Завет

      Она всегда безоговорочно ему верила. Так самозабвенно, так безропотно прислушивалась к его мнению по любому вопросу и мысленно восхищалась точностью ёмких формулировок. Знала наверняка, однажды он займёт престол, и те, кто его поддерживал, будут вознаграждены. Кто-то – землями. Другие – властью. Иные – золотом. Ости же рассчитывала на главное – на самого Люцифера. Достаточно амбициозный, чтобы реформировать сословия, он легко мог не посмотреть, что она – не его поля ягода. Всего лишь дочь средней руки чиновника, который и сам когда-то выбился из грязи в князи, а теперь присел на абсурдный срок в вечность. Спасибо Уокер-старшей, что не поделила с её папашей что-то, затащив на Трибунал. И, не позволив попрощаться с семьёй, отправила по этапу прямиком из Цитадели. В детстве Ости любила легенды. С упоением внимала слепой няньке, что бесконечно чесала её длинные чёрные волосы и баюкала историями про зачарованных царевичей, ледяных принцев, отвергнутого Мальбонте и заколдованных драконов. Пела песню про Великого Архитектора Скифу, что спас свою возлюбленную Церцею в ныне покинутом Эдеме. А та слушала, открыв рот, и по-девчачьи надеялась, что когда-нибудь, спустя много вечностей, уже её история станет одной из легенд. Что она вырастет и будет главной героиней, а не случайной массовкой. Поэтому не было ничего удивительного, что, едва увидев в далёком отрочестве Люцифера, она поняла, вот он – истинный будущий Король Ада, сын Сатаны. Тот, кто войдёт во все учебники и в её спальню. Самый прекрасный, самый завораживающий, достойный всего с самых пелёнок. Вызывающий восхищение в ту пору, когда его идеальный подбородок ещё не тронула первая щетина. Она будет его опорой. Его тылом. И даже если он объявит войну всем трём мирам, она будет стоять у него за спиной и молча подавать патроны. Но реальность оказалась пугающе жалкой. Потому что стояла Ости не за плечом Люция, а у входа в учительскую в Восточной башне. Пыталась найти в воспоминаниях хотя бы один его взгляд, адресованный в её сторону, которым он смотрел на тощую Непризнанную, и не находила. Решение тут же стало очевидным: раз у неё не вышло стать главной героиней, станет главной злодейкой. Подняла руку и постучалась, разнося эхом звук, похожий на гвозди, вгоняемые в крышку собственного гроба.

***

      – Спокойно! – С порога шикнул Геральд, заходя в комнату и закрывая дверь. По лицу Люцифера было понятно, сейчас он способен разрушить всё и всех одним ударом своего судорожно сжатого кулака. – Спокойно, парень! – Он по-отечески хлопнул его по плечу, тактично не смотря в сторону кроватей. – У тебя есть пять минут, чтобы убраться отсюда. И лучше бы тебе надеть штаны, а не разгуливать по Школе в одной простынке.       – Что происходит? – Голос подала Уокер.       – Практически ничего. – Учитель криво хмыкнул. – Не считая процессии во главе с Кроули, которая вот-вот заявится в эту спальню.       – Кто? – Люций сухо обозначил свой ключевой интерес. На что Геральд возвёл глаза к потолку:       – Вы как дети… Хотя, вы и есть грёбанные детишки! – Он начинал злиться. – Уж коли трахаетесь, то хотя бы делали это по-умному. А пока разве что ленивый не сплетничает о вас в этом замке!       – Кто. Конкретно. Донёс. – По лицу сатанинского отпрыска стало ясно, если он не дождётся ответа, то прямо сейчас откроет филиал пыток Ада.       – Ости. Уймись, идиот! – Преподаватель махнул рукой в сторону Вики. – Подумай о ней. Тебе ничего не сделают, отыграются на девчонке. – Подошёл ближе и заговорил так тихо, чтобы слышал только юноша. – Максимум, вырвут крылья, пока не отрастишь новые, или сошлют к отцу. А её никакая мамаша не спасёт. Вы слишком наследили, я не успел обуздать ваш пубертатный задор, а тут Кроули. И между собой замять не выйдет. Так что даже если сейчас всё получится, за вами теперь будут неустанно следить. Не приближайся к ней. Найди в себе силы, Люцифер. Или хочешь жить, зная, что её посадили на десяток тысяч лет? Студент оглушающе молчал, лишь глаза разгорались багрянцем. Потом сглотнул, осознавая сказанное, коротко кивнул и, подхватив вещи, скрылся за ширмой.       – Зачем помогаешь… те? – Рявкнул оттуда.       – Давай считать, что вы оба мне нравитесь.       – Херня.       – Лады. – У учителя не было ни единого сомнения, что молодой человек ему не поверит. В конце концов они оба – демоны, а значит должен быть свой, шкурный интерес. – Имею определённые цели, которые вы своим примером могли бы однажды пролоббировать, будь вы аккуратнее. Так сойдёт?       – Да. – Он вышел: полностью одетый, идеальный, невозмутимый, как купол базилики.       – В свою комнату не иди. Ости заливала в уши, что ты там не ночуешь, значит спальню уже проверили. Возьми ключ от другой, - кинул ему связку, которую Люций ловко поймал. – Скажешь, что в твоей крошится потолок, и что я, как начальник учебной части, вчера выдал тебе новую. А ты, Уокер, - профессор всё ещё не смотрел в её голую сторону, - надевай свою смертную пижаму и делай вид, что спишь без задних ног. Я сейчас подчищу тут кое-что… А то от этой юдоли Ромео и Джульетты за версту разит вашими энергиями!       – Я сплю голая, - огрызнулась Виктория, прикрываясь одеялом. Ошалелая, только разлепившая глаза с приходом незваного гостя, с трудом соображающая, случилось ли то, что происходило до этого, на самом деле или просто приснилось ей, она сверлила взглядом сокурсника, который стоял в проходе между кроватями, даже не глядя в её сторону.       – Я пойду. – Произнёс он таким тоном, каким обычно сообщают о дате похорон. Ваших похорон.       – Стой! – Не удержалась, спрыгнула на пол, чуть не выронив свою тщедушную накидку и демонстрируя учителю несколько больше Уокер, чем того требовал школьный устав, а потом впечаталась в грудь Люцифера, обнимая его. – Всё… будет хорошо. – Тихо шепнула на ушко, чувствуя, как он старается не прикасаться к ней в ответ, но ни черта не выходит. Обхватывает крепкими, горячими ладонями, скользящими по спине и под крыльями и вжимает до нехватки воздуха. Но лишь на секунду, чтобы тут же убрать руки. А потом медленно, как в плохом кино, наклоняет голову и едва слышно выдыхает, кривя губы в ухмылке:       – У меня уже всё хорошо, Непризнанная. – Смотрит, не мигая, и она не видит ничего в его зрачках. – Это был всего лишь секс. Если станешь демоном, возможно я обращу на тебя внимание ещё разок.

