Завет

Аппетиту юноши в башне в последние дни можно было лишь позавидовать. С завидным постоянством он сметал всё, что приносили архангелы, а пару раз даже требовал добавки, вызывая у них почти отеческие улыбки. Они редко отказывали парню в его маленьких, обычно неприхотливых просьбах – то притащить что-то вкусненькое, то раздобыть интересующую его книгу из школьной библиотеки. В глубине души тайно жалели, считая, что никто не заслуживает подобного заточения, но сделать с личным решением Шепфы ничего не могли. У самого «пленника» на высоте оказался не только аппетит, но и настроение. Вот уже четыре дня он вновь лицезрел Девушку Без Имени в своём зеркале, по-собачьи преданно ловя каждую её реакцию. Надо сказать, она не была весела. Скорее наоборот. Но в её нахмуренном лице паренёк недобро усмотрел для себя благоприятный знак: его прекрасная незнакомка ходила разве что с пары на пару, а потом отправлялась в спальню, которую он, нарушая собственные правила, вновь стал досматривать, задыхаясь от самых низменных желаний, когда она вдруг представала перед зеркалом в белье, а то и вовсе обнажённой. Всё это могло значить лишь одно – опасный, тёмный хлыщ исчез с её горизонта. Быть может даже «поматросил и бросил», как ему однажды попадалось на глаза в странном, так не похожем на другие фолианты многотомнике с золотым тиснением «Серафим. Полное собрание сочинений». «Не волнуйся, Девушка Без Имени. Я – не он. Я буду добр к тебе. И безжалостен к нему. Выйду и исправлю положение вещей в этом мире. Если нынешний Бог так несправедлив, то я могу стать новым Богом и навести порядок», - юноша ошеломлённо прикусил язык от собственных мыслей, но вдруг почувствовал такую приятную, тянущую темноту в груди, что додумал с особой смелостью: «Я принесу тебе его голову. И ты меня полюбишь. Также, как его. Той ночью. И много ночей подряд». Он взглянул на себя в зеркало – в самое обычное, а не в то, что, наконец, позволило ему, вынужденному отшельнику, раз и навсегда разобраться в мироустройстве, и прожевал одними губами, всматриваясь в овал лица: – А я – красивый? – Отражение не ответило. Да он и не ждал, давно научившись отличать суть сказки, где зеркала шептали своим владельцам приятности, от суровой были, где зеркала показывали чужие мужские губы в соцветье тонких девичьих ног. *** Лора пришла в себя утром четверга. Распахнула глаза и, как ни в чём не бывало, попросила завтрак, вводя Энди, вновь и вновь дежурившего у её одра всю ночь, в шоковое, но совершенно счастливое оцепенение. Естественно девушка ничего не помнила. Это подтвердили и она лично, и Фенцио, который проводил дознание в присутствии половины школьного состава и ненавистной пары адмирона с серафимом, которая вызывала у него чувство гадливости. Своё состояние при первой встрече с Ребеккой Уокер, что внезапно поселилась не только в башне, но и на собраниях в учительской, профессор мог описать одной фразой «Надо напиться». Каким-то чудесным образом ему удавалось избегать с ней встреч долгие годы, хотя эта сука и раньше наведывалась в Школу, а тут – здравствуйте! – прилетела и надолго. Быстро понял, что, как и раньше, не способен здраво мыслить в её присутствии, но теперь это не связано с чёртовым безумием, именуемым любовью. И всё его нутро забито сплошной ненавистью к дамочке, которая, казалось, уже профессионально носит на лице маску собственной неприступности и даже ведёт с ним светские диалоги, не дрогнув ни единой мышцей. Такими способностями сам Фенцио похвастать не мог, поэтому сделал единственное, что ещё умел – начал игнорировать Уокер-старшую. Вынуждал Геральда повторять вопросы вслед за серафимом, явно давая понять, что ей он ничего не скажет, а по окончании подобных встреч сбегал самым первым, лишь бы не лицезреть облако золотых волос. Надо сказать, страдания на этой неделе были в чести не только у учителя, но и у Виктории. Но причины, конечно же, разнились. Ещё ко вторнику студентка выяснила, куда пропал Люцифер. Спасибо Мими, написавшей отцу в Чертог, и разведавшей обстановку. Но вместо утешения только разозлилась ещё больше. – Я сейчас туда полечу и спалю Ад к чертям! – Уокер рвала и метала, двигаясь по комнате как зверёк, которому под хвост насыпали перца. – Что конкретно ты сделаешь, Непризнанная? – Соседка по комнате откровенно улыбалась: в запале Вики выглядела чрезвычайно смешно, а ещё – умилительно. Мими подумала, что в глубине души завидует одному сатанинскому отпрыску, потому что не каждую сотню лет доводилось наблюдать смертную девчонку, которая, кажется, на полном серьёзе верила, что способна разрушить любые стены и добраться до него. – Я этому хéровому папаше, - Виктория залезла в шкаф, роясь в его залежах, - голову снесу. – Внезапно достала меч. Короткий, для ближнего боя. Но дорогой и закалённый в драконьем огне. Демоница тут же узнала оружие, сделанное в горах Узума. Такие клинки были на пересчёт, и у Непризнанной его просто не могло оказаться. – Откуда?! – Люцифер