Завет

Они условились встретиться в главном зале. Поэтому, едва отгремели финальные свистки матча, Виктория сбежала со стадиона, догадываясь, что всех присутствующих сейчас задержат на торжественную речь. Порывисто шагала через территорию Школы и пыталась не думать, как она докатилась до такой жизни, что несётся трахаться по первому его зову, как будто нет ничего важнее и существеннее в этом мире, чем секс с Люцифером. Как будто всё, что её составляет, это его восхитительный член, забивающий хрупкое тело до самого мозга, и нет ничего лучше, твёрже и горячее. По началу она оправдывала себя удовольствием. Потом – выгодой: мол, не просто ему даёт, получая множественные оргазмы, но ещё и укрепляет их преступный союз. И чем он крепче, тем быстрее сдвинется с мёртвой точки исполнение договора. Но сейчас вдруг осознала, оправданий у неё нет. И она просто фантастически хотела его в себе, как будто демон – какая-то важнейшая часть Уокер, и без него она не сможет чувствовать себя полноценной. Что думал сам Люций по поводу их отношений и сношений, Вики предпочитала не брать в голову. Она брала в рот. И это было настолько прекрасно, настолько существенно, что когда он забивал её глотку, а вместе с ней и мозг одним собой, у неё появлялся щенячий восторг грядущего праздника, как в детстве в рождественский сочельник. К двадцати одному году девушка не считала себя в постели ни профессионалом, ни новичком, но спроси её кто сейчас, что там у неё раньше было – не смогла бы ответить и даже вспомнить. Словно контузило. Словно до него она вообще являлась девственницей. Словно попадались не парни, а какие-то пиратские копии с некачественным дубляжом. И в голове не укладывалось, как Люцифер может вот так вот смотреть прямо в её глаза, непосредственно в процессе, долбя её до жалобных, молящих всхлипов и заставляя умирать от этого взгляда. Как будто видит там, в её затянутых пеленой зрачках, что-то такое – роскошное, бесстыдное, невинное, - что не видят другие. Как будто вдруг оказался тем единственным, кто способен вынуть всё уокерское нутро, буквально выворачивая своим членом наизнанку, и так прямолинейно говорить, что он о ней думает, что она внезапно начинает чувствовать себя кем-то гораздо большим, чем унесённой из Канзаса Дороти. Всегда ведь была уверена, что секс без эмоций гроша ломанного не стоит. Честная, хорошая милашка-давалка: сначала влюбиться, потом трахаться. У которой вся правильная логика вдруг даёт сбой. Летит ко всем чертям. К одному конкретному чёрту. Который имеет её так, что она имя своё забывает, готовая молиться хоть Сатане, хоть Шепфе, лишь бы его руки на её теле никогда никуда не исчезли. Во имя Отца, и Сына, и… его чокнутых поцелуев. Виктория замерла у самого входа в здание, осенённая догадкой: «Не было никакого искушения тогда, в библиотеке. Ведь так, Люцифер? Просто был ты в моём рту, и этого оказалось достаточно, чтобы рухнуть с пьедестала правильных девочек прямо на колени и позволять вдалбливать в свою глотку твой, меняющий мою реальность, язык…». Вдруг осознаёт, что не такая уж она и смелая, как он говорит о ней в этих сдержанных, редких, но таких хлёстких откровениях. Голосом, лишённым намёка на сочувствие. Словами, не имеющими ничего общего к комплиментам. «Ёбанная… тобой Алиса. Которой на всех посрать. Потому что единственное, чего я действительно по-настоящему хочу, это проснуться ото сна, что заставляет меня себе изменять. Но, быть может, тебя в сухом остатке порадует, что ты был лучшей частью этого наваждения?..». Студентка зашла в пустующий главный зал и осмотрелась: в руках у многочисленных статуй коптели лампы, бросая на неё множество бликов и придавая чертам лица хищную жёсткость. Впрочем, одиночество продлилось не долго. На пороге замаячила тень. – Я тут, - бросила Вики, силясь рассмотреть вошедшего. Скрытая полумраком фигура приближалась, и её вдруг пробрало неподдельной дрожью – это был не Люцифер. – Кто там? Силуэт замер, словно раздумывая, а потом сделал шаг в круг света, позволяя себя увидеть. И этого было достаточно, чтобы Уокер дёрнулась, словно её толкнул кто-то большой и невероятный. И стиснула руки, не понимая, куда их деть. Человека, который сейчас стоял перед ней, она не видела шестнадцать с половиной лет, но узнала мгновенно. Смутно помня лицо, фигуру и даже золото волос, Виктория ощущала нечто большее – густеющую в жилах кровь, как в тот день, когда в их двери постучались два копа и, не смотря в глаза её отцу, сминая в пальцах фуражки, сообщили, что Ребекка больше никогда не вернётся с работы. – Здравствуй, дочь. – Будто развенчивая миф о своей смерти, произнесло «привидение» её матери. – Я ждала нашей встречи. И неуклюже, забыв, как это делается, женщина обняла замершую студентку. – Ты – настоящая? – У последней не нашлось ни слов «привет», ни сил добавить в эту странную ситуацию налёт трепетного флёра. – Даже живее, чем была. – Ребекка улыбнулась тонкой, прохладной улыбкой и взяла девушку под руку, ведя по залу. Последняя не сопротивлялась. – У меня столько вопросов к тебе… - Она не смотрела на Вики, чеканя слова, как будто выступает с трибуны на многомиллионную аудиторию. – И однажды мы обязательно их все обсудим. Впереди у нас целая вечность. – В день твоей гибели… – дочь словно не слышала её, всматриваясь в такой знакомый, незнакомый профиль, - …я сказала тебе, чтобы ты никогда