***

      Сатана был в восторге. С любовью рассматривал три каменных осколка, едва ли не поглаживая те костяшками пальцев, и думал, что даже если это всё, что уцелело от Скрижалей, их будет более, чем достаточно.       – Где их нашли, Винчесто? – Он поднял глаза на адмирона. На этот раз в Овальной зале не было никаких помпезных собраний. Только сам Король и один из его сподручных.       – На Земле, в Иране, Милорд. – Советник приосанился. – В крохотной лавке на Гранд-базаре в Кашане. Продавец понятия не имел, какой бриллиант хранится среди его пыльного скарба. Дьявол оскалился и вдруг громко, неприятно рассмеялся:       – И этим существам мы должны были поклониться по велению Шепфы, когда он создал их по нашему образу и подобию? – Он затряс головой, словно отрицая любую возможность подобного абсурда. – Не дал им ни ума, ни магии, а потом лишил права выбора. Овечий пастырь, ведущий стадо на заклание…       – Согласен с каждым словом. – Мысли адмирона, увы, были страшно далеки от мирозахватческих планов его господина, которыми он не спешил делиться даже со своими двенадцатью приближёнными. И всё больше витали в районе ляжек Уокер-старшей. С матча, после которого их рандеву закончилось тем, чем заканчивалось всегда, миновало уже три недели, но Винчесто как-то особенно пробирало: как будто в этот раз он перешагнул черту невозврата, и отчаянно хочет исправить то, что сотворил с ней в Школе, кинув к ногам всю свою жизнь.       – Осталось два артефакта. Что говорит наш человек в Цитадели? – Сатана вывел советника из состояния романтической задумчивости. – Вам не удалось встретиться во время школьного соревнования?       – Никак нет. – Осторожно прощупывал почву демон. – В этот раз они прислали серафима Ребекку. Милорд как-то странно оживился, пристально рассматривая собеседника:       – И что же эта женщина? – Проставил явный акцент. – Всё так же заносчива и… наделена властью лишить меня ещё одного слуги? Винчесто едва сохранил лицо от двусмысленности вопроса:       – Мы почти не общались. Сидели на разных трибунах. – Он всегда был хитрым и гибким, способным принимать чужие правила игры, но в сухом остатке выигрывать по своим собственным. Наверное поэтому и достиг тех высот, на которых по сей день пребывает, оказавшись самым молодым адмироном Чертога. К нынешнему веку могущественный Король Ада уже настолько велик и легендарен, словно Волшебник Страны Оз, что в обеих столицах гуляют анекдоты о том, как сам Мерлин выходит из его приёмной, растерянно бормоча «Ну почему я всего лишь самый лучший волшебник?», и это играет против него. С некоторых пор увлечённый своим новым проджектом, Сатана перестаёт смотреть на подчинённых тем особым взглядом, заменяющим истинному руководителю рентген. А то бы непременно заметил ещё с пяток лет назад, что его самый юный советник всегда прилежен и радушен, но при этом смотрит чуть исподлобья, а руки держит прямо, словно они к нему по швам приклеены.       – У меня для тебя ещё одно задание. – Постучал кривыми, длинными ногтями, так не вяжущимися с образом холёного мужчины, по шахматной доске. – Последи за моим сыном. Отправляйся в Школу и передай, что Моё Величество обеспокоены нападением и отправили тебя доследователем по праву автономии. Если надо, ты знаешь, кого там можно купить и обстряпать всё без шума и пыли. Ливры возьмёшь у Рондента. Под расписку. Винчесто резко кивнул головой в согласии и вышел, пятясь в поклоне. Было страшно неудобно, но именно этого требовал древний, опостылевший всем этикет, перенятый ещё со врёмен Древнеединства. Хозяин владений раздавать приказы, впрочем, не закончил. Пригласительно свистнул, наблюдая, как сбоку открывается неприметная дверь, и сухо произнёс высунувшемуся оттуда лицу:       – Всё слышал? Следи за советником. И за моим наследником. Докладывать будешь лично мне. – Голова с жаром поклонилась и скрылась. Оставляя довольно изогнувшего бровь правителя наедине с мыслями о том, что он отнюдь не растерял своей хватки, как, порой, шептались в кулуарах.

***

      Люцифер мог бы поклясться, что никогда за много-премного столетий он не раскачивался на школьном стуле в такой ужасающей панике, как сегодня. Ни тогда, когда, в возрасте шести лет, выкрал у отца занятную книгу с жертвоприношениями, и дико трусил, что Сатана уже знает об этом. Ни тогда, когда протащил на банкет в Чертоге прикормленного уличного цербера, а тот возьми и устрой гонки на выживание с высшими демонами, сорвавшись с цепи. Ни даже тогда, когда Ости вдруг вздумала признаться ему в любви пару лет назад, что выглядело настолько неуместно, учитывая их отношения, что всё, о чём мужчина мог думать – что говорит она, а неловко ему. Но с тем, что происходило сейчас, все прежние душевные смуты не шли ни в какое сравнение. Потому что, сидя в классе Мисселины, демон буквально физически чувствовал, что ему становится дурно, когда взгляд падает через три парты вперёд. А, честности ради надо добавить, что он не просто падал, а лежал там, убитый коротким пистолетным выстрелом по фамилии Уокер уже минут пятнадцать, так как отвести глаза Люций не мог даже под страхом быть растерзанным лично Шепфой. Она, как будто, ни черта не замечала. Сидела и так обеспокоено трепалась с лохмачом Энди, что у высверливающего в ней дыру брюнета под кожей копошились самые мерзкие мысли, которыми его отец, наверняка, мог бы