Завет

Мими любила воскресенья. Это по субботам в Школе ещё чувствовалась суета минувшей недели, а вечер сулил очередную тусовку на Апостольских холмах. Зато в воскресенье можно было долго просыпаться, долго ходить по комнате растрёпанной, долго принимать душ, а потом также безнадёжно долго размазывать завтрак по тарелке в столовой, который в выходные длился аж до полудня. Но сегодня было совсем другое начало выходного – особое. Потому что проснулась демоница едва ли не с тусклым декабрьским рассветом, да и проспала всего-ничего, ворочаясь в постели дольше положенного. Причина таких необычных обстоятельств крылась в тридцать четвёртой главе «Серафима моего сердца», которую девушка взялась читать на ночь глядя по совету одного белобрысого. Плавно перетекая с размышлений о книге на размышления о паре голубых глаз. «Слёзы буйным водопадом лились из глаз Малены прямо на дощатый пол маяка, где она вынуждена была скрываться уж вторую календу. Она оплакивала своего возлюбленного, которого последний раз видела в бою с рыцарем Тристаном, полагая, что его прекрасное тело и нефритовый жезл давно гниют в могиле. Злодей, ведомый чёрной рукой её мерзавца-отца, напал на несчастных скитальцев прямо в храме, где они ночевали, и где Родрик скрестил с ним меч. Ещё до того, как разгорелся пожар, вызванный дьявольским огнём. Но после того, как, перебираясь через ущелье всех Отрешённых, их накрыло волной прорвавшейся с весенней горы реки. «Любовь навсегда в моём сердце!», - внутренне воскликнула огневолосая ведьма и вдруг погладила своё едва округлившееся чрево: «И под сердцем я ношу плод этой любви!». Внезапно дверь распахнулась, принося снаружи запахи бушующего моря, рома и мужского пота. На пороге замер огромный человек, которого Малена прекрасно знала. – Владычица души моей! – Воскликнул он, дёргая густые, чёрные кольца волос на своей обнажённой груди, изрезанной шрамами. – Как долго я тебя искал! – Исидр, ты ли это?! – Обезумев от всех переживаний, ведьма схватилась за глубокий вырез своего корсета и с треском потянула его, не способная дышать ровно. – Дозволь помочь тебе, кудесница моих желаний! – Лихая гроза морей, знаменитый пират Исидр, прославленный на все двенадцать королевств своими безрассудными и азартными грабежами и кутежами, бросился к рыжей красавице и разорвал шнуровку своими крепкими, как белые камни друидов, зубами. «Какой он сильный!», - не смогла не подумать Малена, чувствуя, как дрогнули её бастионы: «Исидр сможет защитить меня! Поможет восстановить честь! Свершить возмездие за себя и за Родрика! И станет лучшим отцом моему не рождённому ребёнку!». – Дозволь и ты помочь! – Схватилась за его потёртые морской солью кожаные панталоны в месте средоточия мужской энергии и буквально почувствовала, как под пальцами разрастается скипетр страсти, что положит начало их отношениям». Вот и выходило, что рассекая коридоры Школы в неприличные семь утра, Мими была движима конкретной целью – якобы случайно столкнуться с одним лупоглазым ангелом, который по неизвестным демонице причинам заставил о себе вспоминать. Девушка знала, даже в выходные эта святая добродетель просыпается очень рано, чтобы потренироваться на заднем дворе в полётах, словно это может помочь ему однажды обскакать в Крылоборстве их адски-золотого Принца. Ангел не подвёл её ожидания. Уже был на месте, полностью занятый свободным падением – одной из сложнейших фигур пилотажа. Поэтому, замерев в тёмном проёме кованых дверей, Мими решила, что подождёт, когда он закончит, а уж потом эффектно появится и найдёт, чем его побесить, смутить или совершить ещё какую пакость. Пока смотрела, поняла, что любуется полётом и, что таиться, мужчиной, который его совершал: у Дино было подтянутое, крепкое тело и пара прекрасных, жилистых ног, что ловко тормозили о воздух. Он был не так высок и широкоплеч как Люцифер, всё ещё служивший демонице идеальным мерилом, но копна золотых волос, скрученных на макушке, добавляла ему зефирного обаяния. – Мими – дочь Мамона, чего ты там прячешься? Я не