подарил. – Она покрутила рукоять. Не слишком ловко, но и не совсем постыдно. – И драться тоже учил. – Он тебя чему-то учит? – Демоница восхищённо потянула руки к мечу, желая прикоснуться к бесценной игрушке. Даже у неё, одной из самых богатых дочерей Ада, не было подобной красоты. – Всё хуже, чем я полагала. Считала, что вы просто трахаетесь до полной отключки. А он уже у ч и т тебя. «Ты вообще соображаешь, дурочка, как много это значит?.. И как много ты для него значишь?». – Сатана его там бьёт, а ты просто сидишь и капаешь слюной на кусок металла. – Уокер раскраснелась и стала совсем прекрасной. Гневной, полной тупой решимости и удивительно искренней. – Милорд бьёт своего сына столько, сколько я себя помню. – Тихо процедила Мими. – И всё это лишь потому, что Люцифер ему позволяет. Вот такой у них способ взаимодействия, понимаешь? Сложные отношения отцов и детей. – Вы тут все нездоровые что ли?! – С прямотой земной простолюдинки выплюнула подруга. – Сложные отношения – это когда папа хочет, чтобы ты поступила на медицинский в память о покойной, но до сих пор не упокоившейся мамаше, а ты идёшь на архитектурный. Сложные отношения – это когда твоя недобитая мать взяла на себя роль конвоира и каждый день следит, чтобы ты ходила с пар до кампуса и обратно, а не шлюховалась с парнем, который ей не нравится. – Уокер почти кричала. – А когда твой родитель лупит тебя по чём зря – это не сложные отношения. Это тотальный капец! – Ты просто никогда не была Люцифером. – Демоница плюхнулась на свою кровать и похлопала по покрывалу. – Зачехли свою модную штуку в ножны и иди сюда. Расскажу тебе кое-что. Всё ещё злая, Уокер, однако, послушалась соседку и оказалась рядом. Без тени смущения Мими повалила блондинку к себе на колени и закопалась ладонями в густые волосы, заставляя Вики думать, что у всех Тёмных определённо есть проблемы с личными границами и незакрытые гештальты по телесным ласкам. – Итак? – Правды ради стоило заметить, что гладили её очень приятно. – В конце весны, когда я перебралась из младшего корпуса сюда, случайно подпалила подол Фенцио в коридоре. Практиковала чары и не справилась. – Она злорадно хмыкнула, давая Вики понять, что случайностей в этом мире не бывает. – Так испугалась, что не смогла произнести ни слова, наблюдая не стираемую из памяти картину – чванливого Веника, идущего мимо, чей наряд медленно тлеет, обнажая волосатые лодыжки и несуразные лапти. Конечно же через пару метров профессор всё почувствовал и завопил. Быстро потушил свою хламину магией, а потом увидел меня… - Демоница дёрнулась лицом: её, тогда совсем ещё зелёную, Фенцио сумел напугать. – Так орал, что я полагала, оглохну. Грозился отчислением и всеми египетскими казнями. Помнишь, как он любит визжать на уроках фирменное «Да зальёт тебя кровавый дождь, дебил!» или «Всё жду, когда падёт весь скот, и ты – парнокопытное – в частности!»? – Ещё бы. – Виктория согласно затрясла головой. – Там Евангелие головного мозга. Вкупе с полным отсутствием такта. – Именно. Но я растерялась. Сижу на подоконнике, поджала ноги, крылья и не могу произнести ни звука. – На этих словах Уокер отчётливо представила такую крошечную Мими, которая забилась в оконный проём, и огромного патлатого Фенцио с его посохом, про который Фрейд мог бы много чего понарассказывать. – А он не успокаивается. Идёт на меня, шипит что-то про «сучье бабское племя» и «все вы – одним миром мазаны». И вдруг замахивается… - Блондинка округляет глаза на коленях у подруги – это было слишком даже для Веника с его напрочь сорванной кукухой. – Я только и смогла, что прикрыть лицо. Но удара не последовало. Распахиваю глаза, а его руку держит Люцифер – так легко, играючи, двумя пальцами. И говорит, чтобы профессор ко мне не приближался, потому что мантию ему поджёг он. Кивает на меня, мол, подтверди, а я… я не нахожу в себе сил сознаться и лишь повторяю «Да, всё так и было»! – Мими крепко сжала прядь белокурых волос. – Этот мудак тут же сникает, хер он что может сделать Люцию, но ухмыляется недобро. А потом Принц Ада исчезает на пару дней. И остаюсь лишь я – сгорающая от стыда и понимания, что вот она – расплата. – Внезапно демоница начинает говорить горячо и быстро. – Я себе тогда много чего напридумывала, знаешь. И что, может, я ему нравлюсь. И что он на меня так впечатление хотел произвести, хотя, будем честны, ему вообще не надо ничего производить – достаточно просто стоять в радиусе сотни километров, и все сами прибегут, падут и раздвинут. А потом узнала от Ади, что так происходит всегда. Стоит Тёмным сотворить публичный микро-апокалипсис, Люцифер сообщает, что это он или с его подачи. И делает это так непринуждённо, будто ему ничего не будет. – Уокер шумно выдыхает, чувствуя что-то большое, влажное, тёплое внутри себя. – Ведь ему и правда не будет. Никто никогда не накажет Люцифера. Не впишет на отработки, не посадит в темницу башни, не поставит плохие оценки. Всё куда хуже: педагоги просто доложат его папаше. – И