не возвращалась. – Забудь. – Уокер-старшая развернула девчонку к себе лицом и прижала свои ладони к её щекам. – В конце концов всё сложилось не так уж и плохо. – Такой простой материнский жест. Но в её исполнении от него за много миль разило морозным воздухом. – И мне ужасно жаль, что ты толком не пожила на земле, милая! Виктория всматривалась в глаза женщины, силясь найти там искреннее сочувствие, но тщетно: человек, стоящий перед ней, носил обличье Ребекки, но внутри уже давно был кем-то ещё, какой-то неизвестной химерой. – Ты не понимаешь. – Девушка сделала шаг назад, освобождаясь от чужих, холодных ладоней. – Не проходило и дня, чтобы я не вспоминала те свои слова обиженного ребёнка. – Она всё смотрела на мать, пытаясь заметить хоть что-то, что реабилитирует былое ощущение близости. И не в силах добавить «Лучше бы ты не возвращалась». – Прекрати. – Ребекка дёрнула подбородком, будто всё поняла, и ей вдруг стало больно. – Я – не идиотка, чтобы таить злость на свою пятилетнюю дочь. Лучше расскажи, как ты тут. – Странно. – И весь этот их диалог тоже странный. А ещё Вики ловит себя на ужасной мысли – она успела смириться с гибелью матери, и в глубине души ей совсем не хотелось ни этой встречи, ни этих пронзительных, стальных, так похожих на её собственные глаз. – Понимаю. – Женщина снова сжала её руку. Сильно, крепко, до болезненной тесноты. – Первые полгода я была совсем потерянной. А потом… - уголок её губ хищно приподнялся вверх, - …появились друзья и стало как-то полегче. Так что привыкнешь. Со временем все привыкают к неизбежному. А я, - голос Ребекки внезапно дрогнул, - сделаю всё, чтобы мы с тобой больше не расстались, милая. И чтобы ты была счастлива. – Хочешь, чтобы я была счастлива, отправь меня назад, к отцу. – Вырвалось раньше, чем Виктория успела это обдумать. – Боюсь, это не в моих силах. – Мать с недоумением воззрилась на дочь. – А даже имей я такую возможность, зачем тебе жизнь, где все мрут скоротечно, тускло и так бесславно? – Значит так ты помнишь нашу жизнь? – Щёки Уокер-младшей покраснели. – Как тусклую и бесславную? Никаких чаепитий с Богом и модного гардероба из шитых золотом мантий? Всего лишь медсестра в Принстон Плейнсборо, которая выносит утки за умирающими? – Дерзкая. В меня. – Ребекка нахмурилась, то ли гневаясь, то ли проявляя нежданное уважение. – Я знаю, что ты злишься, и знаю, что ты думаешь. Почему я не являлась в другом обличье? Почему не стала твоей подружкой? Почему ни разу не сделала того, что полагается делать матерям? – Девушка хотела возразить, но мать поднесла ладонь к её рту, пресекая любые попытки. – Я не знаю, как ты росла, но знаю, какой ты выросла. Плоть от плоти. Кровь от крови. Яблочко от яблоньки. До каждой своей клеточки моя. И, так же как и мне, тебе плевать на любые правила кроме своих собственных. А значит сейчас ты лихорадочно прокручиваешь в голове, как же я посмела бросить вас с отцом, имея все эти бессмертные возможности. Скажешь нет? – В десяточку. – Виктория скорбно поджала губы. – Ответ прост, дочь моя. Я буквально задыхалась от всепоглощающей любви к ребёнку, у которого меня забрали. И каждый лишний взгляд в твою сторону, каждая мимолётная встреча, когда я – ещё зелёная непризнанная, - неслась в направлении нашего дома после задания, доставляли мне такую невыносимую боль, что я приняла решение – я не должна следить за тобой. – Лёд в её голосе дрогнул. Вики это слышала. – Не должна постоянно подглядывать за тем, как ты взрослеешь. Как идёшь в школу, как впервые влюбляешься в соседского мальчишку… – Это был сын священника. – Или даже так. – Она не слушала её. Она слушала себя. Словно сейчас Ребекке чертовски необходимо оправдаться перед самой собой. – Не должна умирать снова и снова, наблюдая за девочкой, которая превращается в прекрасную молодую женщину в мире, где меня больше нет. – Мать коснулась её волос, убирая их с лица. – И это было моим личным выбором. Моим наказанием. Моей силой. Тем, что дарило мне так много гнева, что на его энергии я не то что к Шепфе на приём… я до Плутона могла добраться. Всё это было только из-за тебя. Ради тебя. Виктория тихо взирала на по-прежнему красивые черты лица и ничего не могла поделать с тем комком жара в груди, который нарастал с катастрофической скоростью. Маленькая пятилетняя девочка где-то глубоко внутри отчаянно выла, требуя безоговорочно верить. – Я скучала. – Сухо, скупо. А потом внезапно добавила. – Мама… И, словно забыв о том, что лицо необходимо сохранять всегда, женщина порывисто прижала дочь к себе, с лёгким отчаянием целуя в макушку. – Моё дитя. Только моё. Моя непобедимая пиратка! Вспыхнув, маленькая внутренняя девочка всё же прорвалась. Вместе со всем своим жаром обид и давней, незаживающей потерей. Выпрыгнула, как чёртик из табакерки, при звуках магического заклинания из детства, где красивая золотоволосая Кто-то называл её «непобедимой пираткой» перед сном, гладя по волосам тёплыми, смертными руками. Сглотнула, задрожала. Скомкала все доводы, почему не надо рыдать, и кинула их в лицо. И Уокер-младшая разревелась. *** – Кроули превзошёл сам себя. – Шепнул всей команде Ади. – Я думал, что тоскливее его речи в минувшем году уже ничего не может быть. Но наш маленький серафим снова сотворил невозможное! Воистину невероятно величие приближённых к Шепфе. Они способны убить без меча и стрел одной лишь