Завет

      Когда они только переехали в их ещё новый дом в Лейкхерсте, Виктория сразу завела себе подружку. Соседскую девчонку Рут, которая оказалась всего на полгода старше. Среди всех известных детям их нежного возраста развлечений, соседка уважала игру в принцесс. Это когда нужно было представлять, что за ними приехали два прекрасных кавалера на белых или ещё каких конях, спасли от злодеев, подарили поцелуй любви и повели под венец. Следуя зову сердца, Рут тут же цепляла на голову фату, снятую с куклы, воровала туфли своей матери и, радостная, неслась навстречу счастью. Юная Уокер, увы, не готова была похвастать тем же задором и пылкими мечтами о собственном матримониальном благополучии. Потому что ничего скучнее подобных историй для себя даже представить не могла. То ли дело первой броситься в омут и мчать куда подальше, не дожидаясь чёртовых спасителей. Нестись сломя голову за тридевять земель, попутно освобождая угнетённых принцев и целые королевства. Сражаться на мечах, объезжать драконов, проходить сквозь огонь, воду и медные трубы, раскрывать секрет злой колдуньи, соблазнять главного разбойника в таинственном лесу и… не идти под венец в финале. Ибо не хотела, чтобы на этом, как в сраной сказке, её приключение завершилось: «И жили они долго и счастливо…». Нет. Сказки заканчиваются. Настоящие истории – никогда. Она не верила в хэппи энды. Она верила в мужчину, который стоял в дверях ванны и смотрел на неё так, что можно взять и сгореть, развалившись на куски в верхних слоях атмосферы. Вот он – её омут. Её начало, её конец, её приключение, полное опасностей. Доведённое до идеала сочными губами, цепкими пальцами, широкими плечами и огромным, крепким членом, который будет прямо сейчас, прямо здесь, вдалбливаться в неё. Бесконечная настоящая история, которая не может закончиться ни чем другим кроме того, что уже происходит. Висит между ними вызревшими запретными плодами. И она будет какой-то недо-женщиной, если не уважит свою пра-пра-пращурку Еву, которая тоже не смогла устоять.       – Что. Ты. Вспомнила. – Так убийственно тихо, что Вики не знает точно, он сказал это вслух или ей показалось.       – То, что, - щёки слегка розовеют, но к стыду это не имеет ни малейшего отношения. Стыд родился позже Уокер, - мы делали позапрошлой ночью. Люцифер переступает порог комнаты. Шаг, второй, третий. Какая-то особенная, древнейшая магия, раз она не может перестать смотреть, как его длинные ноги приближаются к ней. Становятся рядом. Замирают на жалкие доли секунды, словно раздумывая, а потом оказываются в той же душевой. Виктория поднимает глаза и понимает весь смысл выражения «впечататься в память». Теперь, что бы с ней не произошло, сколько бы лет или вечностей она не прожила, какой бы Альцгеймер не одолел её к старости и сколь насыщенной не оказалась бы её личная история, она уже никогда не забудет, не вытравит эту кинематографичную картинку из своей памяти: восхитительный, высокий, идеальный… с таким прекрасным лицом, по которому, расходясь на макушке потоками, сбегают струи воды, он стоит в паре жалких сантиметров от неё и не отводит сияющих глаз. И во всём этом нет ни грамма сказки. Только влажная, тугая, влекущая быль. Такая огромная, объёмная, всепоглощающая, что в ней хочется утонуть. У девушки не хватает воздуха, терпения и слов, но они не нужны. Она поднимает ладонь и касается его щеки – легко, просто, необыкновенно обыкновенно. Видит, как он дёргается, словно её рука – это раскалённое железо. Но почти сразу прижимается к пальцам обратно. И всё ещё смотрит… так оглушительно громко пялится в её глаза, что это больше любых разговоров.       – Не понимаю, как могла забыть… - большой палец гладит его подбородок. – …вот это всё.       – Непризнанная. – Выдыхает осипшим шёпотом, не желая слушать. – Замолчи-и-и… В самые губы. В самый до хрена глубоко распахнутый рот. Задержаться буквально на мгновение возле её охуеть какого отважного лица, словно всё решила и пути обратно нет, и вбиться в глотку горячим, чокнутым языком. Пластая по кафелю мокрые крылышки. Обнимая своими руками до хруста костей. Вдавливая в себя до той степени, когда не понимаешь, где стучит твоё сердце, а где – её. «Как же много… какжеблятьтебямного, Уокер… в моей голове… в моей жизни… во мне… И мне так до фига всего нужно сделать с тобой, что больше я не проебу ни единой секунды… Сладкая… смертная… до судорог охренеть какая…». Ладони болезненно вжимаются в тонкую талию. Спускаются ниже, подхватывают её под пышную задницу и позволяют обвить себя ужасными, прекрасными, голыми ногами. Ногами, которые не дают покоя уже несколько месяцев. При взгляде на которые в мозгах ебашит «Завали! Заломай! Возьми! Твоё! Это твоё! Это только для тебя!». И он уже точно не знает, где земля, а где небо. Но знает, где её постель. Относит. Кидает на покрывало. Нависает сверху. И так охренительно тяжело дышит в темноту её рта, так туго вталкивает в её глотку свой язык, что Вики может лишь жалобно и счастливо мычать, протекая до самой земли, до самого Нью-Джерси. «Если ты сейчас меня остановишь, ты меня не остановишь. Я не могу… япростобольшенемогу… я охуеть как больше не могу без тебя… не в тебе…». Рубашка и без того разорвана. Её пальцы лихорадочно дёргают ремень на поясе и помогают стащить намокшие от воды брюки сразу вместе с трусами. И это так хорошо… так удивительно хорошо и правильно, что всё, о чём она может думать, это чтобы он был сейчас в ней везде и сразу. Забил под завязку собой, не позволяя даже дышать без его разрешения.       – Пожа-а-алуйста иди сюда… - она тянется к его члену руками, но нет, на этот раз он не допускает никакой инициативы. Виктория теперь награда, главный приз, его собственность, эндшпиль, вершина, которая должна быть покорена. Заламывает руки вверх, сжимая их ладонью в расхристанных блондинистых волосах, а другой раздвигает её ноги, сразу же вдавливая свои пальцы в промежность. Там мокро, скользко, упруго. Так идеально. Так для него. Так необходимо, что он прикусывает губу, чтобы не начать нести отчаянный, малохольный бред, после которого можно сразу вскрыть себе вены той самой чайной ложкой, которую вылизывал её чёртов язык. Девичьи ступни высоко подняты и широко разведены. И ему достаточно лишь привстать на коленях, чтобы каменный член упёрся в тугую, истекающую смазкой Непризнанную. И она точно знает, что сейчас всё будет. Так чётко видит, как он плюёт на свою ладонь, смазывая возбуждённую плоть. Так капризно, жалобно, покорно приподнимает голову, неотрывно следя за его действиями. Что почти не кричит, лишь беззвучно раскрывает свой охеренный рот и ещё больше распахивает огромные влажные глаза, когда он раздвигает розовые складки и вставляет в неё. Сначала медленно-медленно, а потом вбиваясь со всей силой. «Бля, Уокер… бля… Привыкай. Это будет так часто… так бесконечно часто, что ты даже представить себе не можешь, что я обо всём этом думаю. Что, едва оказавшись в тебе, уже планирую ебать до конца времён. Я сдохну в тебе, а ты – подо мной… И не смотри так, идиотка… не смотри так охуенно… охуевше… иначе я кончу, как всратый мальчишка, впервые чувствующий узкую, лучшую в мире дырку. Твою». Раньше ей казалось, что слово «обладать» придумали для красоты повествования. И что невозможно так хотеть мужчину, что ты готова отдать ему всё. Всю. Себя. Без остатка. Но сейчас она только этого и желала: его и того, что он с ней делает. Как будто завтра война. Как будто мир рухнет. Как будто она – единственная во Вселенной. Он так часто представлял это с ней. Так регулярно, по мерзкой, уже сложившейся традиции, что, казалось, не может быть лучше. Но живая, горячая, распятая под ним и насаженная на него Уокер всё равно превосходила любые, даже самые волшебные ожидания. Своим блестящим от пота телом. Своим блядским, текущим запахом. Своими распухшими губами. И тугой розовой кожей, растягивающейся по его длине при каждом движении. И ему так надо, чтобы она тоже это видела, что Люцифер подхватывает её под шею и