припечатывает. - А тот сделает всё, чтобы убедиться, насколько крепки сыновьи кости и лидерские качества. Ибо всю вину Люций берёт на себя отнюдь не из-за трепетного желания повидаться с родственником и уж точно не из-за душевной доброты. А потому, что искренне считает себя ответственным за свою фракцию и за всех нас. Понимаешь?! И Виктория понимает. Понимает, что слишком мало знает о человеке, в которого беззаветно влюблена, но которого до сих пор считает высокомерным, эгоистичным и заносчивым. Потому что, оказывается, соседствовать с вышеперечисленным могут опека, забота и любовь – вся их демоническая любовь к нему. Видит это по Мими и вдруг вспоминает, как Тёмные жадно ловят каждое его слово, как, иногда притязательно, но без подобострастия отвешивают ему комплименты, как впрягаются за него сейчас, когда у них двоих случился этот грандиозный в своём маразме роман. Ведь даже ей, Непризнанной, никто ни разу не крикнул в спину, не посмотрел косо, а если и обсудил, перемыв косточки, то далеко от посторонних ушей и глаз. И такого отношения не добиться ни горячей мордашкой, ни золотом, ни страхом. Потому что у этого есть только одно название – уважение. – Как мне с ним связаться, Мими? – Вики почти проплакала это, издав стон. – Я нервничаю. Обычно это заканчивается плохо. Последний раз я переживала, когда за мной ехал чёрный минивэн. Финал вышел так себе, ты знаешь. – Проще простого. Напиши письмо и отправь с какой-нибудь птицей. – Брюнетка была чрезвычайно довольна собой, прекрасно понимая, что приоткрыла подруге завесу тайны над той частью жизни Люция, о которой она просто не могла слышать. – Не знаешь, где тут можно разжиться курицей? – Уокер хихикнула, но подсознание бодро нашептало, что мысль гениальна. Особенно прилети от демона ответная цесарка… К концу недели Виктория почти сроднилась с Томасом Манном и умудрилась запачкать чернилами все плоские поверхности в комнате, кляня на чём свет человеческие ручки, которые не желали работать в этом измерении даже при помощи чар. Последние, словно в насмешку, были способны создать электричество, зарядить айпады и потушить подолы всех на свете Фенцио, но только не справиться с дешёвой канцелярией. Впрочем, всё оказалось напрасно: совершенно не похожие на кур голуби и вороны уносили послания и возвращались хоть и сытыми, но пустыми. В Аду не отвечали. *** День выдался ужасно дождливым. И таким же ужасно долгим. Короче, этот четверг попросту был отвратительным. Люцифер хоть и обрадовался с самого утра, что уже может подниматься с кровати, не закусывая губы до кровавых отметин, но быстро и обречённо понял – ходит он всё ещё так себе. Лицо, разукрашенное Сатаной, давно зажило, зато кости требовали времени и покоя. Шесть рёбер. На этот раз дорогой отец превзошёл сам себя и все самые смелые сыновьи ожидания, переломав ровно половину и традиционно не замарав рук. Воспитательные методы Короля Ада по неизвестным Люцию причинам не включали в себя нормальную, общепринятую драку с кулаками, кровавыми слюнями и выбитыми зубами, в которой, парень не сомневался, он дал бы папаше одержать верх. Но нет, даже тут Сатана игнорировал любые телесные контакты ровно в той степени, как игнорировал их в далёком детстве, когда его наследник из кожи вон лез, чтобы заработать поощрение в виде хлопка по плечу, пятерни в волосах, объятий на ночь или самого тривиального поцелуя в лоб. Лишь раз Люцифер удостаивался того, что в обычных семьях называлось родственной близостью. Спасённый из Огненной Бездны отцом, с сильно обгоревшими крыльями, нещадно кашляющий от смога, который забил ему лёгкие, он лежал у своего родителя на руках, пока тот с удивительной бережностью нёс ребёнка домой. Лежал и счастливо улыбался чумазым лицом, потому что ладони у Сатаны были тёплыми, а над правым мальчишечьим ухом в глубине грудной клетки билось вполне себе живое сердце – быстро и очень напугано. И это потом ему влетит увесистых мандюлей с помощью нехитрой травмирующей магии, которые впервые приведут к перелому. А тогда он просто жался к мужчине, чью голову едва тронула первая седина, и на самой периферии сознания мысленно произносил заветное «Папа». Дождь всё усиливался, превращаясь в ливень, и его шум уже не приглушали каменные карнизы настежь открытых окон. Для Люция это прозвучало приглашением выбраться из постели и, перекинув ногу через подоконник, прикурить сигарету. Он любил плохую погоду в Чертоге. Любил холод. Любил невероятную жару. Любил пасмурное уныние. Штормовые предупреждения. Грозы, убийственное пекло и прочую хмарь, которой был напрочь лишён Верхний мир. А однажды просто понял: дело не в погоде. И ему просто нравится в Аду. Да что там, он буквально обожает Ад. Любит столицу, любит эту половину мира и любит свою родину. И что это место может сгореть дотла в страстях и пожарах, облиться реками крови, источить миллионы ножей, но никогда не перестать его радовать. Потому что дом всегда остаётся домом. Другого он не знал и