гордиться. Шёл двадцать первый день, когда демон начинал своё утро в новой комнате с уговоров, что спасает одну роскошную девичью задницу, что бы она там себе не думала. А глупая баба, очевидно, не думала, потому что в те редкие минуты, когда они сталкивались на учёбе, Уокер скользила по нему взглядом, как по пустому месту. Предупреждённый Геральдом, он сделал всё правильно в ту злополучную ночь. Успел в спальню до прихода ёбанной полиции нравов, натурально изобразил очень сонного и очень недовольного Принца Ада, а по их реакции понял, что в девчачьей комнате Кроули тоже всосал по-полной, не найдя никаких улик. Каким чудом чудным и дивом дивным его персональный сероглазый убийца смогла скрыть воспоминания, Люцифер не знал. А подойти и спросить после всего, сказанного перед своим уходом, не мог, уверенный, что формулировка «Слышь, Непризнанная, а как ты утаила, что мы сношались словно кролики, от древнего серафима?» ей не понравится. Была ещё одна причина: уж слишком часто брюнет стал замечать архангелов из башни, встречавшихся в неожиданной от него близости. Очевидно, Геральд не шутил, сказав про соглядатаев. И это служило Люцию ещё одним слабым, но утешением о содеянном. Тогда, в её комнате, у него имелось очень мало времени принять решение. И да, это было очень хуёвым решением, как показало время. Но оно было его. Не сделай демон вид, что всё кончено, что всё было жестокой игрой, и что теперь настала пора отшить девицу, раз их опасной связью заинтересовался деканат, она бы не отпустила его. А он бы и сам не сдвинулся с места, прорастая в неё всеми своими конечностями и мыслями. Ляпнула что-нибудь в духе «В смысле, прятаться, чтобы меня не наказали?! Давай нападём первыми, эгегей! «Анальный недосмотр» наносит ответный удар!», потому что всё ещё оставалась долбанной Алисой, уверенной, что в этом мире действуют лишь её правила. И у него не нашлось выбора. Самое простое, такое до оскомины мерзкое, очень в его духе – заставить себя ненавидеть, пока интерес к их персонам не сойдёт на нет. А потом он ей всё объяснит. На пальцах. На губах. На своём хере. Бросив всё то, что обливается демоническими соплями в его груди, к голым уокерским пяткам. Моля, молясь, каясь перед ней, как перед образами. Продумал до мелочей план, что им делать дальше. Как шифроваться оставшиеся полгода, пока не наступит момент выбора фракции, где Непризнанной надо примкнуть ясно куда. И просто подыхал каждую чёртову минуту каждого чёртового дня, как будто ещё немного, и из глотки хлынет его собственная кровь. И всё, на что он может рассчитывать, это на голодных чаек, которые растерзают его плоть, потому что она даже не смотрит в его сторону. И это после всего сказанного. Недосказанного. Вообще не озвученного. Люцифер вдруг почувствовал, что ему тяжело дышать. Так живо нарисовал в своей голове, что пока он тут телится, не в силах подойти к ней и произнести главное, может статься, что уже будет поздно. Вон как славно Уокер склонила свою русую башку к этому несчастному женишку полупокойницы, прописавшейся в больничном крыле без признаков жизни и смерти. «Давай, пожалей его, ебанная мать Тереза! Приласкай, подставь свою жадную, узкую дырку в знак дружбы и благотворительности. Отсоси за углом коридоров. Подрочи ему его сморчок своими нежными ладонями в женском туалете. Посмей… Только посмей…». Печально понимая, что он просто ревнует и страдает, как всратый герой-любовник, отвергнутый к середине книги, мужчина, тем не менее, ничего не мог с этим поделать. А тут как назло ещё и заметил, что этот уёбок потрепал её по плечу, и едва не поднялся со своего места, чтобы вырвать Энди конечность, а затем забить её в глотку до самого пищевода. Потому что выходило так, что к Непризнанной могли прикоснуться все. Желающие, страждущие, униженные и, блять, оскорблённые. Все. Но только не он. И это было невыносимо. «Пялишься в окно, пялишься на собеседника, но не смотришь куда следует – на меня. Так вызывающе громко не смотришь на меня, что начинает казаться, что для тебя это и правда ни хера не значило. Поебались и забыли. Словно ты – это я, которого я всего лишь изображаю. А я – это какая-то срань… которая буквально ломает себя об колено, потому что это значит так много… такдохуямного, что мнеблянехватает никакого словарного запаса, чтобы хоть как-то это описать!». Словно это не он вдалбливался в неё все те дни и ночи. Словно не она выла от оргазмов, протекая до самых адских глубин. Словно не они выстанывали друг другу в рты острые, опасные, чистые слова.       – …почему до сих пор не пускают?! – Чересчур громкий уокерский вопрос, от голоса которой в ушах стучат барабаны. – Я бы тоже хотела её проведать! «А как насчёт того, чтобы проведать меня?! И отсосать. Срочно, Непризнанная. Если твой рот не окажется сейчас на моём члене, случится что-то страшное… возможно мы все умрём от какой-нибудь модной эпидемии… я тебе точно говорю!». Но даже этого уже не нужно. Потому что – он больше не мог так тупо себя наёбывать, - всё, чего демону хотелось, это подойти к девчонке и положить ладони сзади на её тонкие, выступающие плечи, провести по волосам, по уродским серым крыльям неприкасаемого оттенка, сесть рядом, слушать весь тот визгливый поток слов из чарующего рта, пофлиртовать, блин, с ней, закинуть на неё руку, показывая чья эта тёлка, и получить в ответ хотя бы малейшую порцию ласки. И любви.