сгибает, слегка сдавливая горло и открывая полный обзор. Потому что это всё, блять, самое невероятное, что когда-либо с ним случалось. Самое грязное, самое прекрасное, самое смертельно горячее. Как её узкое, пылающее лоно, пульсирующее на его члене. «Помнишь… как ты говорила, что лучшее воспоминание всей моей жизни – чей-нибудь ночной кошмар?.. Нет, Уокер… теперь нет… вот оно… смотри… не закатывай свои охуительные серые зенки… моё лучшее воспоминание отныне – это ёбля с тобой. Это твоя надетая на мой хер дырка, покорно впускающая меня внутрь. Это твой изогнутый от сладкой боли рот. Твои влажные ягодицы, хлопающие по моим бёдрам. Твой алеющий язык, который ты высовываешь как последняя конченная шлюха. Моя шлюха… и язык твой – тоже мой. Помнишь, как я спускал на него всё до последней капли?.. Теперь помнишь! И всё, что я хочу прямо сейчас, это залить тебя своей спермой с другой стороны, до самой матки… до самого предела… чтобы, блять, у тебя изо рта пена пошла, а между ног текло… взбитое до сливок… и это так прекрасно… охренеть как это прекрасно… что я не остановлюсь даже если меня расстреляют прямо в тебе просто за то, что я смею касаться Непризнанной». Вся комната пропитывается звуками. Шлепки, стоны, трение; громкое, судорожное дыхание. Сочные, тугие, хлюпающие – лучше любой в мире музыки. История неизбежности. Какая-то полная неотвратимость, когда с самого начала знаешь, что это закончится вот так, вот здесь – с её так клёво задранными, так широко разведёнными ногами, с его таким блестящим, исчерченным узором вздувшихся вен членом, и с их сияющими парами глаз, которыми они снова друг на друга смотрят, говоря то, что не произносится. Он перехватывает её волосы, сжимая до одурения сильно, и фиксируя голову, чтобы она не смела даже думать отвести от его лица взгляд. А потом вколачивается. Раз за разом. Волна за волной. Движение за движением. С начала времён всем известная амплитуда без названия: обладание, право собственности, вечное клеймо владельца с отпечатками, раскиданными с наружной и внутренней уокерской стороны.       – Я… - Викторию трясёт, как от ударов током.       – Молчи-и. – Он выдыхает ей прямо в губы, приподнимая её и упираясь лбом в её лоб. – Пока я не разрешу кричать. И она так невозможно сильно хочет повиноваться ему, словно всё, что было у неё до, это даже не секс, а так – дешёвая китайская подделка. Лживая фикция. Бутафория из пластика. А настоящее – здесь и сейчас: дерёт её глубоко, длинно, долго, плотно до помешательства. Ведь раньше даже не думала, что может забиться в экстазе от члена, без пальцев на своём клиторе, пусть этот член хоть трижды превосходит все самые значительные размеры и смелые ожидания. Но подступающие приливы недвусмысленно намекали, что Уокер вот-вот финиширует не то что от его движений… от одного только взгляда багровых глаз. И демон моментально это чувствует. Ощущает такую невыносимую судорогу её тонких, ребристых стенок на своей плоти… и этот полный охуения взгляд, что перечисленного оказывается достаточно. Достаточно для всего. Для последнего рывка, которой выбивает из неё глубокий грудной крик. Для последней капли пота, скользящей по его железному прессу. Для последнего глухого стона ей в рот. Они кончают одновременно. Как никогда и ни с кем раньше. Как в сопливых романтических книжонках. «Как…же… невыносимоёбтвоюматьхорошо..!». ***       В своей бессмертной жизни Геральд ненавидел всего лишь две вещи: когда от долгого сидения в ванной на пальцах скукоживается кожа и ходить проверять чужие спальни студентов в связи с несанкционированным прибытием. И если первую проблему можно было исключить, избегая длительных, двухчасовых помывок во славу Сатане, то вторая оказалась не решаемой, так как сонная Мисси, так сладко сопевшая у него под боком, показалась мужчине слишком трогательной, чтобы напоминать ей о дежурстве. Зачарованный план Школы, расчерченный различными отметками, сигнализировал красным в районе второго этажа, где располагались комнаты