смертной… - он преувеличенно зевнул до скрипа челюстей, - …скуу-у-у-кой. Демоны шутку оценили. Вокруг Люцифера, уже сжимающего в руках заслуженный Кубок, раздалось одобрительное гыгыканье. – Во сколько в поезде? – Кто-то хлопнул его по плечу. – Понятия не имею. – Адский наследник даже не взглянул в сторону вопрошавшего. Передал награду Ости и, не тратя времени на раздевалку, душ и кровь на лице от заживающих ран, усвистал в быстро сменяемый прохладной ночью закат, чувствуя себя без Уокер, как кит на суше. – Куда это он? – К уху демоницы наклонился Бальтазар. Ей послышалось или в его голосе звучали ироничные нотки? – Скоро вернётся. – Она сохраняла невозмутимость. – Уверена, красотка? – Демон с очарованием херувима тряхнул своими кудрями. – А то ходят слухи, что главная фаворитка умерла. И да здравствует новая фаворитка Его Высочества! – Не понимаю, о чём ты. – Отрицание – ужасная тактика. Ости её ненавидела. Но придумать что-то иное не было ни единой возможности. – Помоложе… да понепризнаннее… - Парень горячо зашептал, - так что если мёрзнешь в одиночестве, то… – Только в твоих мечтах, сопляк. – И она развернулась и пошла в раздевалку, чувствуя, как под ногами горит земля. От её собственной ненависти. *** Вики откинулась на ступеньках и заливисто рассмеялась. То ли от того, что разговаривает с матерью так, словно не было этих шестнадцати лет, и та всё ещё мажет ей сэндвич арахисовым маслом на голубой кухне с весёлыми занавесками, то ли от абсурдности ситуации: огромный, пугающий своим величием главный зал, две поразительно похожие женщины, и у каждой по паре – офигеть, не встать! – крыльев за спиной. – И что ты сделала? – Ударила её, конечно же. – Глаза Виктории сверкнули. – После этого ни одна стерва не смела называть меня в школе «дочкой мёртвой медсестрички». – Моя порода. – Губы Ребекки растянулись в улыбке. – Вместе мы с тобой многого добьёмся. – О чём ты? – Девушка недоумённо посмотрела на мать. – О твоей будущей блистательной карьере серафима. Вики закатила глаза. Говорить ей о своих грандиозно-преступных планах она и близко не хотела. Ледяная стена между родственницами едва дала трещину, а не канула в небытие. – Боюсь, я тебя разочарую. – Она уставилась на носки своих сандалий. – Слабее меня студента не сыскать. Женщина прыснула: – И когда это, Скифа и Церцея, могло нам помешать?! – Она погладила её по лицу снисходительным жестом. – Энергии во мне кот наплакал. А магией я так и не овладела. Но есть много других способов достигнуть высот в этом измерении. – Я не понимаю… – Нужные знакомства. Нужные связи. Нужные мужчины. – Стоп. – Уокер-младшая села ровно, как на экзамене. – Не хочу этого знать. – Тебе этого всего не потребуется. – Ребекка равнодушно пожала плечами. – Я уже прошла этот путь, чтобы ты его не повторяла. – Она прищурила глаза и уставилась на дочь. – Я – твои нужные связи. Я – твои нужные знакомства. Я – твоя мать. – Спасибо, что напомнила. – Виктория и сама не заметила, что отодвинулась от неё. – А то сейчас тут выступала какая-то проститу… А-АЙ! – Не смей! – Пощёчина оказалась обжигающе горячей, и из глаз брызнули слёзы. Голос женщины стал похож на змеиное шипение. – Не смей разговаривать со мной в таких выражениях. Пора взрослеть! – Она вдруг встала, возвышаясь над Вики. – Думаешь, раз попала на Небеса, то тут всё будет честно, чисто, справедливо и как в голливудских фильмах со счастливым концом? Выброси эту чушь из головы. Это гадюшник похуже земли – вот куда ты угодила! – Ребекка облокотилась на статую Афины, сливаясь с богиней войны в одно целое. – И чем быстрее начнёшь думать шире своих подростковых умозаключений, тем проще тебе будет освоиться. – Она всплеснула руками. – В конце концов, ты же заявилась на всё готовое, деточка. Бери – не хочу. Мама поможет. – Ещё раз меня ударишь… - дочь хрипло выдохнула, - …ударю в ответ. Она ожидала, что родительница разозлится, но та вдруг саркастично расхохоталась, напоминая своим смехом стаю крикливых ворон: – Давай проясним. Я была совсем одна. У меня отняли всё, что мне было дорого. Отношение ко мне, как к непризнанной, было как к существу второго сорта. А то, что я – женщина, делало меня полностью беззащитной. Потому что этот мир ни чем не отличается от нашего, Виктория. – Ребекка прожигала глазами. – Даже не так. В закостенелости своих взглядов он гораздо хуже нашего! Мир сильных мужчин. Где нет места таким, как мы с тобой. Не было. До меня. Первого и единственного серафима-женщины. Непризнанной. Представляешь, сколько всего мне пришлось преломить в себе и в окружающих ради этого? – Она сжала кулаки. – Можешь не осознавать, какими путями прокладывался этот маршрут, но, б у д ь д о б р а, цени, что тебе не придётся этого делать. – Вау! – Уокер-младшая подскочила, теперь взирая на мать с пары ступенек выше. – Впервые вижу, чтобы так гордились беспорядочными половыми связями или что там у тебя было? Счётчик входящих не сломался? – Замолчи, ребёнок. – Женщина вдруг посмотрела с лёгкой грустью. – Это был вопрос выживания. – Ты сделала девять ошибок в слове «карьеризм»! – Считаешь, мне стоило прозябать на дальних берегах Империи, лелея остатки воспоминаний о жизни с вами, просто чтобы ты могла гордиться своей добродетельной матерью? – Она усмехнулась, складывая руки на груди, чем невероятно напомнила Люцифера. Кстати, где он? – Бросить на твой детский алтарь