***

      Он был настолько фантастически идеален, что она подумала, что Люцифер буквально высасывает красоту из окружающего мира. Раскачивается на стуле где-то сильно позади неё и, наверняка, ухмыляется, уверенный, как славно он её облапошил. Да что там, наебал. И ебал. Когда сама Вики на крошечное мгновение почти поверила. Почти допустила мысль, что ей нужен не Нью-Джерси, а весь мир. Который он ей покажет. Подарит. Принесёт на блюдечке. Пыталась ненавидеть все эти дни, и снова почти получилось. Пока, спустя три недели, на самом носу у декабря, им не поставили общую пару. Чтобы его отражение сияло прямо перед ней в окне, услужливо расположившись перед глазами. А потом пришла Мисселина и только усугубила ситуацию. Сказала, что сегодня всем непризнанным назначат по три сопровождающих на землю, чтобы они показали, где они учились или работали в подлунном мире, после чего троица выдаст свою промежуточную полугодовую аттестацию: выскажется, куда кому валить – к ангелам или к чертям собачьим. И Виктории свезло как утопленнику, в попутчики досталось идеальное комбо – Дино и Люцифер. Ладно ещё, к ним добавили Мими, а то пришлось бы планировать побег уже в водовороте. – У нас прямо двойное свидание! – Хихикнула демоница, пока остальные трое с белыми как мел лицами закатывали глаза. Но Уокер была благодарна подруге за непрекращающийся трёп, позволявший ей обсуждать с ней тряпки, музыку и что такого прихватить с земли в Школу, чтобы точно работало. Едва оказавшись в Нью-Джерси, предложила добраться до Университета на скоростном поезде. Однако, стоило экспрессу въехать на территорию студгородка, Вики едва не задохнулась подступившим к горлу комом и прилипла к стеклу. И это не укрылось от Люция. Ведь ясно видел, смотрит так, потому что в душе ебучее цунами. Первый раз оказалась в своём Принстоне после смерти в странном, новом статусе и сейчас буквально упивается, сама того не желая, глухим отчаянием. Мими положила подруге голову на плечо и шепнула что-то ободряющее, вызвав этим простым жестом лютую зависть демона, сидящего напротив. Он вдруг почувствовал себя таким ничтожно слабым, как будто за минувшие дни полностью израсходовал весь запас энергии, и теперь, чтобы смочь сделать хоть что-то, ему нужно только одно. Одна. Она. – Не расстраивайся, детка. – Демоница пощекотала ладонь Вики. – У тебя есть мы! – Не могу сейчас говорить. Я веду собрание клуба гробового молчания. – Блондинка насупилась. «Отвали от неё, малышка Мими. «Мы» ей не сдались ни даром, ни за дорого. Она сейчас дома. Там, где хочет быть. А не заложница хуёвых обстоятельств с последним, неизлечимым симптомом в виде собственной смерти. Да, Непризнанная?». Люцифер красиво сполз по креслу, всё ещё рассматривая уокерский профиль. Хотя это правильнее было бы называть «не мог отвести глаз». Подумал, что её полные, приоткрытые губы слишком ярко накрашены. И что грёбанные смертные шмотки конченное дерьмо. А потом, что нельзя быть такой пиздец прекрасной. И что такими темпами он скоро заработает себе биполярочку. «Так смотришь, словно всё самое важное здесь, на ебаной земле, а не на Небесах… Словно тебя лишили до черта всего ценного. Словно твой центр Галактики в Нью-Джерси, а не со мной в постели. Яблятьнехочу… я так не хочу, Непризнанная. Я не хочу поневоле, я не хочу из-за отсутствия выбора. Охуеть, да?.. С каких пор демоны стали такими честными, чтобы брезговать грязными методами. Что ты со мной сделала? Раз мне так мало одного лишь тела, и я пиздец как отчаянно хочу быть в твоей башке…». – Дамы. – Ангел вернулся от автомата с кофе и протянул девушкам пластиковые стаканчики. «До оскомины хороший соплежуй», - скривился Люций. – Как это ми-ило, - Мими, наоборот, ухмыльнулась. – Может ты ещё под руку придержишь, когда выходить будем? – А что не так с твоими ногами, демоница, раз тебя надо придержать? – Блондин сел через проход, явно не желая соседствовать со своим вечным соперником. – В ногах правды нет, Дино – сын Фенцио. – Девушка манерно вздохнула, от чего в воздухе недвусмысленно зависли намёки на флирт. – Ноги женщины говорят о многом. – Протянула в ответ святая добродетель. – Ага. Если они у меня на плечах, то я определённо ей нравлюсь. – «Посмотри, блять, на меня! Я уже из кожи вон лезу, чтобы привлечь твоё внимание!». Шуточка Принца Ада явно пришлась по душе брюнетке, потому что та принялась громко хохотать. – Всё это крайне увлекательно, но нам пора выходить. – Подчёркнуто сухо пресекла шабаш Виктория и, ни на кого не глядя, потопала к выходу из поезда. Думая, что более странной процессии и ситуации она себе и представить не могла. Люцифер спрыгнул на землю и засунул руки в карманы, щурясь от внезапно яркого солнца: – И что ты нам покажешь, Непризнанная? – кажется, это была первая фраза в её адрес с того их во всех смыслах дешёвого финала. – Может бывших парней, Уокер?! – Мими хлопнула в ладоши, окрылённая идеей. – Лучше! – В сторону брюнета она даже не взглянула. – Сначала я покажу вам настоящую пищу богов. А будете себя хорошо вести, даже дам попробовать. – И Вики хищно улыбнулась, двигаясь к фургону с уличной едой. Возможно, знай Шепфа, что ангелов и демонов погубит не вечная вражда, а шаверма сирийского нелегала Раджаба, трижды подумал бы, отправлять в Школу Уокер или ну его на фиг. Но факт оставался фактом, пять минут спустя блондинка держала в руках заветный кулёк и полагала, что даже сможет запихнуть его в себя полностью, не тратя время на такие промежуточные этапы как кусать и прожёвывать. – О. Господи. Боже. – С набитым ртом простонала Мими. – Почему вы, люди, скрываете от нас рецепт этой амброзии?! – Думаю, всё дело в соусе. – Заметил жующий Дино. Но Виктория не могла ни подтвердить, ни опровергнуть домыслы товарищей, потому что была страшно занята – ловила текущий по лицу майонез пальцами, зажав в зубах добрую половину стрит-фуда. Люцифер в светской беседе тоже не принимал участие – умирал, глядя на Уокер в майонезе, и проклинал её плебейскую непосредственность самыми древними, самыми страшными проклятьями, в основном посылающими на хер. На его. В завершении вылизала пальцы. Обсосала каждый по очереди. Почти лишила одного демона дара речи. И, как ни в чём не бывало, позвала сокурсников в главный корпус. – У нас там есть музей всяких достижений… э-э, господа ревизоры. – Как и