другого у него не было. Запрокинув голову, выдыхая сигаретный дым, мужчина устроился в широком оконном проёме: перед глазами простёрся обзор на городскую площадь. Как и в любой другой день, она кипела жизнью и кишела людьми и тварями. Люцифер вдруг чётко осознал – он помнит здесь каждый камень, каждый закоулок, узнает любого лоточника, раззака, дриаду, в слепую пройдёт по Танцующему мосту, у которого нет поручней, и вновь готов рискнуть, оказавшись на вершине ограды Огненной Бездны. Просто на том основании, что всё оно – его. Он вырос здесь, а это мрачное, но несомненно сказочное царство вросло в него: до плоти, до сути, до будоражащего понимания «Принадлежит мне». Прикрыв глаза, демон ухмыльнулся и подумал, что на фоне двух тысяч лет эти полгода выдались чрезмерно насыщенными. Сначала Непризнанная, которая «Принадлежит мне», теперь вон корона на голове вспухла и чешется, потому что Нижний мир тоже «Принадлежит мне». Такими темпами к субботе он рискует отрастить себе эго, которое будет нашёптывать, что и Шепфский престол тоже принадлежит ему. А потом в груди кольнуло что-то, отличное от сломанного ребра, и Люцифер обречённо выдохнул – наступало время Уокер. Четыре мучительных дня он ежедневно ведёт бои с ней в собственных мыслях и в её письмах и бездарно проигрывает. Раз за разом возвращается к свиткам, которых накопилось уже целых шесть, по числу сломанных рёбер, и перечитывает с рвением студента в ночь перед экзаменом. Буквально прожигает глазами все её «Я тебя сама убью, предварительно прикончив твоего папашу» и «Вообще-то ты – мой, не смей прятаться в своей грёбанной инфернальной скорлупе» и бесконечно злится. Только почему-то на себя. Он не умеет так, как она. Не может взять и сказать. Не может вообще н-и-х-р-е-н-а. Целые тысячи сумасшедших, как Непризнанная, слов, которые начинают лечить лучше любой регенерации. И всё, на что Люция хватает, это пользоваться ей – пропитываться её буквами, сплетающимися в горячие, хватающие за грудки предложения, которые вдруг встали во главу его угла. Потому что сам он не способен отправить в ответ ни строчки. Ему надо заботиться об Уокер, а не наоборот. Её жалость ему не нужна. Ему нужен её рот. Её колени, которые становятся ватными, когда он кладёт ладони на внутренние стороны её упругих ляжек. И текущий запах, забивающий ноздри, потому что она пахнет – как блядский, персональный Бог. Однако мужчина находит себе не только оправдание, но и занятие. И начинает писать ей в ответ то, что никогда не отправит. Не покажет. И сожжёт раньше, чем поставит точку. Шкрябает нейтральное: «Сегодня на площади отрезали язык, Непризнанная. Крайне увлекательное зрелище. Вроде ваших новостей по CNN из горячих точек, только без цензуры. Однажды приглашу тебя на свиданку на казнь. Вот такой я – романтичный мужик». А заканчивает абсолютно слюнтяйским: «На хуя ты мне снишься? Как-будто наяву мало. Чего тебе? Что ты лезешь ко мне? Уже везде. Абсолютно везде. Всюду ёбанная ты, Уокер. Как под гипнозом. Как таблетка от опухоли эгоизма. Раньше было так понятно, так ровно, так обыденно. Я бы просто отлёживался и сращивал свои дьявольские кости за чтением. Ровно так, как делал это сотни раз. А теперь закапываюсь в себе, чтобы что-то для нас придумать. Закапываюсь в тебе, чтобы не сойти с ума в ожидании встречи. Зарываюсь с головой в мыслях о том, что больше нет тебя и меня, а есть только мы, и у нас такая херова туча сложностей, преград и Великих Китайских Стен на пути друг к другу, что это уже звучит как самый дерьмовый сценарий к самой тупой мелодраме. Звучит, как вызов. Как о тебе не думать, если ты везде?». *** Спортивная форма шла Мими. Она всегда замечала это по плотоядным взглядам сокурсников, которые прилетали пониже спины и заставляли её лукаво улыбаться. Сначала демоница полагала, что всё дело в демоническом бесстыдстве – такова её тёмная натура. Но со временем поняла: ей просто нравится быть в центре внимания или, как минимум, в гуще событий, где на неё смотрят. И добиваться подобного, демонстрируя доступность, было самым лёгким из путей. Но, говоря откровенно, девушка не являлась той, за кого себя выдавала. Роль роковой женщины не тяжёлого поведения хоть и оказалась впору, но разлеталась в пыль, едва Мими начинала совсем по-детски представлять себе неземную любовь, которая с ней обязательно случится. Скифа и Церцея, ведь даже с Люцифером случилась! А ей и подавно грозит всеми своими чудесами. «И ярко-голубыми глазами», - присовокупил певучий внутренний голос, пока она забирала свою сумку из раздевалки, едва закончив пару по Крылоборству. Переодеваться демоница не стала. А свой зад, затянутый в белое трико, оценила на сто из десяти. Выпорхнула со стадиона с тем выражением лица, которое уже пару месяцев как поселилось на челе Уокер с осеннего бала – абсолютно глупым и абсолютно прекрасным, - и побежала на свою индивидуальную тренировку в сады Адама и Евы. Там уже ждали. – Ты опоздала. Где была? – Трахалась с командой