моего обожествления не только свою жизнь, но и смерть? – И вот мы подкрались к главному. – Школьница почти кричала, чувствуя, как горит её лицо. – На одной чаше весов твоё тоскливое земное бытие, на другой – могущественное величие бессмертной. Просто признай, эта новая реальность настолько захватила тебя, что последние – о ком ты думала, были твои муж и дочь, м а м а! – Сделала такой выразительный акцент, что мамканье прозвучало истинным оскорблением. Но их нагло перебили. – Непризнанная, раздвигай… - демон распахнул двери зала ногой, даже не стараясь скрыть своей заинтересованности, и замер на пороге. Удушающе красивый в спортивной форме, он открыл и закрыл губы, увидев говоривших, но потом всё же закончил мысль, - …раздвигай свой рот потише, тебя слышно из коридоров. – Здравствуй, Люцифер. – На лице матери Вики увидела такую острую ухмылку, что ей можно было кромсать стекло. – И выйди за порог. Я хочу говорить со своей дочерью, а не с сыном Сатаны. Девушка явственно ощутила — он думал возразить, но в последний момент шагнул обратно, впрочем, не закрывая двери и прислонившись к косяку с видом «Хрен вы меня отсюда сдвинете». – Мы закончили. – Уокер-младшая пошла вниз по ступенькам, но материнские пальцы жёстко вцепились ей в локоть. – Почему он вокруг тебя крутится? – Произнесла негромко, поглядывая то на дочь, то на мужчину в дверном проёме. Люций показательно рассматривал свои ногти на руках, будто не видел в жизни ничего более захватывающего. – Ты нашла друзей через полгода. Я немного ускорилась. – Девушка попыталась вырвать руку, но хватка оказалась по-бульдожьи крепкой. Ребекка в очередной раз перевела взгляд с одного студента на другого, затем странно взглянула в глаза Виктории и вдруг разразилась громким, заливистым хохотом: – Да это просто какой-то чёртов рок! – Она тяжело отдышалась, придавая голосу привычные нотки. – И ты туда же? Вот уж правда от осинки не родятся апельсинки. – Женщина резко дёрнула дочь к себе и тихо заговорила в пылающие уши. – Уже даёшь ему всё, что он хочет? Горжусь. Перещеголяла мать. Сам адский выблядок в постели моей кровиночки. Только учти, - пальцы больно впиваются в кожу, - срок Люциферовых шлюшек не долог, клеймо – навсегда. Не будешь умнее, не научишься мыслить широко и по-государственному, я тебя не спасу. – И она, наконец, разжала ладонь. – Можешь идти. К нему. – Уж лучше я пойду к нему, чем останусь с тобой. – Вики понятия не имела, как эта женщина могла всё так быстро осознать. Прочитала ли воспоминания, или то была куда более древняя, первородная «магия», не позволяющая скрыть от человека, с которым ты был связан ещё в пору, когда сам весил не больше фасолины, что-то настолько значительное. Поэтому сделала единственно возможное – позорно сбежала, быстро топая к выходу. – Ты – не дура, непобедимая пиратка. И запомнишь наш разговор. – Ребекка крикнула это в спину. – Увидимся. – И добавила чуть тише, - совсем скоро мы увидимся снова. *** Когда Непризнанная сама притащила его в свою спальню, скупо информировав, что Мими не стоит ждать до утра, Люцифер уже знал, что она в такой грёбанной прострации, что он до сих пор чувствует её лихорадочный пульс от ладони на своём запястье. Стояла в центре комнаты, уставившись в окно: фантастически потерянная, надломленная, разбитая. И он подумал, что из Уокер как будто вытащили тот несгибаемый стержень, который всегда делал её самодостаточной личностью в его глазах. И член этот стержень точно не заменит. – Что случилось? – Скрестил руки, словно ощущая, что с появлением этой кошмарной женщины сюжет их общей истории начнёт рассыпаться в прах. Будто всё то хорошее, что серафим Ребекка могла произвести, она произвела на земле, родив дочь. И, исчерпав на этом лимит, перешла к разрушениям, обращая в тлен то, к чему прикасалась. Виктория молчала. Лишь тяжело и глубоко дышала, от чего крылья за спиной слегка подрагивали. «Непризнанная, какого хера?! Где ты? Куда тебя дели из твоего… моего тела?.. Ты пугаешь меня… Ты, блять, до чёртиков меня пугаешь, потому что я не знаю, что в таких случаях надо говорить, делать и с какой интенсивностью тебя следует гладить по твоей пустой башке, чтобы изгнать оттуда мысли о проблемных предках…», - и тут, внезапно, так чётко представил, что хотел бы услышать сам, миллионы раз находясь на её месте, что просто подошёл сзади и, обвивая напряжёнными руками, прижал к себе. Чувствуя, как она шумно сглатывает. Как немного теплеет. Как откидывает голову на его плечо. И позволяет себе дать слабину. – Я не говорил, что я – просто охуенный специалист по конфликтам отцов и детей? – Люций старается держать ироничную марку, но ему так чертовски тревожно, что он ловит себя на мысли, что над ними уже завис чей-то Дамоклов меч, который вот-вот непременно наебнётся, снося головы. – Сначала я ненавидела её, - тихо начала Вики. – За то, что посмела умереть, оставив меня без себя. На службе в церкви залезла под гроб и стала пинать дно ногами с криками «Вставай! Просыпайся немедленно!». – Её ладони легли на его руки, сцепленные на девичьей талии. – Потом не проронила ни единой слезинки на кладбище. Представляешь, Люцифер?! Какая я ужасная Уокер. Мать откинулась, а мне лишь бы пятками сучить, да стоять с покер фейсом! – Она повернула голову и подняла её, устремляя на него свои болезненно шальные блюдца. – Ни одной грёбанной слезинки. Когда