первокурсников. И, дойдя до нужной двери, учитель безошибочно распознал спальню Мими и Уокер. «И кто же из них прибыл?..», - он уже собирался постучать, как вдруг замер. Недвусмысленные звуки, доносящиеся из комнаты, заставили медленно опустить руку. Спутать их было невозможно: кровать шандорахалась о стену с ужасающей силой и скоростью. А стоны – мужской и женский, - бессвязные всхлипы и горячий, неразборчивый шёпот навевали на элегические размышления о юности, которая, как известно, пора нехитрая желаний. Любителем подслушивать Геральд не был, но парочка оказалась настолько громкой, что удовлетворила его любопытство, сама того не желая. Ошибки быть не могло: Люцифер и Виктория. Он усмехнулся, совершенно не удивляясь, что всё пришло к такой логичной в своём естестве развязке. А ещё, почему-то, искренне радуясь за них, будто он – ликующая фея-крёстная, узнавшая, что после полуночи Золушка превратилась в бесстыдницу, а прекрасный принц – в отменного, но такого желанного для неё мерзавца. Постояв, подумал – пусть им будет хорошо. В конце концов не в его это демонической натуре мешать священному таинству нарушения правил и останавливать волнующий и невозможно прекрасный для обоих процесс. И, развернувшись, отправился восвояси.       – Ну что там? – Сквозь сон пробубнила Мисселина, нетерпеливо стуча ладошкой по нагретому для него месту.       – Уокер домой вернулась. – Хмыкнул мужчина, сбрасывая верхнюю одежду и ныряя в тепло одеяла и своей женщины.       – И что говорит?       – Да я как-то не стучался. – Он постарался скрыть смешок, но получилось с трудом. Блондинка подозрительно прищурилась:       – Она же… не… одна, да? – Глаза смешно округлились, осенённые догадкой.       – Бинго!       – С Люцифером?! – Ойкнула.       – С ним. Каждому Тёмному нужна его Светлая. И, судя по звукам, сукин сын дьявольски хорош!       – А ты этому даже не подумал воспрепятствовать?! – Чуть ли не ткнула в него своим маленьким ногтем.       – Скажем так, они уже на той стадии, когда воспрепятствовать им не мог бы и сам Шепфа. – Геральд хохотнул. – Моя ты блюстительница нравов… Ребятки бы ничего не заметили, войди к ним всё небесное войско, распевающее свой бессмертный гимн с аккомпанементом в лице духового оркестра и в сопровождении пернатой конницы. Продолжая вжариваться друг в друга. Мисселина тяжело выдохнула:       – Добра не жду. Всё это плохо закончится.       – Ну-у… - он протянул, прижимаясь к её спине и обнимая за плечи, - как и чем это закончится на дальней перспективе, мы однажды узнаем в следующих сериях нашей вечности. А сегодня, - Геральд лукаво улыбнулся, - у них точно всё закончится очень… прям-таки слишком хорошо, аж завидно! Не то, что у нас с тобой… - он повернул её к себе лицом, - если ты меня немедленно не поцелуешь. ***       – Встань на колени. – Люцифер не ждёт, когда она переварит слова. Сам вздёргивает Уокер, разворачивая от себя и прогибая в спине. – Ты же не думаешь, что мы на этом закончили, Непризнанная? Вики с трудом соображает, силясь понять, сколько прошло секунд, минут или столетий с того момента, когда она умерла. Подмятая под ним и натянутая на его член, который, кажется, заполнил всё её нутро своей спермой, что теперь стекала по горящим ляжкам.       – Ты не планируешь уставать? – Она произносит это и тут же ойкает, потому что демон так смачно и звонко шлёпает её по жопе, что и ягодицы её, и щёки начинают пылать. – Мы могли бы, к примеру… ай! – Ещё один шлепок. Не больно, но настолько грязно и пошло, что ей, кажется, начинает нравиться. - …помыться… Или поговорить… Ах! Она разворачивается, глядя из-за плеча, и будто даже не подозревает, как волнующе выглядит сейчас с этим своим возмущённым изгибом губ и жалобными глазками.       – Я не хочу с тобой говорить. – Люцифер нарочито нежно гладит её круглую задницу, размазывает испарину вдоль ямочек на копчике и трётся вновь вставшим членом по распалённой промежности. – Я хочу тебя иметь. «Выдрать. Вытрахать. Выебать. Сзади. А потом, возможно, и в твою непризнанную задницу, если не будешь слушаться… Хотя, если не будешь слушаться, мне даже больше понравится». Ну, видит Шепфа, не рассказывать же ей, что десять минут назад у него был самый потрясающий оргазм в его жизни, а сама жизнь разделилась на две части, одну из которой можно назвать «Всё, что было до тупой, тугой, непризнанной дырки», а вторую – «Как же скучно, убого и тускло я жил до этого». И с этими мыслями он взял её за волосы и от души насадил на пульсирующую плоть. От нехитрого действия у Уокер перед глазами поплыли натуральные лиловые круги, словно словила свой самый крутой приход от экстази. Так туго, жёстко, с таким глубоким углом проникновения, что из глаз от удовольствия потекли слёзы, а рот открылся в глухом, грудном стоне. Она запрокинула голову назад, видя, что он нависает над ней, и вперилась влажным взглядом в его мятежное, охеревающее от её тела лицо. Ловя себя на мысли, что Люцифер будто создан, чтобы быть вот таким – чуточку грубым, нетерпеливым и развратным. Её красивым бунтарём, чьи татуировки сейчас расцвечены пробегающими всполохами огнями. А ещё она подумала, что никто никогда так не смотрел на неё. Так, словно хочет сожрать. Так, словно в этой постели нет никаких запретов. Так, словно она – всё, что у него есть. «И что удивительного, что о тебе грезят все бабёнки в этой чёртовой Школе?! Если ты всегда смотришь так и трахаешь так, как ты это делаешь, то я теперь не представляю, возможно ли будет однажды сказать тебе «Нет»…». А потом он ускорился, сдавливая кулак с накрученным хвостом, облизывая и вжимая палец в её непризнанную задницу и вставляя язык в послушно распахнутый только для него рот. «Бля… класснаягрязнаяуокер… нравится быть заполненной мной во всех дырках?.. Потому что я. Просто. Не выдержу. Слишком долго. Кончу и кончусь в тебе и уже никогда не восстану…». Он чувствует её на руках, на лице, на пальцах и перемещает ладонь с ягодиц на клитор, нарочито медленно двигаясь по этой крошечной выпуклой точке. Слегка отрывается от губ, чтобы что-то такое зашептать, от чего кончики девичьих ушей розовеют. И Виктория способна лишь бессвязно думать, что его член и вот это всё его остальное – самое правильное, самое офигеть какое настоящее, что случалось с ней за двадцать один год. И если для такого надо умереть, она согласна повторить. На этот раз Вики финиширует первая. Задыхаясь ему в рот, говорит то, чему не учат в институтах благородных девиц, пока он облизывает её подбородок и кусает за щёчку, не прекращая движений натренированным телом. А потом выходит вдруг также резко, как вставлял в неё, разворачивает к себе и буквально подминает между своих ног, чтобы она оказалась на спине.       – Я хочу кончить на твоё красивое лицо. – Взгляд его возбуждённо темнеет. Крылья за спиной трепещут. Вместо согласия она распахивает глаза и, совсем как те дамочки в порнушке, высовывает язык, подставляя его и подставляясь. «Какой ты в пизду ангелок, а?.. Ёбанный суккуб… лучшая в мире шлюха… хуева обманщица… врушка… какая же ты врушка, Уокер!», - всего пара движений собственной ладони по члену, и он так красиво кривит рот в стоне, смешанном с рычанием, спуская всё на её губы, скулы и подбородок, что Вики невольно им любуется и даже завидует – нечестно быть таким прекрасным каждую чёртову секунду каждого чёртового мгновения. Так символично. И так забавно. Ведь ровно тоже самое Люцифер сейчас думает и о ней, падая рядом. Уже даже не в состоянии ненавидеть себя, её и всё, что они создают из плоти, влаги и своих трущихся тел. И снова неясно, сколько времени лежат вот так вот – он, уткнувшийся ей в ложбинку на шее, и она, стирающая простынёй следы всех трахнутых ими правил, - может мгновение, а может вечность. Еле переводя дыхание. С шумом втягивая, всасывая густой, пропитанный сексом воздух спальни.       – Мими курит? – Мужчина нехотя сползает с кровати. – Потому что я – да.       – В её тумбочке. – Уокер всё ещё приходит в себя. Садится, глядя, как возмутительный, идеальный, голый бунтарь шмонает чужой ящик, обнаруживает пачку сигарет и залезает на подоконник с кошачьей грацией. Будто всю жизнь тренировался голышбой сидеть в чужих окнах.       – Что? – Она пялится, пауза затягивается и Люциферовы нервы сдают.       – У тебя татуировки светятся. – Девушка свешивает ноги с края кровати и прикидывает, как скоро вернётся способность их сдвигать, и когда опорно-двигательный аппарат восстановится.       – Потому что мне хорошо.       – Это такой демонический скил? – Пожалуй, про «ходить» пока и думать рано. – И во сколько лет он проявляется? «В сегодня лет, Уокер. В сегодня лет! Представляешь, до чего мы с тобой дошли… Можешь только помыслить, что происходит?.. Потому что я – нет. И если хоть кто-то из нас сумеет это объяснить… разложить по ебаным полочкам так, что мне не придётся проваливаться в самые кошмарные глубины Преисподней, я буду ему благодарен… Но откуда тебе знать, когда ты сидишь и болтаешь своими тощими, лучшими на всём свете ногами, словно всё это просто очень хорошая ёбля. Охуенная секс-минутка с сокурсником!».       – Когда ты вспомнила? – Он перекинул сигарету в уголок рта и проигнорировал её вопрос.       – Когда ты меня поцеловал. – Вики откинулась на кровати на ладонях и потянулась, мурча. – В том месте, откуда спас.       – Я понял. – Если она ещё раз т а к сделает, он с ней ещё раз в с ё сделает. – Я тоже там был. На Люцифера волнами накатывало осознание. И, внезапно, он оценил картину случившегося с иного ракурса. Её губы. Её охуевшие глаза. То, как безвольно она выпустила тупую железку из ладони. Как стукнула наёмника камнем. Как сразу отвернулась. Он-то думал, что от страха. «Но где ты, а где страх, да, поехавшая кукухой?.. Ловила пиздатые флешбеки с участием моего рта и пальцев?..».       – Что-то ты не выглядел слишком задумчивым пятнадцать минут назад. – Уокер надоели эти бесконечные паузы, наполненные чем-то таким, что втайне страшило. – На земле после всего… этого… - она обвела рукой комнату, будто именно стены были виновны в произошедшем, - …обычно смотрят сериальчик или точат пиццу. У нас ни первого, ни второго. Поэтому давай во что-нибудь поиграем. Люцифер плотоядно ухмыльнулся:       – Давай. – Он выбросил окурок в окно и спрыгнул с подоконника, неумолимо на неё надвигаясь.       – Нет-нет, не так! – Взвизгнула Вики. – Иначе у меня отнимутся ноги и тебе придётся носить меня на рука-а-ах! – Парень подхватил, перекидывая через плечо. И теперь её задница аппетитно сияла прямо у его лица.       – Во что ты там собиралась поиграть, Непризнанная? – Он легонько куснул за ягодицу.       – В «Поставь меня на место, Люцифер»! – Рявкнула она ему меж пернатых лопаток. – Очень увлекательная игра. В которой надо завязывать со своей нездоровой молодецкой удалью и перестать пользоваться мускулами при каждом удобном случае.       – Здесь твоё место. Всё. Я выиграл. – Теперь мужчина облизал место укуса, вызывая приятную истому. – А поскольку… - он легонько подул на влажный след, - …твоя игра – хреновая, давай сыграем в мою. Три вопроса. На один – любой из них, - можно соврать. Если я угадаю, где ты гнала, Непризнанная, я целую тебя туда, куда мне захочется. – Потёрся щетиной о её бок. – Если угадаешь ты, то и целовать тебе.       – Рр-р-р! – Она подёргалась и попыталась пощекотать ему рёбра, но демон только подался навстречу её пальцам. – Это какие-то фиговые правила. Всё заканчивается поцелуями!       – Се ля ви. – Ещё бы, он же сам их только что придумал.       – Как ты убедителен. – Упустить шанс узнать что-нибудь о Принце Ада было бы ударом для её любопытства. – Валяй. Трави. Только придай мне вертикальное положение. Он только этого и ждал. Плюхнулся в кресло, перекидывая её обратно и сажая к себе на бёдра, лицом к лицу. Виктория глухо охнула, почувствовав, как разъехались её ноги и как точнёхонько примостилась промежность.       – Твой самый отвратительный поступок? – Люцифер сдвинулся, заставляя впечататься в него, и убрал одну руку с аппетитных булок. Правда лишь для того, чтобы положить на грудь и слегка сжать ярко-розовый сосок.       – Ты что, ждёшь каких-то откровений с кровью христианских младенцев? – Лицо Уокер было близко, а глаза смотрели прямо на него так, что он видел в них собственное отражение. – Мой самый отвратительный поступок – крикнуть своей матери «Я тебя ненавижу, ты опять пропускаешь мои танцы. Проваливай в свою больницу и больше не возвращайся».       – Что же тут плохого?       – И она не вернулась. – Вики пялилась прямо на мужчину, но, по сути своей, была сейчас не здесь, а в маленьком белом доме, в окне своей комнаты на втором этаже. Наблюдающая, как в машину садится женщина с золотыми волосами. Она смутно могла бы описать её лицо, но отлично помнила ощущения – это была самая любимая, самая главная женщина в той её маленькой жизни в маленьком белом доме. – Моя очередь. Демон кивнул. Он прекрасно понял, Непризнанная ответила правду. Хоть и не влезал в её воспоминания, не топчась там своим 45-м размером. А ещё он понял, что ни черта не знает, как реагировать на подобные откровения. Какой-нибудь уебан Дино наверняка нашёл бы хуеву тучу слов поддержки и запоздалых соболезнований, поднял настроение обещанием скорой встречи с Уокер-старшей и закрепил это всё нежными объятиями. Люцифер так не умел. Поэтому он сделал то, что у него априори получалось. Сжал её шикарные титьки и коснулся языком соска. «Мда, так себе из меня жилетка, Непризнанная…».       – Задавай свой вопрос.       – Есть то, что ты хотел бы изменить в прошлом? – Почувствовала, что от его прикосновений снова плывёт. И течёт.       – Дай-ка подумать. Я – молод, чертовски богат, дьявольски красив, у меня огромный хер и меня хотят все самые хорошенькие демоницы, ангелочки и даже… - он с силой прижал её голову к своей и заговорил в этот идиотский, чудовищно великолепный рот, - …одна Непризнанная с крохотным мозгом и увеличенной от рождения задницей. – Мужчина дёрнулся, приподнимая бёдра, и напомнил ей вставшим членом, кто тут «папочка». – Так что нет, не могу ничего придумать. Я – сама честность.       – Это от слова «честь» или от слова «чеснок»? – Виктория не растерялась и также горячо мявкнула ему в рот, одновременно облизывая их соприкасающиеся губы и наблюдая с последующим интересом развратного исследователя, как он опускает ресницы и тяжело, сбивчиво втягивает ноздрями воздух.       – Мой черёд, Непризнанная… - «Какая прекрасная игра… Надо ввести её в школьное расписание на постоянной основе и перекрутить тебя вверх ногами, чтобы ты уже дала мне тебя сожрать, а я заполнил твою тугую глотку…». – Сколько?       – Что сколько? – Она не поняла. А потом как поняла. – О не-е-ет! Ты серьёзно? Такая плебейская банальщина? И куда пропали твои вековые аристократические замашки демона свободных взглядов?       – Они спят. Отвечай. – Он что-то такое сделал с её шеей, от чего девица смогла лишь пискнуть от удовольствия.       – Хорошо, Люцифер. – Широко и лучезарно улыбнулась, беря себя в руки. – Ты у меня пятый. Юбилейный!       – Хм.       – «Хм, думал, будет больше»? Или «хм, какая ты – шмаромойка, дуй к нам во фракцию, устроим оргию с тройным проникновением»?       – Просто загадочное «хм». Вопрос?       – Погоди, мы ещё не обсудили, как сильно ты ревнуешь. – Она погладила его скулы, подбородок и начала водить пальчиком по татуировкам, которые, до сих пор сияя, создавали ложную иллюзию, будто смотрят в ответ. «Ты ёбнулась?.. Никак не ревную. Просто найду всех четырёх при случае и убью. Страшной, лютой смертью. Но ревновать не буду», - он не хотел даже думать, что всего лишь на мгновение рассуждал об этом всерьёз. И мысль почти не казалась ему началом конца.       – У тебя закончились вопросы? Тогда я выиграл, раз ты сливаешь сет.       – Стоп! – Она зажала ему рот ладонью и слегка поелозила по члену, чувствуя, как теперь он упирается ровно куда следовало. – Ты когда-нибудь влюблялся?       – Что? – Люций опешил. В очередной Дохулион-Ещё-Много-Ты-Это-Будешь-Делать-Со-Мной-Раз. Словно она никогда не перестанет поражать его своей человеческой, дурной прямолинейностью.       – Ну любовь… сердечки там, стрелы Амура, держаться за руки… всё такое. Я же не знаю, может у сатанинских принцев всё ушло в рост и в… - она опустила глаза вниз, - …диаметр.       – Видишь, ты сама на всё ответила. – «Что ты хочешь услышать?!.. Что? На хера это спрашивать… как будто в этом слове есть какой-то особый, невероятный, тайный смысл…». – Теперь я. – Он приподнял её бёдра и постепенно вдавился в нежное, разомлевшее и такое податливое тело. - О чём ты мечтала, Непризнанная, до того, как попала сюда? Соображать оказалось трудно. И туго. И Вики закусила губу, откидывая назад голову:       – О невероятной куче денег, прекрасном принце, трёх белокурых мальчуганах и огромной собаке по кличке Паштет на заднем дворе своего особняка. – Девушка поелозила бёдрами, чувствуя, как распирает плоть. – Устраивает?       – Нет, - сжал её щёки, притягивая к себе. – Врёшь. Потому что всё это – не твоя история. Не твоя сказочка. Она постаралась скрыть удивление: «Ты там что, мысли читаешь?..».       – Ну как же. Мы – девчонки – все одинаковые. И мечтаем только… - посмотрела в красивое, мужское лицо, замечая усмешку, и закатила глаза. – Хорошо. Мой последний вопрос: и о чём же я мечтаю? Люцифер двинул туловищем, задавая ритм:       – О страсти. Такой ошеломительной, охуенной, всепоглощающей страсти, в которой можно задохнуться. – Делая ещё одно движение, он шепнул ей в самое ухо. – О приключениях, где ты – не какая-то всратая пленница в высокой башне, что в надежде скидывает свои белокурые патлы вниз, а главная героиня, отъявленная мятежница, чарующая злодейка, ёбанная Алиса. – Он застонал ей в рот, позволяя своему языку сплетаться с её. – И самую чуточку – об опасности. Чтобы приятно сосало под ложечкой от предвкушения. Чтобы слегка припекало твою круглую жопу. Чтобы глаза у тебя горели также, как сегодня, на капище, с тесаком. – Старшекурсник уже не сбавлял скорости, вдалбливаясь снизу вверх. – И ровно по той же причине ты сейчас здесь. Голая. Отважная. Отвязная. И скачешь на мне. А не слюнявишь тощий хуй белокрылого пидора своими роскошными, блядскими губёхами. – Виктория глухо застонала. – Потому что тебе это нравится. Тебе нравится ходить по грани. Нравится, когда с тобой соперничают. Когда с тобой борются. Меняют тебя, а ты меняешь других. Когда тебя берут и когда ты забираешь. – «Тыдосмертиохуительная… слышишь?!..», - он же этого не произносил? – Потому что в глубине души, где-то настолько глубоко, что туда даже мой хер не достанет, ты знаешь, что только так чувствуешь, что живёшь. По-настоящему живёшь. А не прозябаешь. И тебе вдруг становится не насрать на то, где и с кем ты прямо сейчас, и кто разъёбывает твой свежий, сладкий пирожок. – Он почти не слышал себя, задыхаясь. Так ошеломительно задыхаясь от всего сказанного, что у него буквально кружилась голова. – И тебе не нужен Нью-Джерси, Непризнанная. Тебе нужен весь мир. Словно в подтверждение его слов она упала назад, распласталась крыльями по мужским коленям и дико, судорожно кончила, позволяя Люциферу сделать тоже самое следом. На мгновение показалось, что их слышала вся Школа. Что, конечно, было не так. «И я никогда не смогу выполнить условия нашего договора, даже если буду знать, как мне это сделать. Прости, Уокер, но пока ты хочешь всего и сразу, я хочу лишь тебя. И можешь быть моим Адом, моим ядом… Кем хочешь, но рядом. Потому что всё это обязательно неебически рухнет. Совсем скоро. За ближайшим горизонтом. По-другому просто не бывает… Но твою задницу я теперь буду спасать даже раньше, чем свою», - и Люцифер победно поцеловал её руку, которой она вцепилась ему повыше локтя. ***       Греясь в первых рассветных лучах, замок спал. И не слышал ни стонов, ни криков, ни отчаянно громких мыслей. Ровно до тех пор, пока на первом этаже кампуса не раздался жуткий вопль:       – Помогите! Её убили! Лору убили!