крылоборцев. Времени ушло больше, чем я думала. Святая добродетель тут же изволили поморщиться, от чего Мими внутренне возликовала. Это было ровно то, чего она добивалась. Их новый, но такой приятный способ общения. Она его распущенно провоцирует, а Дино одним своим видом уже как бы зачитывает ей богобоязненные морали. – Может тогда и тренироваться будешь с ними? – Ангел встал со скамьи, и демоница снова почувствовала себя маленькой девочкой – сейчас на ней не было привычных каблуков, и она едва доставала макушкой до его подбородка. – Ревнуешь? – Бросила сумку на землю, показывая готовность к уроку. – Верно расставляю приоритеты. – В третьей части Родрик тоже расставил приоритеты – бросил Малену ради случайной страсти с Королевой Острова Мёртвых. Знаешь, чем это кончилось? – Она хищно осклабилась, складывая на груди руки. – Сейчас и узнаю. – Блондин скопировал жест. – Он превратился в мбунду, которым она стала управлять! – Мими – дочь Мамона, - ангел вдруг засмеялся, - ты грозишься сделать меня кровожадным зомби при помощи магии? – Дино – сын Фенцио, мне всего полторы тысячи лет, - брюнетка подняла бровь, - но даже я знаю: чтобы превратить мужчину в зомби, магия не нужна. Богоугодный парень тут же порадовал её порцией смущения. Такие тренировки начинали нравиться демонице всё больше: на лице ангела буквально читалось – ни черта не понимает, какие цели преследует девушка – то ли флиртует, то ли просто дурачится. И даже сама Мими до сих пор не ответила себе на этот вопрос, просто засунув его куда поглубже в хорошенькую головку до поры, до времени. – Погнали. – Махнул рукой, обозначив окончание словесного раунда, оставшегося за первокурсницей. – Покажи стойку. Ну девушка и показала: размяла ноги, сгибаясь до самой земли и касаясь ладонями носков, как бы случайно повёрнутая к мужчине спиной, потом прогнулась, расправляя крылья, а лишь затем встала в нужную позицию. Впрочем, на Дино это маленькое, но эффектное шоу в обтягивающих лосинах не произвело должного впечатления. Он скривил губы: – Всё неправильно. Будешь так приземляться, расшибёшь ступни. – И вдруг снова оказался очень близко, заставляя всерьёз задуматься, как же быстро он перемещается, и что ещё умеет делать на таких вот скоростях. – Иди-ка сюда. – Не дожидаясь ответа придвинул к себе Мими, глядя сверху вниз прямо в лицо. – Сейчас полетим в связке. Крылья не раскрывай. Попробуем приземлиться вместе, чтобы ты почувствовала, как надо выполнять фигуру правильно. «Я почувствую. Я всё почувствую, Дино – сын Фенцио. Правда к Крылоборству это не будет иметь никакого отношения…», - и они взлетели. Тесно прижатая к блондину, демоница без капли смущения рассматривала его сосредоточенное лицо и удивлялась, почему не замечала раньше крохотный шрам над правой бровью, и все остальное, идущее бонусом к этой отметине и внезапно оказавшееся обладателем такой крепкой, совсем не ангельской хватки на её талии. – У тебя в кармане якорь или ты просто счастлив меня видеть? – Она обнажила зубы. – У этой шутки борода длиннее нарядов Мисселины. – Парировал мужчина. – Поставь ноги мне на ботинки. Сейчас будем мягко приземляться. – Едва договорил и резко устремился вниз, заставляя девушку испуганно обхватить его шею. Приземлились они и правда мягко, Дино не обманул. Аккурат на мягкое место Мими. Потому что тормозить с верещащей девицей, вцепившейся в тебя мёртвой хваткой, оказалось невероятно сложно. В последний момент ангел успел сгруппироваться и выставить вперёд свободную руку, что не спасло обоих от падения, но уберегло от травм. И лишь после позволил ей рухнуть на траву, неизбежно наваливаясь сверху. – Ну теперь-то я наверняка усвою, как делать эту фигуру правильно, Дино – сын Фенцио! – От ветра и крика демоница раскраснелась и вдруг показалась ему критически недоцелованной. Потому что глупо было отрицать, что он не думал об этом теперь уже каждую тренировку, которые случались едва ли не ежедневно. Всё меньше расхаживая по Школе в надежде увидеть Уокер и всё больше замечая её соседку. Он так и не объяснился перед Вики, фатально полагая, что она навсегда останется его несбывшейся мечтой, и понимая, что ей самой его объяснения уже никуда не упёрлись. В Непризнанную упирался один зверский дьявол, который ещё на матче дал понять, что ангельский поезд уехал, небесный уплыл теплоход. Но примечательно было даже не это. А то, в каких выражениях Люцифер бросил ему тогда про Уокер: «Ты понятия не имеешь, какая она. Потому что она – моя». Не слова, а рецензия. Только не на Викторию, нет. А на самого Принца Ада. – Наверняка. – Дино улыбнулся, всё ещё прижимая Мими к земле, но потом встал и протянул руку. – Первый блин комом. – У меня будет синяк, а не блин. Много синяков. – Ладонь она не оттолкнула, хватаясь крошечными пальцами и поднимаясь навстречу. – Извини. Просто тебе не стоило передавливать мне горло. Я привык дышать, - он озорно подмигнул. – Даже полюбил это дело. – Какой ты – обычный. – Девушка поправляла