кусаюсь. – Оказалось, пока она думала себе всякое, блондин буквальным образом успел спуститься с небес на землю и теперь плюхнулся на траву, перешнуровывая свои ботинки. – Зато кусаюсь я, Дино – сын Фенцио. – Вышла из сумрака дверного проёма и направилась прямиком к нему. – Хочу быть в команде на будущий год. – Она замерла над ангелом, возвышаясь всей своей крошечной фигуркой. – А ты адресатом не ошиблась? – Он хмыкнул. – Я видел вашего капитана. Высокомерный. Напыщенный. Демон. Со мной не спутать. – Научи меня также приземляться, - Мими проигнорировала его совсем не острую колкость, - и тогда я дам тебе, – дьявольски выставила паузу, - почитать вторую книгу. – А их две? – Дино стащил резинку с волос и вскинул на неё голову, скручивая пучок заново. – Три. – Демоница многозначительно изогнула бровь и сложила губы бантиком, - «Серафим моего сердца», «Серафим моих снов» и «Серафим моего желания». – Неужели сир Родрик выживет в битве с Тристаном? – Ангел улыбнулся и резко встал, заставляя Мими вновь чувствовать себя совсем маленькой. – Не только выживет, но и отыщет Малену в Запретных землях! – Она решила подыграть его преувеличенному запалу, задействовав всю свою театральность. – А как же капитан Исидр? Они же столько пережили вместе за пять месяцев плавания. – Дино откровенно хохотал. – Вспомнить хотя бы тот момент, когда сирены утащили с пиратского корабля всю одежду, побрезговав как моряками, так и провизией, и команде пришлось долгие три недели ходить по палубе в чём мать родила. – О, Исидра погубит его страсть к рому! – Она притворно заломила ладони. - И к своей пышной растительности на теле. Но об этом, святоша, ты узнаешь не раньше, чем научишь меня своему финту ушами. Точнее, ногами! Блондин вдруг осознал, что буквально наслаждается происходящим. Как-будто они с Мими ведут одну понятную им дуэль, где каждая из сторон следует правилам, а удары выверены, точны и… даже приятны. – Скажи, демоница, Малена хотя бы родит здорового ребёнка? – Профессорский отпрыск молитвенно сложил руки. – Пророчество Кассандры не сбудется? – Не сбудется. Но лишь потому, что это не ребёнок Родрика. – Как так? Она же клялась ему в верности! – Её подло обманули. И той ночью на конюшне ведьма оказалась отнюдь не в объятьях своего ангела, - и снова с точностью до секунды выверенная пауза, полная провокаций, - а в руках тёмного колдуна Гектора, что принял его обличье. – Убедила, Мими – дочь Мамона. – Он поднял ладони вверх, как бы сдаваясь. – Я учу тебя контролируемому падению, ты делишься со мной продолжением. – С чего начнём, Дино – сын Фенцио? – Брюнетка откинула длинные волосы за спину. – Со стойки приземления. – Сказал и неожиданно резко взял её за тонкие плечи и развернул к себе спиной, чуть прижимаясь собственным телом. – Тебе нужно научиться группировать колени на земле, пока я буду давить на твои крылья. Опешившая демоница лишь кивнула, сглатывая внезапно возникший в горле ком. И никто из этих двоих даже не заметил Геральда в окне третьего этажа, который с обречённостью преступника докуривал утреннюю сигарету, наблюдая мизансцену из первых рядов и думая, в какой момент в их Школе всё пошло по манде и студенты поголовно возжелали запретных отношений. *** На другом конце земли, в Капитуле, утро наступало ближе к одиннадцати. Именно к одиннадцати Виктория Уокер наконец соизволила распахнуть свои глаза, полагая что где-то посреди ночи на неё обвалился потолок – так затекли ноги, руки и крылья. Потолка не обнаружила, зато обнаружила Люцифера, который буквально подмял её под себя и теперь сладко спал, ровно выдыхая куда-то в непризнанную макушку. Это показалось Вики столь неожиданным, что она не преминула запрокинуть голову и с любопытством рассмотреть мужчину. Ещё ни разу она не вставала раньше него, в глубине души полагая, что он, быть может, вообще не смыкает глаз, и всё это – очередная дьявольская супер-способность. А теперь вдруг увидела и абсолютно мальчишеское лицо, лишённое этих его ухмылок, хмурости и порочно сведённых бровей, и спокойные, мягкие губы, которые