отца буквально скрючивало от потери, я говорила соседским девчонкам, что мать просто спит. Ходила по дому и разговаривала с ней, вновь и вновь доводя папу до тихих истерик в подушку, когда, как он считал, я его не слышу. – Демон был не в силах не смотреть в её глаза – абсолютно сухие и убийственно пустые. – Шли годы, и гнев сменился принятием. Отец подарил мне щенка, а он возьми и сдохни. – Непризнанная как-то тухло рассмеялась, совсем не напоминания нестройный хор гиен, и он ещё сильнее сжал свои пальцы, чувствуя, как она теснее прижимается к нему. Стараясь выжать из неё хоть что-то привычное. – Тогда-то я и поняла, что вокруг меня все умирают. Смотрела на пса, а по факту оплакивала мать. Наконец-то. Спустя целых четыре года. Я это сделала. Похоронив Ребекку вместе с лабрадором. – Её ногти впились в его кожу. Во взгляде промелькнул лихорадочный огонёк. – А теперь она здесь. Живая. И даже в меру упитанная. Ни разу за все шестнадцать лет не посетившая меня ни во сне, ни наяву. Стоит и отчитывает так, словно я принесла ей в подоле внуков со студенческой вечеринки прямиком на Лейкхерст-стрит. – Царапает до крови, явно не замечая этого. – И всё, что я чувствую… всё, о чём могу думать… что уж лучше бы она просто умерла, чтобы больше никогда не появляться. Я – кошмарная дочь? Меня надо презирать? «Да, Непризнанная. Ты – полный отстой. А эта мерзейшая женщина – конченная мать, которая, наверняка, недостойна ей называться, если бы мне было, с чем сравнивать. Так что добро пожаловать в общество плохих детей и отвратных предков. Готов оформить тебе членство вне очереди до пролежней на твоей такой нежной спине, лишь бы ты снова стала собой… Иначе меня сейчас стошнит от самой пиздецовой в жизни паники собственными внутренностями на подол этого твоего такого невинного, блядского платья…». – Ты хочешь правды или утешения? – Люцифер разворачивает её к себе. – Первое тебе не понравится, второе у меня не получится. – Поднимает руки и запускает их в её волосы, заставляя запрокинуть лицо, буквально сверля её глаза и приоткрытые губы сверху вниз. – Дочь из тебя никакая. Потому что и матери у тебя не было. И эти ваши жалкие смертные сроки в пять-десять-пятнадцать лет даже звучат как насмешка от Шепфы, который ставит над человечеством опыты. Мучает болезнями, пытает утратами, а вы все на земле будто с ума посходили, продолжая верить в него и его хвалённую справедливость, как мазохисты. – Демон наклоняется так близко, что вот он – её тугой, тёмный, распахнутый рот, – отчуждённый, но всё ещё его. Пока что его… - И ты выбрала отвратительного консультанта по отношениям с матерью. Потому что в глубине души знаешь… - его губы касаются её губ, а ладони горят от её кожи, - …тебе не нужны ни мои советы, ни моё сочувствие. А всё, что тебе нужно, у тебя уже есть. И ты – самая законченная, завершённая личность, которую я встречал. Слабоумная, отважная и ебать какая целостная. – Руки переползают на платье, чтобы с силой дёрнуть вниз, потому что он хочет драть её, а не хреновы застёжки. – И я бы рад презирать тебя как раньше… - но придётся презирать себя за всё то, что из него сейчас вылетает, - …но уже не смогу этого сделать, даже если захочу. Потому что ты появилась и растревожила наше сонное царство, заставляя всех вокруг тебя испытывать эмоции. Прыгая тут со своими волосами, пачкая всё своей смертной слюной, топчась босыми ногами по нашей вечности. Полностью поглощая свет, будто важнее тебя на этом поле нет ни единой фигуры. – Платье давно в ногах. Туда же отправляются его форма и их нижнее бельё. – И как тебя можно презирать после всего того, что ты… - «со мной», - сотворила? Недоразумение, а не баба, которое поставило на уши… - И он не договорил. Больше не мог. Утонул где-то в сером омуте, вбиваясь в губы. Отчаянно боясь ляпнуть лишнее. Не желая даже мысленно озвучить то, что почти готово пролиться прямо ей в рот. Уокер нынче по особому горячая. Как в бреду. В лихорадке. Обхватывает его руками за шею и позволяет уронить себя на кровать, с силой впечатываясь пылающим телом в матрас. Выгибается, раздвигая ноги, и так плотно обхватывает его бёдра, что Люцифер уже не может думать ни о позах, ни о прелюдиях. Проводит пальцами между её половых губ, размазывая клейкий, липкий как майский мёд сок и вгоняет член, едва ли заботясь о том, больно ей там сейчас или терпимо. Забивает рот языком, придушивая крик, и чувствует, как она кусает его до крови. А потом что-то такое шепчет, от чего по его спине и крыльям расходится парад мурашек. «Повтори?!», - молча всматривается в серые зенки и делает то, что всегда умел – трахает девицу с такой силой, что на этот раз кровать не просто скрипит от бешеной амплитуды, она трещит. – Я нужна тебе? – Уокер будто слышит его мысли и повторяет сказанное. А он думает лишь о том, чтобы она заткнулась. Чтобы её божественный, пропитанный его ртом язык вырвали с корнем, после чего она никогда не сможет такое спрашивать. И тут же молится уже кому угодно, лишь бы ещё раз услышать этот вопрос из её уст. – Я нужна тебе, Люцифер? «До охуения. Ты нужна мне настолько, что впору бы умереть… Утопиться в твоей смазке… во всей этой влаге, сочащейся по моим яйцам. Вскрыться в твоём запахе, втравленном мне под кожу. Всё зашло охуеть как далеко… Нам не выбраться. Мне не выбраться из тебя, Непризнанная!». Он не отвечает. Растягивает её