у нас, – заметил ангел. – Да, но с той разницей, что в этом месте я точно найдусь. Их вполне себе студенческое обличье на этом задании дало возможность без проблем добраться до нужного этажа и зала. Вики, зная какие-то короткие пути и лестницы, довела группу в считанные минуты. Помещение оказалось старинным, помпезным и под стать всему зданию. – Это Файн-холл. Самая древняя часть Принстона. Выполнена в стиле неоготики, как и большинство других корпусов. – Тоном отличницы начала будущий-бывший архитектор Уокер. – Здесь проходят все самые значимые мероприятия, примерно как в в а ш е м главном зале. – Обидно резанула слух. – Вручают дипломы, принимают в Лигу Плюща, пишут Клятвы Чести, проводят балы. – И вечеринки?! – Живо поинтересовалась Мими, подхватывая подружку под руку. – Нет, вечеринки проходят в общагах. – В голосе Виктории появились ностальгические ноты. – И в «обеденных клубах». Это такие кучки по интересам, к которым ты примыкаешь на втором курсе. – Выбираешь фракцию! – Не растерялась демоница. – Похоже на то, - захохотала блондинка, судорожно думая, что «Сыр и ясень» и «Летучие белки» очень мало походили на её нынешнее окружение. Но на душе вдруг стало теплее. – И какой клуб ты выбрала? – Соседка тянула её вперёд, к огромным витражам, что, впрочем, не мешало мужчинам поспевать за девушками своими семимильными шагами. – Я была сразу в нескольких. С чирлидершами. Потом с футбольной сборной… Нет, Мими, не со всей сразу, адская ты бестолочь! Ещё в кружке с географами, потому что там можно было списывать. И в театральном клубе. «Ни секунды не сомневался в твоей продажной натуре актрисульки, Непризнанная…». – У вас есть постановки? – Глаза демоницы загорелись лихорадочным огнём. – В каких ты играла? – Полно. – Недавнюю студентку Принстона приятно уносило на волнах воспоминаний. Она даже почти не думала, что где-то сбоку от неё двигается вселенское зло. – Но я играла лишь раз. В «Манон Леско». – И, сделав паузу, добавила. – Манон Леско. «Американская шлюха играла французскую проститутку? Да ты дьявольски полна символизма, Уокер! Что дальше? Покажешь своих ёбарей из сборной, отдалённо смахивающих на меня? Или отведёшь в часовню, чтобы рассказать, как совратила священника, смахивающего на пернатую задницу?» – Да это же!.. – Та самая задница всё и испортила. Уж лучше бы заткнулся, пуская слюни на Непризнанную, чем привлекать внимание к импровизированному алтарю памяти, посвящённому ей же. Местечко Люцифер заметил ещё с порога и старательно прикрывал собой, догадываясь, что за этим последует. И полагая, что тогда его точно ничего не остановит от того, чтобы зацеловать её до смерти, лишь бы она не ревела. – Идиот! – Демон зарычал, а ангел прикусил язык, догадываясь о своей ошибке. Но было поздно. Серафимовская дочурка замерла при виде собственного иконостаса. Фотографии, игрушки, цветы, записки. Прошло четыре с лишним месяца, а народная тропа до сих пор не заросла. Медленно, как в слоу-мо, двинулась навстречу, но Мими цепанула её за плечи: – Милая, не ходи, не надо! – Так искренне и так по-дружески обняла, прижимаясь и прижимая. – Вики, извини, я не должен был… - Дино тоже подскочил, осторожно гладя её между лопаток. «Это какая-то камера Обскура, где всё пиздец как перевёрнуто вверх тормашками, да?.. Потому что это я должен тебя обнимать, гладить и пропитываться всей твоей смертной жизнью. И, единственный, не могу. Зато могу подойти и рассмотреть всё, что тебе посвятили…». Пока демоница и ангел уводят Уокер, Люцифер делает ровно то, на что у него есть разрешение без права выбора: изучает памятный хаос её персонального капища и до рези в глазах всматривается в фотографии с ней. Студенческий альманах первого курса, Непризнанная явно только поступила, и у неё есть щёки, а на них есть ямочки: «Что, сиськи выросли позже?». Вот скачет в команде чирлидеров – смешная, растрёпанная, оглушающе красивая. Что-то играет на гитаре. Показывает соседкам в общежитии фак из-под одеяла. Пьёт с живота полуголой текильщицы. Позирует в розовых тряпках, словно грёбанная американская мечта. Танцует на стадионе, пилит селфи с темнокожей подружкой, нарисовав себе усы как у Чарли Чаплина, стоит с каким-то дрыщом в солнечных очках в обнимку: «Я тебя запомнил, уёбок». Смеётся, сияет, существует. «Ты была такой классной, да?.. Такой клёвой, живой, немного чокнутой и дурной девицей, которая заходит в помещение и поглощает весь свет, но её всё равно все любят. Соседская девчонка с ебанцой, с которой всегда праздник. Хорошистка, милашка, чёртова обаяшка с шашкой наголо… Той, с которой не соскучишься… даже за целую вечность». Наконец, радостная идёт с дипломом и в мантии. И фотку наверняка делает её отец. На другой, похожей, они сняты уже вместе. Уокер, определённо, в мать, но у них такие одинаковые улыбки с папашей, что ошибки быть не может. И Люций нелепо думает, что он, должно быть, нормальный, пусть и смертный мужик, раз вырастил такую дочь. Не дешёвку. Не жеманную пустышку. Не тупоголовую принцессу на горошине. А самую прекрасную в мире дуру, настоящего бесстрашного героя, его Непризнанную. Наконец, словно решаясь добить себя, берёт конверт, вложенный в плюшевого бегемота, и разворачивает, пробегая глазами по строчкам: «Виктория Уокер вошла в мою жизнь в конце одного лета… как… Звезда, упавшая на голову. Да так из неё и не вышла. Потому что никогда раньше я не видел и не знал никого, на неё похожего. Она была красивой. Остроумной. Весёлой. И… самой любимой», - демон выдыхает, прикрывает глаза и стоит секунд двадцать или лет сто, трудно сказать. Вдруг так ясно чувствует, как тут всё вокруг неё жило и сама она тоже жила. Кружилась, влюблялась, целовалась, порхала, вдыхала, мечтала. Пока это всё не забрали. И вновь смотрит в письмо: «Однажды она сказала мне, что всё заканчивается любовью. Всегда. И что умирать не страшно. Страшно видеть, как умирают те, кто стал дорог. А потом ушла, оставив после себя лишь раздирающую пустоту и гнев. И я не представляю, куда она исчезла, и кому это было нужно. И не понимаю, как живут все остальные люди, которым не посчастливилось быть с ней знакомыми. Ходят и делают свои дела, словно ничего не случилось. Но точно знаю, что боль никуда не уйдёт. Просто однажды, быть может, станет чуть менее постоянной, и останется… только любовь. И что, где бы