почти до самого рассвета творили с её ртом беспредел в четвёртой степени, и даже слегка трепещущие, длинные ресницы. От открывшегося зрелища тут же восторженно пискнула – сейчас он был не просто красив, но и самую малость беззащитен. Словно расслабился наконец здесь и с ней и позволил себе просто спать, не упуская саму девушку из кольца объятий. Осторожно потянулась пальцами и убрала пару прядей, которые упали ему на лоб, едва касаясь горячей кожи. «Да у тебя там ядерный реактор что ли?.. Дрыхнешь без одеяла и всегда такой тёплый, как будто тебя солнце не то что поцеловало, а облизало взасос», - сама подумала, сама хихикнула и… не смогла оторвать ладонь от его лица. Начала медленно исследовать, нежно проводя подушечками по идеально прямому носу, очерчивая скулы, колючий подбородок, задерживаясь на губах и тут же угождая в плен его рта, который он приоткрывает и прикусывает ей палец, лишь после этого распахивая глаза. – Я думала, ты спишь. – Уокер смутилась, и это заметно. – Я фпал. – Выпустил палец. – Спал. Пока ты не начала меня трогать. Люцифер не двигается. Не меняет своего положения тела, не шевелит головой. Просто смотрит на неё. Но так, что Вики чувствует, как по её лопаткам вниз бегут мурашки размером с хорошо откормленных буйволят. – Значит мы оба проснулись. – Она не выдерживает, стушёвывается. – Продолжай. – Демон игнорирует порцию очевидных фактов. – Что? – То, что ты делала. – Трогать тебя? – Виктория тянет ладонь к его лицу, но замирает на полпути, и Люций сам прижимается к ней щекой. – Гладь меня, Уокер. – И жмурится, словно от яркого света. «Что, все в основном хотели с тобой трахаться, и мало кому приходило в голову тебя просто погладить, Чеширский кот?..», - осознаёт это с какой-то тихой горечью и испытывает почти материнский прилив нежности – ей хочется не только ласкать, но затискать, зацеловать его до осоловелых глаз, вкопаться в шевелюру, зарыться там и сделать так, чтобы он больше никогда не испытывал недостатка в самых обычных удовольствиях. И она гладит: лицо, подбородок, шею. Обводит каждую татуировку, чувствуя, как где-то в глубине его трахеи чуть ли не разливается тихое урчание. – Ты слишком идеальный. – Изображает наигранное разочарование, думая лишь о том, какая гладкая кожа у этого чёртового небожителя. – Это отвлекает. – Представляешь, каково мне. – Люций отвечает, едва открыв глаза и глядя на неё из-под полуопущенных век. – Погоди-погоди. – Она позёрски дёргается в попытке вскочить. – Запишу в своём дневничке с розовыми пони, что услышала от тебя первый в жизни комплимент. – На самом деле словосочетание «Мне приятно» ни хрена не способно отразить, что Вики сейчас чувствует, но разве это повод не нестись в ироничный бой, когда тебе двадцать один, ты недавно умерла и с тобой случился Принц Ада. – Не волнуйся, я тебя не сдам. Никому не скажу. Слово скаута! «А я тебя не отпущу. И никому не отдам. Слово дьявола. Вот мы к этому и приплыли… Простогладьменядураглупая! Не останавливайся… Кажется я обречён вечно жить с тобой в моих мозгах и лицезреть тебя уже даже в ёбанных снах, моя ёбанная Уокер». – Ты на мне зациклилась. – Говорит это ей, хотя думает про себя. – Что? – И это сбивает девушку с толку. – Нет! – Я совсем не против, но ты должна в этом покаяться. – Такой серьёзный тон, такой серьёзный взгляд, что Уокер совсем по-девчачьи ведётся. – Люцифер, я не буду каяться перед… - Замечает наконец, что он едва сдерживает смех, и вцепляется ему в волосы. – Кретин! – Непризнанная, - хохочет, не стесняясь, - теперь буду знать, что по утрам ты совсем плохо соображаешь. Даже хуже своего обычного «плохо соображаешь». Резко хватает девицу за запястья, перекатывается и оказывается сверху. – Я так не играю. – Вики обиженно надувает губы, заставляя мужчину думать совсем о других играх с участием этого рта. – Ты слишком большой и тяжёлый, мне не победить. «Потому что ты уже победила, идиотка…». – Уокер. Я больше не могу этого скрывать. – Чего? – Правды. – О чём ты? – Настала пора признаться. – Выдыхает. – Признаться в