тугую дырку собой до жалобных всхлипов из полнокровных девичьих губ. Буквально насилует каждый сантиметр её плоти, заставляет стягиваться в узел удовольствия. Неотрывно смотрит в серые глаза, прижавшись влажным лбом к её – такому же распалённому и мокрому. Впечатывается пальцами в кожу её совершенного лица, сжимает подбородок, гладит тонкую шею, сдавливает её. «Больше любых слов, долбанутая… больше самых приятных ответов. Или считаешь, я всех ебу так, как тебя?.. Думаешь, мне обычно в края интересно смотреть в чьи-то зенки и изгибающиеся в стонах рты? Нет, Уокер, блять. Всё это между тобой… мной… нами так до хуя необычно… так чокнуто и так ненормально… что ни за что не поверил бы в это, не окажись я – главным безумцем в твоей узкой пизде…». Разводит её голени ещё шире, слыша, как прекрасно, лучше любых в мире звуков, она хлюпает, натянутая на его хер. Приподнимается на руках и с утроенной энергией начинает вбивать свои бёдра между её ног. И Виктория почти плачет — рвано, гортанно ловя ртом воздух, потому что всё это так грязно и так чудесно, что она просто умрёт, если его из неё сейчас кто-то вырвет. – Пожалуйста, не останавливайся! – Почти бредит ему в рот скользким, горячим движением своего языка. – Пожалуйста… прошу тебя… ещё… - подаётся на встречу плоским животом, как сломанная Барби раздвигается до предела. До беспредела в его ответном взгляде. - Так хорошо… так невыносимо хорошо с тобой… Люцифер, пожалуйста… н е о с т а н а в л и в а й с я. – Она всхлипывает раз-другой, пока слёзы сами не начинают течь по щекам, словно его член выбивает и изгоняет из неё все эти переживания. Будто именно сейчас нужно прощально оплакать те обиды, ту маленькую девочку и все те приключения, что с ней происходят. И это провал. Он понимает, что весь он кончился. Что его больше нет. Не выжил от приёма Уокер внутрь. И в нём лишь она одна. Сжимает волосы на макушке Вики и не соображает, что несёт: – Я бы не смог остановиться, даже если бы ты меня об этом умоляла. – Жадно сцеловывает со скул солёные дорожки, проводит языком по гладкой коже. – Не хочу видеть, как ты плачешь, Непризнанная. – Так тяжело дышит ей во влекущий рот, что, кажется, вот-вот задохнётся. – Ты такая оригинальная. Пиздец, какая! Ненормальная, сумасшедшая, тупая и… моя. Рыдаешь тут, когда я имею тебя, как будто это смысл всей жизни. – Он вдруг понимает, что уже не может замолчать. – Задаёшь стрёмные вопросы с этим своим дебильным бесстрашием. – Пальцы ещё крепче сжимают её кудри, а другая рука мучает острые, набухшие соски – касаясь, щипая, поглаживая. – Охуеть какая утомительная в своих смертных пиздостраданиях. Со всеми этими мамочками, папочками, кровными договорами и не желанием признавать очевидное. – Люцифер знает, что ещё миллионы миллионов лет будет жалеть обо всём сказанном, но справиться с собой уже не в состоянии. Прощай, контроль, тебе настала пизда. Прекрасная, непризнанная пизда. – Меня. – Что? – Очуметь какой удивлённый взгляд. Огромные, распахнутые, влажные зенки. – «Что?», – он почти готов кончить, оставляя отметины на стенках её пульсирующего влагалища. Но вместо этого передразнивает смешной, нелепый тон. – Меня, идиотка. Бля, какая же ты – глупая, ебанутая в края дура. – Двигается в ней со скоростью грёбанного блендера, заставляя неистово содрогаться. – Я, Уокер. Я! Трахающий тебя по десять раз на дню и ждущий встречи, как манны небесной. Когда ты просто мечтаешь решить все свои проблемы и думаешь, видимо, что ебёшься с самым крутым студентом в этой Школе, потому что ну как можно перед тобой устоять! – Люцифер с силой разводит её щиколотки в стороны, прижимая их к её плечам и засасывает девичьи губы в свой рот, потому что больше не осталось ни одного, сдерживающего его фактора. Не осталось ничего, что бы остановило его от того феерического падения, которое он, со скоростью горящей кометы, совершил за три месяца, очутившись между её ног. Куда угодил прямиком со своего пьедестала. – Везде тут ходишь. И считаешь, что нет ничего важнее того, что ты испытываешь. Непризнанная. Которая отказывается. Признавать. Что она сдохла. — С каждым его словом, она всё больше раскрывает пухлый рот и глубоко, нервозно стонет. — Которая точно знает, что уже совсем скоро она в кои-то веке всё сделает правильно, очутится в своей смертной, провинциальной жизни и найдёт какого-нибудь правильного лоха, который будет лизать её задницу, пока она успешно забывает всё, что было. – А мою задницу… - девушка рвано глотает воздух, - …можешь лизать только ты? «Ненавижутебя… Блякакжеятебяненавижу… Да! Дадада! Только я, Непризнанная. Только я могу лизать тебя всю с головы до пяток, и будь ты проклята уже наконец. И я – вместе с тобой. Потому что без тебя мне пиздец. Всё. Всё кончено. Всё со мной понятно. Прекрати! Перестань это спрашивать! Ятакбольшенемогу… Уокер! Я кажется тебя… Какойжеэтопиздец… Это конец, Уокер… Это полный, ебаный финиш с твоим запахом, пропитавшим меня полностью…». – Ты просто безответственная шлюха, не желающая взваливать свои дела на свои же плечи. – Он поднимает голову, с усилием отрываясь от её шеи, и смотрит прямо в глаза. – Куда хуже всех, кто был подо мной раньше. Они хотя бы не лгали, что хотят меня, потому что я чертовски им нравлюсь. А ты – конченная и лживая. Перекладываешь свои проблемы на других, так легко швыряешься собой, вечными клятвами, дьявольскими