растрёпанные волосы, хотя они и без того казались идеально гладкими. – Дышать все умеют. А ты попробуй не дышать. – Ты сама предложила. – Блондин произнёс это очень буднично. Но сделал нечто совсем уж невероятное. По крайней мере именно так Мими впоследствии вспоминала ситуацию, мысленно, раз за разом, проматывая в голове то, что случилось. Вот она приглаживает шевелюру, а Дино что-то бухтит. Но мгновение спустя его руки уже зарываются в её чёрные крылья, а губы заставляют её собственный рот распахнуться и оказаться во влажном, пьянящем плену совершенно незаконного поцелуя. Демоница успевает лишь подумать, что это преступление, и зря от неё скрывали, что он умеет так целоваться, потому что об этом следует писать огромными светящимися буквами в светских сплетнях «Огонька», когда ангел уже оказывается на безопасном расстоянии и рассыпается в своих добродетельных – будь им пусто! – извинениях. – Ещё скажи, что ты не хотел! – Мими перебивает его с самым зверским выражением лица, заставляя опешить. – Не скажу. – Он делает паузу, словно принимая решение. – Я хотел. Но на сегодня тренировка закончена. – Разворачивается к ней спиной и идёт на выход через живую изгородь сада. – Слабак! – Девушка с удовольствием бы запустила в него чем-то посущественнее оскорблений, но крутой уокерский меч как на зло не под рукой. А дальше Дино – сын Фенцио, ангел во всех своих грёбанных поколениях, – второй раз за вечер вводит её в состояние шока. Не поворачивая головы, блондин вскидывает ладонь и показывает ей средний палец, заставляя чуть ли не затопать маленькими ножками от ярости. Потому что этот раунд остаётся за ним. И ещё потому, что рот Мими не планирует полоскать до следующего тысячелетия. *** Последнюю неделю Винчесто убеждался – предмет всех его душевных терзаний съехал с катушек от собственной значимости и внезапного возникшей, как воспаление, материнской заботы, которая не имела ничего общего с адекватностью. Ребекка буквально оккупировала дочь, следя за всеми её перемещениями, и при необходимости контролируя их. Виктории теперь было позволено посещать лишь уроки и две комнаты – свою и материнскую. В первой она, как он думал, переживала из-за одного пропавшего демона, во второй – точно знал, - выслушивала бесконечные нотации и угрозы в адрес собственной безопасности, рискни ей приспичить продолжить встречаться с парнем, союз с которым не устраивал Чертог, Цитадель, а, самое поганое, её родственницу. Вот и сейчас он слышал их голоса в коридоре, занятый в своей спальне очень странным для адмирона Сатаны делом – изучением огромной подшивки «Священного Писания» за последние несколько тысяч лет. С большим трудом договорился со школьной библиотекой перетащить ветхие стопки к себе и поклялся вернуть всё в целости и сохранности, уже понимая, что соврал. Некоторые номера буквально разваливались на части, едва Винчесто прикасался к газетам. – Что тебе опять от меня нужно? – Голос по-нежнее принадлежал Уокер-младшей. – Пойдём, поболтаем. Как девчонка с девчонкой. – Холод, сталь, напускная благодетель: «Настроение: Ребекка». Женщина без всяких экивоков затолкала Вики в комнату и указала на стул. Но студентка проигнорировала жест. Не столько потому, что не хотела примостить уставший после пары на стадионе зад, сколько из духа противоречия: – Ты в третий раз приводишь меня сюда и заводишь одну и ту же пластинку. Со вчерашнего нашего рандеву ничего не изменилось, м а м а. Если не перестанешь меня преследовать, я наломаю таких дров, что ковёр, прожжённый попкорном в четыре года, покажется тебе сущей мелочью. – Ну и где твой хахаль? – Серафим подошла к окну и уставилась в стремительно темнеющее небо. – Что? – Где Люцифер, пиратка? Заканчивается четверг. А ведь он так и не объявился. – Она провела пальцем по стеклу, брезгливо взирая на пыльный след. – Ну а где твой отъезд обратно в столицу, а лучше сразу на фиг? Заканчивается четверг. Столько небесных мужиков, наверное, соскучились. – Выражений Виктория не выбирала. Потому что мать, словно зная, впивалась когтями в больную мозоль. – Расскажу тебе, почему ты злишься. – Она молча подошла к дочери и надавила на плечи, всё же усаживая в кресло у огромного зеркала. – Наивно предположила, что имеешь для него бóльшую ценность, чем просто кукла для секса. – Ребекка взяла с туалетного столика гребень и вдруг совершила что-то ужасно знакомое, из той – прошлой жизни, - касаясь им волос дочери. – А теперь не понимаешь, почему он не рядом и даже не объясняет свои действия. – Расчёсывала локоны и едва ли не напевала себе под нос то, что произносила самым нейтральным тоном. – Признаться честно, я устала говорить о нём. Этот демон недостоин ни моего времени, ни моей дочери. Хочешь рушить свою жизнь и оказаться на грани краха или даже эшафота – я умываю руки. – Закончив с гребнем, откинула его, чтобы тут же зарыться ладонями в русые кудри. Буквально вспенила шевелюру, вновь придавая ей вид лёгкой растрёпанности. – Как женщина, я