том, что у меня есть ещё несколько мест, которые срочно нужно погладить. – Ликующе улыбается и прижимается лбом к её лбу. Так нежно. Томительно. Совсем не как в ночных, до гланд влажных прикосновениях. Что она первая тянется к нему и целует. *** За эти дни Люцифер открыл в себе необычную, совершенно незнакомую для него способность – смотреть на Уокер каждую восхитительно-пиздецовую секунду их восхитительно-пиздецового времяпрепровождения так, чтобы она этого не заметила. Понятия не имел, где и когда такой неожиданный талант должен был ему пригодиться, но перестать оттачивать его уже не мог. Возможно, однажды вечность преподнесёт ему достойного врага, который кинет вызов со словами «Расскажешь, что у тебя за спиной, – победишь», тут-то он и блеснёт. Смотрел на неё, когда она читала. Смотрел, когда спала. Когда расчёсывала волосы, когда грызла кончик пера рисуя, когда ела с аппетитом истинной плебейки – причмокивая, кроша, капая на свои сиськи соусом, облизывая пальцы и устраивая тем самым короткое замыкание в его голове. Смотрел и буквально охуевал, как все эти несчастные за стенами дома живут без Непризнанной. Почему ещё не вышли на площади в городах и не скандируют «Уокер в каждую семью!» и «Нам тоже нужна эта долбанутая бабёнка!». Ошеломительно понимал, что уже завтра в Школе будет кончаться от ломки в связи с быстро прогрессирующей зависимостью и от острой недостаточности её запаха в его кислороде. А ещё, вдруг, осознал, что с ней можно не только ебаться до помутнения в глазах и заёбываться, спасая чудесную жопу, но и говорить. Или молчать. Или заниматься каждый своим делом. Прямо как сейчас, когда она уставилась в книжку, и он уставился в книжку. И на неё. И даже пока не заработал косоглазие. «Возможно, мы просто оба сдохли, Уокер… И нашу бессмертную плоть уже жрут черви. Потому что так хорошо просто не бывает. Так хорошо – это уже опасно. Это ебаная сказка. Это не взаправду. И обязательно закончится фантастическим пиздецом. Потому что хорошо даже моим внутренним демонам. Каждому по отдельности и всей отвязной компании в целом. Они валяются у твоих худых щиколоток и готовы вылизывать пятки, лишь бы ты не прекращала порхать вокруг меня босая… как всегда…». – Люцифер! – Она откинула книжку и выскочила из кресла как на пожар. – Ты уже взрослый. – Хищно ухмыльнулась и начала искать что-то в своей сумке. – Настала пора показать кое-что… Лишь на этих словах демон соизволил оторваться от чтива и перевести недовольный взгляд на девушку: Уокер шла к дивану, где он так удобно развалился в позе древнегреческого бога, и что-то прятала за спиной. – Если там не красный кляп в твой болтливый рот или не ящик клубники, ничто не спасёт тебя от моего гнева. – Лучше! – Плюхнулась рядом с такой завидной повседневностью, как будто то, что сейчас её кожа касается его, самое обычное дело, и он тут – единственный, кому резко становится жарко. – Мы. Будем. Смотреть. Фильм. Па-бам! – Жестом фокусника продемонстрировала планшет, крутя им перед лицом Люция. – Откуда у тебя гаджеты? – Он трагично закатил глаза, чувствуя неизбежность киносеанса и её одуряющей близости. – Мими подогнала. – Вики потыкала в тачпад, надеясь, что магия действует. И ликующе вскинула руку, увидев полную батарею. – У неё есть весь Apple-вский комплект. Жаль, без Интернета, не то я давно стала бы модным, мёртвым блоггером. – Он не будет здесь работать. – Люцифер потянул её на себя, заставляя полулечь рядом. Если голливудское насилие над его тонкой душевной организацией неизбежно, то он получит компенсацию, лапая Непризнанную, пока она бесоёбит. – Знаю. – Нажала что-то, и на весь экран растянулось чёрное полотно, сквозь которое замерцали буквы. – Первой и второй части у меня, увы, нет, но я не могу оставить тебя прозябать в дремучем неведении маггловской поп-культуры. – Опять это слово. – Он положил голову ей на плечо и вдохнул запах волос, мысленно давая себе по щекам за слюнявые идеи о том, что если фильмы с Уокер смотрят именно так, то он согласен на весь золотой фонд киноиндустрии. – Что