сделками, лишь бы кто-то большой и сильный пришёл и сделал всё за хрупкую и нежную Непризнанную. – И он вдруг чувствует, как она боится. Но не его. А того, что он может оказаться прав. – И дала бы ты любой смазливой роже, окажись он на моём месте. Вот и всё, Уокер. Вот и всё. – Нет. – Громкое и такое отчётливое. – Расскажи это своей мамочке после того, как кончишь, - и он вдалбливается в неё до самого основания, заставляя кричать. – Нет, Люцифер! – Уокер хватает его за лицо и заставляет смотреть на себя. – Как у тебя всё просто. Оскорбил девушку. Трахнул девушку. Признался в том, что неравнодушен к девушке… – Мне насрать на те… – Ага, как же! Завали, сын Сатаны! – Она выгибается, сжимаясь настолько, что его глаза непроизвольно закатываются. – Я устала от твоих бесконечных оскорблений. От твоих «тупая», «идиотка» и «Непризнанная». От всего того гонева, которое ты говоришь и, особенно, от того, что не договариваешь. Устала от того, что вокруг меня нет ни одного близкого человека, которому можно доверять. И, в особенности, я устала от того, как старательно ты чмыришь моё земное бытие, словно оно – квинтэссенция зла, и ничего хуже тебе видеть не доводилось. – Хватает его за загривок дёрганым, но таким не девичьим жестом. – Раз моя жизнь, в которую я верю, такая плохая, то почему ты тут? На мне? Во мне? Так плотно, так жёстко, так сладко натягиваешь меня и буквально горишь от всех этих слов между нами? Поче…ему… - он намеренно делает ей больно, засовывая пальцы в рот и заставляя вырываться, - …хочешь меня, а не одну из миллиона тех, кто был бы счастлив дать тебе всё, что угодно?! «Потому что я свихнулся. Ясдвинулсянатебе… не смей пытаться со мной прощаться и убегать, кретинка. Не смей, слышишь! Я не могу позволить этому кончиться… доохуениямояуокер… скажи мне… Скажи хоть что-нибудь обычное! Пиздани какую-нибудь очередную тупость… Пусть всё будет как раньше, Уокер. Уокеруокеруокеруокер, бля… ёбанное заклинание… ёбанная ты… я пропал! Только погляди, как низко я пал… ниже самых тёмных кругов Ада… ниже пустоты… ниже твоих ног… потому что яужетебяумоляю». – Потому что. – Он чеканит каждое слово, утопая в ней и в её оглушающих объятьях. – Они. Не ты. И этого достаточно охереть с каким запасом. Для её крика. Для его глухого стона. Для всех ответов на вопросы. Для того, чтобы они снова вместе кончили. *** Ребекка была недовольна дочерью. Во-первых, Люциферу никогда не светил трон в Аду. И это, пожалуй, знали все, кроме непосредственного наследника. А, во-вторых, её кровь и плоть смотрела на дьявольского выблядка тем особым взглядом, который ни с чем невозможно спутать: она была по уши влюблена в грёбанного мачо, сама не осознавая этого. Уж кто-кто, а Уокер-старшая отлично знала всю симптоматику: лихорадочный блеск, судорожно сжатые пальцы, словно не знаешь, куда их деть, когда он не рядом, и влажные, блестящие, приоткрытые губы, стоит ему едва замаячить на горизонте. Её наследница скорее всего и сама не понимала, какое сильное это чувство, притягивающее её к демону, но это был вопрос времени. – Что имеем – не ценим, потерявши – плачем. – Хмыкнула мать, глядя на многочисленные награды на школьной стене почёта. После беседы с дочерью она так и не нашла в себе силы покинуть Школу, прогуливаясь по коридорам, пока не упёрлась в местный музей былых заслуг. И стала с нетерпением рассматривать всё то, что когда-то составляло огромную часть её жизни. Лучшей жизни во всех измерениях. – Здравствуй, Ребекка. – Глупо было бы утверждать, что она не ждала услышать этот голос. Заметила его ещё на трибунах. Впрочем, как и всегда, опоздавшего и сидящего где-то на задворках самого интересного. – «Здравствуйте, серафим Ребекка». – Она даже не повернулась к адмирону, с преувеличенным интересом рассматривая позолоченную грамоту «За лучшую научную работу по способам выведения гельминтов у бесов». – Много чести. – Хмыкнул он, как будто им снова по двадцать семь лет, и он – демон-аристократ, она – никому неизвестная смертная бабёнка, а оба всё ещё учатся в этой Школе. – Вижу, служба на самых верхах по-прежнему не прибавила вам достоинства, Винчесто? – Ребекка нахмурилась. – Определённо. – Он подошёл сзади и толкнул её на очередную столешницу с регалиями. – Раздвинете ноги, серафим? Или мне сделать это за вас? – Только через мой труп. – Процедила Ребекка, раздвигая не только свои хрупкие, как у дочери, конечности, но и безропотно приподнимая полы наряда. Потому что единственное, чему женщина так и не смогла научиться за долгие годы — это как противостоять демоническому искушению одного конкретного Тёмного. Того, что сейчас сдвинул полоску её белья в сторону и так невыносимо медленно и прекрасно вставляет в неё кучу своих весомых сантиметров, что ей на миг становятся не нужны ни репутация, ни трон в Цитадели, ни даже должность серафима. Винчесто прикрывает глаза, проводя жилистыми пальцами по аппетитным, упругим бёдрам, и чувствует, что, наконец, всё так, как должно быть. Восхитительное ощущение, охватывающее его в Ребекке и только в ней. После этого адмирону остаётся только одно — вжариваться в серафима с болезненной, бурлящей как вода в адском котле страстью, — и наблюдать, как белеют её пальчики, вцепившиеся в стекло столешницы, и покорно опускаются крылья. – Как дочка? – Процедил он, до боли прикусывая предплечье своей пассии, которую не видел долгие