ты сейчас не находилась, Вики, ты слышишь, что я тебя люблю. И никогда не забуду. Просто не смогу. Стив». Пальцы побелели и смяли неуклюжее письмо обычного пацана. В голове пронеслось, что у него было лучшее мнение о собственной нервной системе, видевшей Тёмные века, Холокост и Нагасаки. А ещё подумалось, что эта девица – самая хорошая, самая настоящая… и никто из них – ни он, ни какой-то другой бессмертный, - её просто не заслуживают. Уже собирался уйти, чтобы отыскать остальных и удостовериться, что Непризнанная не плачет, но вдруг заметил странную деталь на фотографии с дипломом: «Что за?.. – присмотрелся, вспоминая что-то. – Поздравляю, Уокер, твоя гибель не была случайной! Тебя убил кто-то не из этого мира. И я его найду. И… наше свидание ему с о в с е м не понравится». *** Стыдно сказать, но, чтобы выяснить, где находится комната сатанинского отродья, Виктория воспользовалась древним, как мир способом – тупо проследила за демоном по возвращении с земли, надеясь, что выглядит, как детектив, ведущий охоту, а не как бегающая за мужчиной девчонка. Дождавшись вечера, долго готовилась. Например, репетировала речь, когда соседка по комнате убежала по делам. Крутила волосы и пальцем у виска, мол, что ты творишь, идиотка. В довершении вылакала полбутылки Глифта, припасённого Мими к выходным, «для блеску глаз». И нашла всем своим действиям кучу оправданий. «Поговорю с ним по поводу нашего договора, выясню имя, которое ему сказали в борделе, и уйду», - твёрдо решила Вики, пока рисовавшийся в её фантазиях твёрдый член заставлял её касаться самых интимных мест. После полкварты алкоголя штаны и майка стали казаться девушке неуместным вариантом для дипломатических переговоров. Поэтому, вынося им неутешительный вердикт, Уокер нашла в шкафу подруги чёрное, короткое, кружевное платье, которое иные, более добродетельные люди могли бы окрестить сорочкой, хотя – Виктория точно помнила! – Мими носила наряд, как настолько полноценный, что под него даже не стоило надевать нижнего белья. А у самого выхода достала упаковку чулок на резинке, натягивая их на упругие ноги, и посмотрелась в зеркало: «Шлюха, - мрачно хмыкнуло отражение. – Но очень дорогая шлюха. Эскортница с широким спектром услуг!». – Скифа и Церцея! – Оказывается демоница уже пару минут как находилась в дверях. – У нас где-то проходит финал в проститутки Ада, и ты решила во что бы то ни стало победить? – Она прыснула, прикрывая путь к отступлению в школьные коридоры. – Расскажешь, куда собралась? Или… лучше спросить, к кому? Вики распахнула рот, да так и замерла – в голову не лезло ни одной правдоподобной версии. Захлопнула и часто заморгала. – У меня встреча. – Она помялась. А потом добавила. – Я не могу сказать, с кем. Но это не то, что ты подумала. – Ага. – Мими горько хмыкнула, подходя ближе. – Это другое, что я подумала. – И внезапно обняла подругу со спины, прижимаясь и кладя голову на плечо. – Сначала я злилась. Узнала, что ты… целовалась с Люцифером, и неистово бесилась, думая, что ревную его. – У Уокер похолодели ладони. – А потом поняла. Я ревную не его, я ревную тебя. Как будто наша дружба – такая хрупкая, что её можно сломать его членом. – На своих огромных каблуках брюнетка была одного роста с Викторией даже с учётом её собственных туфель. – И ещё страшно боялась. Что он возьмёт и разобьёт твоё непризнанное сердечко. Чтобы мне пришлось разбить ему ебало, не взирая на чины и звания. – Поэтому Мими легко дотянулась до самого ушка, перекидывая локоны соседки с одного бока на другой. – А затем случился бал. И я увидела, как вы танцуете, и как он на тебя смотрит. Так, как ни на кого и никогда. Так, как не смотрят на потаскуху на ночь. Так, как не смотрят ни на сестру, ни на подругу, ни на сокурсницу. Но так, как смотрят на внезапно найденное сокровище. На откопанный из смертной могилы клад, который вдруг стал идеей фикс. Как на рождественскую ёлку, когда тебе пять, и ты ещё веришь в Святого Николауса. – Её шёпот прожигал. Казалось, демоница озвучивает то, что сама Уокер боялась вообразить даже мысленно. – И тогда всё стало понятно. Так логично, так просто, так… правильно. Потому что это не мог быть никто кроме тебя. Никто кроме тебя, Непризнанная, не мог оказаться на этом месте, отыскать у него сердце и засунуть в овощерезку, нажав кнопку «Старт»! Только ты. Такая странная, сумасбродная для нас, не похожая на всех, кого я знала. И такая, Шепфа тебя побери, чертовски живая! – Мими поцеловала её в скулу. – И теперь я не волнуюсь за твоё сердечко. Я волнуюсь только за его. Не разрушай Люцифера, если глядишь в упор и всё равно не видишь, как он на тебя смотрит. Если не видишь ничего кроме своего грёбанного Нью-Джерси! – И сильно сжала своими тонкими смуглыми руками, как бы обозначая, что минута откровения закончена. Из спальни Виктория выходила на ватных ногах. С без преувеличения дрожащими коленями и горячей сухостью во рту. Как дошла до нужного этажа, а главное – как не попалась никому на глаза, - не помнила. Замерла перед дверью, но почти сразу наполнилась лихой, безрассудной азартностью. Ведь всё равно уже тут. И постучалась. *** Стук вывел из полусонного анабиоза. Пытался обмозговать неожиданные подробности её убийства и снова скатился в то, чем всё и всегда заканчивается по версии одной Непризнанной. Люций так страшно не высыпался уже третью неделю, залипая по ночам в потолок, что сам себе напоминал пресловутого зомби. Но закрыть глаза было равносильно самоубийству, потому что перед мысленным взором тут же начинала маячить Уокер со всеми её манящими, сочащимися ядовитыми соками дырками, с расхристанными ногами, с шёлком волос, с изгибом губ, с её улыбкой и заливистым хохотом, который теперь казался трелью ебаных колокольчиков, а не воем гиен. Он вымотался. Устал себя ненавидеть. Не мог больше копаться… ковыряться в душе, если она у него имелась, в поисках ответов, которых уж точно не было. На место удушью пришло смирение. Нежданная, неизбежная… Непризнанная. Эта идиотка просто должна была состояться в его таком бренном на фоне неё бытие, иначе какой во всём Люциферовом существовании смысл? Тем временем дверь в комнату всё разрывалась от ударов. С такой наглостью херачить в его меланхолично-пиздострадательный уголок мог только кто-то из сокурсников или, того хуже, учителей. Демон встал из