уделить чужим ранкам, тем паче, что они душевные, немного времени. Теперь выходило, что виновник у всего происходящего один.       Шура умела извиняться. Признать свою неправоту или то, что совершил пустяшную ошибку было вовсе не сложно. Но она, на свою беду, была упряма как пара сотен баранов, и чаще падала с моста, на котором вполне можно было разойтись, чем спокойно доходила до дальнего берега. Сейчас её терзала совесть, не испытывая ни малейшей жалости. Сделал глупость — умей отвечать за свои дела. И если добро должно быть с кулаками, то Шурина совесть была с булавой, тяжёленькой такой, из коряжки. Один удачный удар и никакая совесть вам больше не понадобиться, потому что вам, вероятно, останется только стать ей для кого-то другого.       И объяснение поэтому вышло долгим, чуть сбивчивым, потому что сложно поймать мысль, которую всеми силами пытался от себя гнать, ой как непросто. Софьюшка, конечно, сказала, что даже и не думала обижаться и впервые за день расслабила плечи, тут же сморщившись. Ну да, а Шура уже почти забыла. — Эй, давай сделаем что-нибудь, — неловко просит она, протягивая руку к острому плечу. Теперь уже очередь Софьюшки прятать глаза и качать головой, сбиваясь с мысли.       Шура всё-таки заставляет задрать широкий рукав до локтя и болезненно выдыхает. Кожа и правда сходит широкими полосами, а когда она на миг прижимает пальцы к предплечью, Софьюшка кривится от боли. Хочется зарычать от бессилия и вернуть ей утреннее «дура», потому что только круглый дурак ходит в суконной рубахе на раздражённую кожу. Это как к свежему ожогу крапиву приложить, такая же глупость.       Приходится сдерживать желание начать орать, потому что первая фраза про «ты же сама лекарь» будет получше любого рубящего в голову. Так что Шура просто сквозь зубы, стараясь поменьше открывать рот, просит Софьюшку найти что-нибудь помягче и идти к бане, а сама выходит во двор, всерьёз раздумывая, на стесать ли пальцы о ближайшую стену, раз на работу теперь всё равно вряд ли пустят и терять особо нечего.       Растапливает она не сильно, и потом долго сидит напротив Софьюшки, спрятав лицо в ладони. Плечи, спина, ноги, всё в полосах сходящей кожи, ярко-красное, и саднит, наверное, нестерпимо. Так ещё и нога, о которой Шура забыла, пока таскала воду, напоминает о себе. Ласковые ладони трогают за плечи, оглаживают, смоченные в каком-то настое, пересечённый мученической морщинкой, лоб. Шура чувствует, что ей остаётся только правда пойти в Юрину труппу, потому что ну сколько можно.       Она любит сильно, но старается не обжигать, не трогать лишний раз. Сколько бы времени не проходило, не может отделаться от мысли, что она скорее навредить, чем помочь может. Собственные руки, которые она любит больше всего прочего, потому что они умеют делать много чело полезного, они слишком крупные, неаккуратные.       Иногда страшно прикоснуться, особенно, когда Софьюшка не бережёт себя с тем же упорством, что и она сама. И остаётся только говорить, что никто её заменить не сможет и с чего вообще можно было взять такую глупость, что она пользы не приносит. Говорить, пока не пересохнет горло и в голове не станет оглушающе пусто, как всегда, когда рассказываешь большой и страшный секрет.       Хочется и этого, и много чего ещё, но отчего-то очень страшно.