тебя понимаю. Как мать – волнуюсь за тебя. Как серафим – должна всё доложить Кроули. Но последнего не случится, милая. Потому что, что бы ты обо мне ни думала, семья превыше всего. Все, кто вне семьи, могут оказаться врагами. Ты – никогда. – Уокер-старшая наклоняется и целует в макушку, шумно втягивая носом воздух. – Знаешь, как пахнет родничок у младенцев? Он пахнет лучше любой амброзии. Пахнет сбывшимся чудом. Пахнет любовью. Собственный ребёнок – это наркотик. Потому что всё в нём – каждый жест, малейшая мимика, первые шаги и нескладное «мама», заставляют тебя защищать это крохотное создание. – Она просто прижимала подбородок к голове Вики и рассматривала девушку в зеркало, пока та старалась внутренне не млеть от очарования того насилия, которое в очередной раз придумала для неё родительница. – Годы идут, чадо вырастает, его щёки, большой лоб и карикатурно огромные глаза становятся нормальных размеров и перестают вызывать умиление. Как перестаёт вызывать умиление щенок, достигший размеров собаки. Но запах, пиратка… Запах остаётся тем же. Вот тут, - Серафим подула ей на макушку, - в самом средоточии всего хранится что-то неизменное. То, что позволяет мне, дворовой суке, учуять своего кутёнка среди тысяч других. Мать – это всегда немного зверь, который помнит, как трещали её кости во время схваток и как болезненно кровоточили соски в ночные вскармливания. – Ребекка подняла дочери волосы и начала почти приятно заплетать косу. – Я не могу причинить тебе зла. Это заложено даже не Шепфой, а много раньше – самой природной сутью. Но я готова разорвать любого, кто захочет нанести вред всему тому лучшему, что я произвела на свет. И, клянусь, если твоей жизни будет грозить опасность, я смету даже того, кого ты будешь любить без памяти. – Больно дёрнула за прядь, заставляя чертыхнуться. – Подловила! – Выдохнула в ответ девчонка. – А я почти поверила, что ты скажешь что-то в духе «Ты – уже взрослая и сама разберёшься». – Она захотела уйти, но её собственные патлы вдруг стали коротким, строгим поводком в чужих руках. – Отцепись от меня, ты достала. – Говоришь, как типичный проблемный подросток. – А ты меня будто слушаешь! – Нет. Я просто люблю тебя. – Уокер-старшая бросила это с какой-то обречённой лёгкостью. И вдруг добавила, – я бы хотела не любить, но у меня не выходит. «А ведь это правда!», - к Виктории подкралось осознание: «Ты и правда хочешь… практически мечтаешь не любить меня, потому что тебя тяготят твои чувства. И это, пожалуй, первая дерьмовая истина, которую ты из себя изрыгнула за все четыре дня. Отсутствие меня в этом мире делало тебя сильной. Присутствие, наоборот, ослабило. Ведь как это было славно – нести на себе крест женщины, у которой забрали жизнь, семью, кроху-дочь. Совсем не то же самое, что и серафим при вполне живом приплоде. Твоё полное отсутствие морали просто перестало укладываться в стройную схему, где тебе находят оправдание лишь за красивые ноги и трагичную судьбу. И, поэтому, вместо хоругвей минувшей драмы, ты хочешь распять на своём кресте уже меня. Полностью по любви. От которой нет спасения». – Только один вопрос. – Вики завертелась в кресле, наконец вырывая волосы, скрученные в затейливую косу. – Почему ты его терпеть не можешь? Ребекка отвечает не сразу. Смотрит на неё с какой-то удивлённой тоской, словно обе они уже знают ответ, и ей, быть может, и хотелось бы соврать, но она не привыкла щадить и разить не на смерть: – Потому что эта любовь делает тебя лучше. Слишком славная ты никогда не будешь со мной. – Как самокритично. Рада, что ты считаешь себя стрёмным человеком. – «Но ни на грамм не поверила, что нужна тебе только потому, что от меня по-щенячьи пахнет!». – Я не идеальна, Вики. Но я отношу себя к хорошим людям. – Ага. – Дочь ретировалась от зеркала. Впрочем, её уже никто не удерживал. – Но они приносят тебя обратно. – Замерла у выхода и уставилась на мать. – Как ты вообще умудрилась стать серафимом? Самим Гласом Божьим. Одним передком такой путь не проделать. А ты и на земле-то ни во что не верила. – Наивно думать, что высшие чины занимают те, кто и правда общается с Шепфой. – Она вдруг остро улыбнулась. – Бога никто не видел, не слышал, ну а главное – не ощущал, уже несколько тысячелетий. Смешно, правда, что именно это является главным критерием для утверждения на должность – доказать, что Господь общается с тобой? – Не сомневаюсь, ты всех обманула. В очередной дохренамиллионный раз. – Это и есть что-то значить. Ты просто лежишь и поочерёдно рубишь пиявок, что приползли за твоей кровью. – Ребекка села на постель и показалась неожиданно хрупкой и не молодой уже женщиной, которая взвалила на себя слишком много. – Все ждут решений от Бога. И никто не желает сам нести ответственность. Самая глобальная проблема любой цивилизации, пиратка. Потому что втайне каждый знает, никакого Всевышнего просто не существует. Был, да весь вышел. Но нет, мы все до последнего надеемся на Шепфу-невидимку, приключись