кресла и выждал, когда стук раздастся вновь, а потом резко рванул ручку на себя. Как и было задумано, незваный гость, явно готовый к очередному удару, полетел ему прямо в широкую грудь и сполз на пол, рушась на коленки. – АЙ! – Голос, способный убивать и воскрешать одновременно. Уокер подняла голову вверх, с обидой потирая ногу. – Больно же. А Люций впервые подумал, что выражение «Я в ахуе» не отражает его состояния удивления. Она. В чулках. В шлюховском платье. У его ног. Смотрит тем особым взглядом, который останавливает время и поступление воздуха в его лёгкие. – Можешь не кланяться мне после всего, что у нас было. – Неизвестно, кто именно – мать или отец – наградили его способностью сохранять лицо даже в случае тотального, как сейчас, пиздеца, но надо будет при случае выслать обоим благодарности. Как-нибудь через пару тысяч лет. – Вставай. – Мужчина вздёрнул её за воротник, как котёнка. – Добро пожаловать отсюда. Зачем явилась? – Поговорить! – С вызовом рявкнула раскрасневшаяся девица. – Говори. – Он сложил на груди руки, думая, как долго это поможет сохранять рассудок при виде бесконечно охеренных ляжек, затянутых в капрон. – Эм. – Она нахмурилась и смешно скривила губы куриной жопкой, словно ища подходящие формулировки. – Налить тебе Глифта для храбрости, Непризнанная? – Нет, я уже храбрая пришла! – Хихикнула Уокер, давая понять, что где-то успела порядочно налакаться. – Так не пойдёт! – Люцифер вызверился и протянул ладонь к её загривку, делая что-то такое, от чего у Вики тут же скрутило желудок, а потом разжало, улетучиваясь вместе с хмелем. – Проблемы с бухлом? – Проблемы без бухла. – Зло и трезво парировала она. – С бухлом сплошные их решения. Он наигранно зевнул: – Продолжай говорить. Я всегда зеваю, когда мне интересно. – Шуточка даже не за триста. Потому что внутри его почти трясёт от этой нежданной, буквальным образом свалившейся радости, как всратого первокурсника, только взявшего Кубок по Крылоборству. – От одного взгляда на тебя меня уже съедает чувство вины за неравномерно розданный Шепфой интеллект. А чувства – это болезненно! – Сапогом по идеальной роже – тоже. – Она закрывает дверь и обходит его, осматривая помещение. – Так вот ты какая – обитель главного злодея! – Ищешь шкуру предыдущей непризнанной? Сегодня сдал в прачечную. Столько дел, столько дел. – Люцифер тоже обходит её, чтобы оказаться напротив, и все их движения напоминают танец. – А ты найди минутку в своём плотном графике по перерабатыванию кислорода в углекислый газ, чтобы рассказать мне, когда будет исполнен наш контракт. – Фыркает Уокер, едва заметно облизывая губу и сжигая этим крохотным жестом всё его дьявольское нутро. – Как хорошо, что я – взрослый, и никому ничего не должен. – Растягивает рот в хищном оскале. – Как холосо, сто я – взлослый, и никому нитего не долзен. – Передразнивает его Вики, думая, что он – настолько безбожно, умопомрачительно красив, что это уже выше всех норм приличия. – Буду очень скучать, Непризнанная. Как жаль, что тебе пора. – Отводит палец в сторону, указывая им на выход, и, видимо, применяет магию, потому что девушку начинает неумолимо нести к запертой двери. «Вали отсюда, иначе я опять сделаю это. Выебу тебя и себе мозги». И тут она теряет хвалённый контроль не только над неуправляемым из-за чар телом, но и над голосом, вспоминая его глаза сегодня в Принстоне – равнодушные люди так не смотрят. Нелюди, впрочем, тоже. И слышит себя со стороны: – Как ты можешь позволить мне уйти?!!! – Судорожно и с каким-то пугающим трепетом. И все более-менее здравые намерения разлетаются на звенящие в ночной тиши осколки. – Из своей комнаты… И своей жизни! Где-то очень далеко на периферии сознания у Люцифера проскальзывает мысль, что у него потрясающее самообладание. Целых пять минут рядом с Непризнанной в костюме какого-то блядского суккуба, который пришёл высосать из него душу. И всё остальное. – Я могу. – Глухо произносит он. И целует её. Вгрызается в губы и впечатывает её тело в стену. Сбрасывает пиджак, позволяя её пальцам залезть под джемпер и стянуть его с головы и крыльев. А потом они лижутся, как какие-то конченные звери, как малолетки, способные сосаться шестнадцать часов без продыху. «Это нельзя остановить, Уокер… Этовышенас… Это наша пиздецовая участь. Потому что я хочу тебя так, что у меня кровь из ушей готова потечь, смешанная со спермой. И это невозможно контролировать ни чем кроме твоей непризнанной пизды, натянутой на мой хер. Полный летальный исход… Смотри, как мне хуёво. Я буквально разваливаюсь на куски. У меня интоксикация. Острая недостаточность тебя. Твоей убийственной кожи. Твоих сияющих глаз. Твоего запаха. Что я сегодня сделал, чтобы ты наконец это заметила?.. Окончательно рухнул в дерьмо под твоими роскошными, тощими ногами и лежу при смерти? И теперь ты будешь сидеть у моего одра? Делать перевязки? Сосать мой член, причмокивая? Говорить всё то, что ты не раз стонала мне в рот?.. Так глубоко выдыхая из своей трахеи, что передала себя воздушно-капельным путём, забыв предупредить, что от тебя нет противоядия?..». Он рвёт платье и думает, что купит ей миллионы других, ещё более развратных, ещё менее длинных, вкупе с херовой кучей чулок, чтобы кончать за их резинку. Чтобы посадить её на поводок в своей спальне и заставить ходить на четвереньках, сияя круглой, неприсунутой, наверняка девственной жопой, что он, однажды, без сомнения исправит, и по-сучьи сверкать своими влажными дырками без трусов. Прямо как сейчас. Как здесь. В эту самую минуту. – Пожалуйста… - Виктория выдирает ремень его штанов, заодно отрывая пуговицу. Крутится и трётся о него, поворачиваясь спиной. – Я сейчас умру, если мы не… – «Мы», Уокер? – Рычит, расправляясь со своими брюками и бельём, пока другая его рука устремляется между её ног, а пара пальцев, в миг ставших влажными, втыкается в её горячее лоно, задавая дрочке бешеный темп. – И кто мы? – Толкает лицом на постель, с ликованием идиота понимая, что сейчас принесёт первую жертву в этом непорочном храме Её Имени. – Ты… я… не знаю… Не знаю я! – Она отползает выше, размётанная поперёк кровати, но Люцифер не даёт ей этого сделать, хватая за тонкие щиколотки, придвигая к себе, зажимая мощным телом сверху. – Лживая. Лучшая. Я же никого не умею кроме тебя… - закусывает губы, чтобы не произнести то, что