три с половиной года. – Судя по всему трахается с дьявольским отпрыском, - женщина задыхалась, откидываясь назад и позволяя обнять её за талию и взбить многослойность своего затейливого платья куда-то в район груди. – Прекрасно его понимаю. – Он прошептал ей это в самое ушко. – От уокерских женщин нет противоядия. – Не отвлекайся, идиот, - она была почти готовая. Кончающая под ним всё также, как и во времена их учёбы, стоило только демону обратить свой взор на её короткую юбчонку, - я почти всё. – Может я хочу подольше. – Винчесто переворачивает её, прижимая к себе в поцелуе, и сажает на витрину с наградами, полагая, что её небольшой вес не причинит последним никакого вреда. – Плевать, что ты там хочешь, - шепчет Уокер-старшая, покорно раздвигая ноги, словно родилась только для того, о чём демон не может не думать. – Просто трахни меня и разойдёмся ещё на пару-тройку годов! Искушение слишком сильное. Мужчина не может устоять. Такая тугая и одновременно податливая, Ребекка едва двигает своими бёдрами навстречу, и он тут же делает всё, чтобы оказаться в ней. – Примчала на всех парусах, чтобы повидаться с кровиночкой? – Винчесто бессвязно вбивается в женщину, надеясь, что его юношеский запал не выглядит голодом всех этих минувших календ. – Или просто нормального секса захотелось? – А ты что? Стал спецом по нормальному сексу? – Притягивает мужчину за затылок, заставляя смотреть в глаза, а не на своё роскошное декольте. — Без всех этих демонических фишек в виде боли, крови, слёз, соплей и оргазмов до Луны и обратно. – Я имел тебя до мозолей, Уокер. – Задыхается, ощущая то, что по праву его. То, что должно быть рядом каждую минуту. – Не сложно, умеючи. – Для Дон Жуана ты дрожишь, как мальчишка… - выдыхает в самое ухо. Убивает в самое сердце. И всё, что ему остаётся думать, пока он кончает одновременно с этой непризнанной не-девицей, достигшей невероятных высот, что такая великолепная, такая великая Уокер-старшая, не даст жизни своей дочурке, если та не будет соответствовать её ожиданиям. – Ребекка… - не скрываясь, выдыхает ей в шею. – Винчесто… - судорожно ловя ртом воздух, дрожит на его члене, цепляясь ладонями за сильные мужские плечи. «Сколько десятилетий нужно, чтобы ты усвоила, что мы созданы друг для друга в этом влажном, влекущем мареве?..», - мысленно рычит мужчина и спускает всё, до капли, прямо в неё – роскошную, холодную и якобы недоступную. Но всё ещё распахивающую ноги перед ним по малейшему щелчку пальцев. *** Человек в мантии стоял перед директором. Не то, чтобы это было впервые. Но когда до главного события в его жизни оставалось совсем мало времени, он явственно ощущал трепетный зуд в конечностях. Впрочем, Кроули не предполагал, какую змею пригрел на собственной груди, и разносил педагогический состав в пух и прах: – …смели допустить нападение, кретины! – В учебном корпусе, расположенном в Восточной башне, не было места чужим ушам, поэтому серафим не стеснялся в выражениях. – Я горел со стыда, отчитываясь перед Цитаделью! – Гореть уже нечему… - скупо и на ухо процедила Мисселина Геральду, и человек в мантии отчётливо это услышал. – Найдите нападавшего в кратчайшие сроки, или Верхняя Палата пришлёт своих ищеек для этого дела. – Гаркнул седовласый старик. И эта идея совсем не обрадовала человека в мантии. Вынюхивающее тут всякое столичные штучки были бы лишними. Он вспомнил свой свежий гороскоп: неделя трижды обещала выдаться безоблачной и сулящей прибыли, а не прытких парней из Цитадели. Внезапно нарисовался образ отца, который когда-то тоже трудился на благо Империи человеком особых поручений. И матери. Её улыбка, его лёгкая рука, и всё это присыпано такой давностью непросто лет… целых столетий, что проще уже забыть и жить дальше, но только не ему. В конце концов Бог или Шепфа, или как бы он там себя не называл, был последним, кто предал человека в мантии. *** В таком офигенном смятении Люциферу быть ещё не доводилось. Демон снова и снова поглядывал на Непризнанную, которая отрубилась сном праведника, едва они вместе успели кончить, и подумал, что с этой девицей невозможно быть готовым вообще ни к чему. «Ты настолько смертная тварь, что либо засыпаешь, либо забываешь, Уокер?.. Не переживай, это не сделает тебя хуже, чем ты есть. Это разве что сделает тебя мной… И мне тебя уже проще убить, чем забыть…», - его рука скользит по её голой спине, едва касаясь томных ямочек и округлостей ниже них: «И мне надо уйти, пока я не врос в твою постель, и пока не явилась твоя соседка, но я способен лишь гладить твоё тело после всего того пиздеца, случившегося между нами. Хочу не чувствовать этого, но… переключатель сломался». Демон чертит пальцами неведомые узоры на её позвоночнике, всё ещё надеясь, что в этой игре есть правила. Что она не просто явилась разрушить всю его жизнь. Но стук в дверь нарушает ход его мыслей. Люцифер внезапно отчётливо понимает – человек, стоящий за дверью, уничтожит всё то, что он вдалбливал в Непризнанную эти дни. Не будет ни «до», ни «после». Не будет времени на прощание. Не будет шанса на знакомство. Вот оно – подоспевшее возмездие за то, что играл не с теми девчонками в не те игры. Зачем-то херачит в створки входа, словно требуя разрешения на разрушения. И он встаёт и открывает, не спрашивая, кто там. Не имея ни малейшего понятия, чьи башмаки топчутся на пороге, и что притаилось дальше.