какой Армагеддон. – Она бросила это презрительно и куда-то в сторону. – Иди к себе. Делай что хочешь, ходи куда хочешь, люби кого хочешь. Это твой выбор. Твоя ответственность. Но составь мне компанию завтра на ужине с Кроули в главном зале. Он прилетает по делам. – Это приказ? – Виктории вдруг стало её жалко. – Просьба. – Уокер-старшая вскидывает на дочь свои бездонные глаза. – Кажется, я прогуляла тот момент, когда ещё могла тебе приказывать. Как и все твои танцы. Твоё взросление. И то, когда ты успела стать такой волевой юной женщиной. *** Ночь с четверга на пятницу оказалась отвратительно прекрасной. Наполненной запахами, звуками, стонами и охуевшим от его поцелуев взглядом одной Непризнанной. Уокер молчала в горячем, лихорадочном сне, издавая лишь бессвязные крики, пока он вмазывался в неё и вмазывался ей, как героином, бегущим по венам. Имел все девичьи дырки и одуряюще залипал на измученное сладкими гримасами лицо. Долбил девчонку языком, членом, пальцами, едва ли отдавая себе отчёт, где они – то ли в пахнущем морем Капитуле, то ли в воняющем смрадом круге Ада. Проснулся с таким стояком, что сразу ясно – окончательно выздоровел. И решил, что всё это отличный повод для возвращения блудного сына в стены Школы. О недавних побоях свидетельствовали лишь едва заметные синяки на рёбрах, но и они к вечеру исчезнут, был уверен Люцифер. Уокер, конечно, оставит ему два десятка новых, которые мужчина определённо заслужил своим поведением, но если это включает в себя её прикосновения, то он уже согласен на экзекуцию. Сидя в Чертоге, зализывая раны, успел, кажется, перекопать всю папашину библиотеку, думая, как вычислить убийцу. Демон знал, какой облик принял Бессмертный, но дальше начинался тупик. Убедился в этом лично в тот день в Принстоне, когда увидел на общей фотографии с дипломами случайно угодившего в кадр усатого мужика, и тут же вспомнил лицо, потому что однажды, на земном задании, оно доставалось и ему. «Ты следил за ней с университета. Дождался, когда уедет её отец. Караулил, пока она наболтается с друзьями. А затем двинул следом. И тут – какая удача! – глупая Непризнанная мчит по трассе 287, отрезок которой проходит через лес, вместо большой, усыпанной тачками магистрали. Лучшего для тебя и не придумать, ублюдок», - подумал, что будет убивать его долго и мучительно. Хорошенько попытает, выяснив истинную первопричину её гибели. А затем перережет горло, выразив тем самым свою финальную благодарочку. Потому что, так или иначе, но Уокер оказалась в их мире лишь после своей смерти: «Узнай я тебя раньше, Непризнанная, сам бы грохнул. Потому что твоё место здесь. Рядом со мной. Вот до какого ебаного признания я докатился». Несмотря на неторопливые сборы, в Школе Люцифер оказался до начала пар. Никого не встретил в коридорах, но несколько паршивых минут простоял на лестнице второго этажа, сокрушительно борясь с желанием выбить двери одной девчачьей комнатушки. У него хватало внимательных глаз и ушей в академии, чтобы даже в Чертоге оставаться в курсе, что Ребекка сплела паутину вокруг своей сладкой дочки и не спускает с последней взора. Проблема казалась решаемой: в конце концов, не просто так он таскал в тот вонючий кабак Уокер, ожидая, когда, как по расписанию, появится Торендо. Оставалось лишь дождаться письма от него, и уж тогда демона ничего не остановит от планомерного устранения препятствий, бесформенной кучей возвышавшихся между ними. А начнёт он с мамаши, определённо. Пока валялся эту неделю в бинтах и жалости к самому себе, постоянно возвращался мыслями к этому решению. Быть с ней по хорошему не получится, придётся всё разрушить и отстроить заново. Полагать, что всё будет идти, как идёт, тоже глупо. До фракционной Инициации до черта долго – бесконечные полгода, - за это время Непризнанная может успеть стать отчисленной, сдохнуть на эшафоте, а то и вновь начать зудеть про свой грёбанный Нью-Джерси. Поэтому Люцифер сделал то, что делал всегда: «Взял на себя ответственность за наше с тобой будущее, идиотка. Звучит бесконечно пафосно, выглядит того хуже. Но другого определения у меня нет. Я ревную, я хуею, я выёбываюсь, но я тебя буду». Прикрывал глаза и с обречённостью неизлечимо больного понимал, что не может довольствоваться снами, разбавленными счастливыми, тревожными, смертельно опасными встречами. Не готов пережидать бури в восхитительной коме, в которой её пальцы порхают по его лицу, пока он шепчет Уокер нелепое, липкое, слюнявое и самое настоящее. Чтобы потом просыпаться, чувствуя, как во рту сухо и гадко, а в объятьях – пусто. И вот тогда-то и совершил открытие – простое, тупое и бесконечно печальное. Такое, по которому все смертные литераторы сумели бы написать кучу сопливых книжек, а так любимые ей голливудские режиссёры – снять дохера пиздодельных фильмов. Он просто не может без неё – вот, пожалуй, и всё. Вся суть его хуёвой драмы с самым хуёвым финалом, если всё пойдёт не по плану. «Но умирать, так вместе, Непризнанная».