лишит его последнего оплота сопротивления. Сводит под собой её ноги, заставляя чувствовать каждую клеточку так тесно и плотно, чтобы захныкала. И безошибочно вставляет в Непризнанную всё, что не может сказать. И оно неизбежно повторяется. «Не надолго же тебя хватило…», - чехвостит Уокер её внутренний надзиратель, но она так громко стонет, вцепившись зубами в простынь, что никакой голос разума до неё сейчас не докричится. Выгибается ещё больше, сама раздвигая свои ягодицы и позволяя ему вколачиваться до основания. До состояния, когда её задница начинает гореть от шлепков его железобетонного, стероидного пресса, сплошь состоящего из монолитных кубов. Протекает на его постель густой, липкой, прозрачной смазкой, которую её пульсирующая, тугая промежность выбрасывает раз за разом, не давая себе времени на отдых. И понимает, что всё… вот это всё – единственно то, что было нужно кошмарные три недели. Без него. В ней. Нещадно хлюпает, чувствуя, как невыносимо приятно он растягивает её, натягивает по всему стволу туда-обратно каждым своим ускоряющимся движением. Долбит с какой-то болезненной силой, будто не веря, что происходящее реально, что всё по-настоящему. Пластает её крылья до хруста перьев и кусает в плечо до крови, до крика, до мольбы. И она сама не очень понимает, где заканчивается «больно» и начинается «очень хорошо», но готова на коленях перед ним сейчас стоять, лишь бы это никогда между ними не прекращалось. – Не смей. - Всхлипывает в его рот, запрокинув голову к верху. – Меня. – С уголка губ текут слюни, как у шлюх, которых насаживают на огромные херы, но Уокер так восхитительно всё равно, а Люцифер так восхитительно по-животному слизывает всю влагу с её лица, что она готова умереть под ним от счастья, кончить и затопить весь свеженький матрас, который пропахнет ей на целую вечность. – Обманывать. – Уокербля… - Его осипший голос лучше любого райского рая. Лучше самой прекрасной песни. Лучше шума прибоя. Лучше… всего. – Ясейчассвихнусь… - понимает, что ничего не соображает, потому что так хорошо ещё не было. Ищет хоть что-то, чтобы взять себя в руки. Цепляется за детали. Но тщетно. – Тыохуенная… тыблятьсамаяохуенная… самое лучшее, что случалось в моей жизни. «Шлюха… грязная, пошлая, узкая… всегда получаешь всё, что хочешь…», - и демон не очень понимает, он это думает, или стонет ей в краснеющее ушко: «Конченная блядь… грёбанная Мадонна… уменякхуямсердцесейчасвыпрыгнет, если оно существует… я тебе молиться готов, слышишь?! Крестившись в твоих реках, текущих по моему члену, вознести на пьедестал и поклоняться, как больной сопляк… как мерзкий, конченный любитель одной Непризнанной…». Виктория не столько видит, сколько чувствует, как татуировки сияют на этом идеальном, пялящем её теле. И как между ними двумя скапливаются пот, жар и всё нарастающее безумие. Запрокидывает голову, едва ли не ломая себе тонкую шею, лишь бы посмотреть в горящий, багровый океан его глаз. До самого дна. До остатка. До края Вселенной, что сузилась до размеров его спальни. И видит во взгляде себя – такую невероятно красивую, что сразу понятно: это его воспоминания. Вызывающе босая и нахальная, почти притоптывает ногами: – Потому что я хочу быть отчисленной. Падает за стол, бросая поднос с едой, а под белой рубашкой от этого движения так высоко подпрыгивает грудь с торчащими сосками, что теперь хотя бы понятно, почему он приложил руку к тому, чтобы она утопила декольте в своей тарелке. Смешно, играючи бодает спинку кресла, в котором он сидит прямо перед ней в автобусе, и почти чувствует сейчас, что он тогда думал: «Непризнанная, ты серьёзно? Что с тобой не так? Почему с тобой так н е с п о к о й н о, а без тебя обыкновенно?». А потом видит своё собственное лицо в опасной близости. Губы складываются бантиком и чмокают Люцифера в щёку. И сам он тоже смотрит на свои воспоминания, но уже в её глазах, и успевает лишь подумать, что этим первым, таким обывательским, таким простолюдинским поцелуем она его и отравила. Втёрлась под кожу горячими губами и ядовитой слюной, навсегда сломала порядок, складывающийся в нём столетиями, и просто украла его самого. «По ходу вот он – естественный итог нашей сумасшедшей ёбли, Уокер… Я больше не принадлежу этому миру. Я принадлежу тебе». Внутри что-то рушится. Падает, словно Берлинская стена, переставая сковывать, заставлять себя одёргивать каждый грёбанный раз, когда он чувствует это всё, потому что теперь это – неотъемлемая его часть, потому что теперь он никогда не сможет причинить ей боль, отказаться от неё или предать. – Всё кончено, Непризнанная, - говорит тихо, в самые глубины её волшебного рта, но Вики не только слышит, но и понимает, о чём он. – Это был не просто секс. Всхлипывает и вылизывает своим острым языком его, сплетаясь, умоляя, подаваясь навстречу, насаживаясь: – Я пропала. – Ойкает, осознавая, что произнесла это вслух, но уже так по барабану, когда Люцифер – это то, что ей требуется. Всегда было нужно. Его руки, губы, обжигающее тело и ещё более распалённые слова. «Только не усни, Спящая Красавица… Толькоблятьнезабудьэтовсё… в очередной херов раз, долбанутая… Потому что ты нужна мне пиздец как навсегда. Хватит! Больше не могу сражаться с тобой в себе, с тобой в тебе, потому что ты меня захватила… ты, блин, оккупировала меня, взяла с первого же взгляда своих серых ебучих зенок, когда только подняла их во дворе Школы и посмотрела мне в лицо… и всё. Этопростовсё… Мы приехали, Уокер. И я разнесу все наши миры к хуям, если это понадобится, чтобы ты была моей и со мной!», - и даже не смог устыдиться пафосности собственных заявлений, потому что знал, всё – чистая, голая, ошеломляющая правда. А потом они кончают. Она – туго пульсирующая на его члене, доводящая до исступления своими спазмами и глубокими, грудными стонами. И он – спускающий ей всё на ляжки и, как и грезилось, за резинку чулок, не иначе как божественным провидением находящий в себе силы вынуть себя из неё за доли секунды до такого логичного финала. Падает сверху, прижимая всем своим весом. Большой, сильный, мятежный. И укрывает их обоих гигантскими крыльями. – Отлично отымел тебя, Непризнанная! – Так невозможно ласково улыбается ей в ухо спустя вечность на перевести дух. – Пф. Я пришла с укладкой. В чулках. И бритыми ногами. Всё ещё считаешь, что это ты меня отымел?