ты включила? – «Гарри Поттера и узника Азкабана», конечно же! – Виктория фыркнула, словно это всё было настолько очевидным, что не понять мог разве что дьявол возрастом в жалкие пару тысяч лет. – И что он делает? – Мужчина кивнул на экран, где главный герой как раз наколдовывал себе свет под одеялом. – Забавляется со своей палочкой. – Логично. – Оскалился. – В его возрасте этого не удавалось избежать никому. Худшие ожидания Виктории не оправдались: Люций оказался прекрасным и наблюдательным зрителем, который не только с пристрастием саркастичного исследователя комментировал происходящее, но и до ужаса волнующе мял ей грудь. – То есть директор Школы регулярно подвергает жизни учеников опасности, но это место считают самым надёжным в Англии, а его самого – славным малым? – Эм. Да. – Она подумала, что никогда не смотрела на ситуацию с такой стороны. – Знаешь, Непризнанная, а ты не такая уж дура на фоне тех троих, что решили поговорить по душам. – Буквально почувствовала, как он закатывает глаза у неё за спиной. – Сидя в купе с посторонним, мутным типом. – Он – положительный персонаж! – Рявкнула Вики, и его пальцы в ответ тут же ущипнули её сосок. – Но они об этом не знают. – Хмыкнул, шепнув в самое ушко и давая Уокер огромный такой повод задуматься, как много на ней лишней одежды. – Смотри давай. – Эти лестницы. Они двигаются на огромной высоте. Естественная убыль неторопливых школьников явно в приоритете перед борьбой со злом. – Всё там нормально. Я тебе как архитектор говорю! – Она вызверилась на него в пол-оборота. Никто не имел права портить ей очарование мира магии своим бухтением. – Но я согласен с этим крашеным блондином, их школа совсем деградировала! – Люцифер иронично изогнул брови, глядя ей прямо в лицо. – Поверь, если бы кино снимали про в а ш у Школу, - губы Виктории расползлись в не предвещавшей ничего хорошего ухмылке, - этот крашенный блондин играл бы тебя. – Ничего подобного. Я гораздо красивее. – Он тоже в этом уверен. – Заржала гиеной и ткнула в бок с намёком «Хватит отвлекаться». – Гипогрифов у нас нет, но есть грифоны. Только не вздумай их гладить, Уокер. Они раза в три больше и питаются свежим мясом. – С силой сдавил полушарие груди: «А ты как раз попадаешь под определение…». – Я откинулась два с лишним месяца назад, дорогой. – Зловеще хохотнула. И добавила, – по всем меркам уже даже не падаль. – Впрочем, примечания Люций не услышал. В голове вновь что-то выключили от её обращения – возможно свет, газ и воду за неуплату по непризнанным счетам, - и включили ещё нескоро. – Какие тупые страхи. – Наконец от демона прилетела новая шпилька. – Они уже не дети, чтобы бояться пауков и змей. – А чего ты боялся в тринадцать лет? – Ничего. – Он легкомысленно пожал плечами. – Так не бывает. – По себе судишь? – Ну хорошо, - она скривила губы, - только не лопни от своей чванливой крутости, обречённый на бесстрашие злобный дьявол. «Я ничего не боялся в тринадцать лет, но не говорил, что ничего не боюсь сейчас, идиотка. Даже себе не могу этого произнести… но не значит, что не боюсь». – Дурачок, у которого твой Поттер только что забрал леденец, явный лох. Сразу видно, непризнанный. Виктория хрюкнула: – Это Невилл. Невилл Лонгботтом. – Кошмарное имя. Родители обрекли парня с рождения. – Люцифер потёрся о её шею, так незаконно оголившуюся под лохмами волос. – Его семью замучила до безумия злая волшебница. – Ей почему-то невероятно хотелось защитить сказку детства от нападок этого гада. – И, кстати, в последнем фильме он вырос и стал настоящим красавчиком! – Ну и вкусы у тебя, Уокер. – Подумал, что просто чувствовать её кожу – это никуда не годится, и прочертил языком влажный узор. – Хорошо, что я оприходовал тебя первым. Пока ты не втрескалась в какого-нибудь стрёмного аутсайдера. – И ухмыльнулся, явно довольный собой. – Ты смотреть будешь или мне поискать кого-то ещё, кто скоротает со мной этот час? – Едва успев это произнести, Вики тут же охнула – его пах с силой толкнул её задницу, сообщая своё решительное нет. – Как он её назвал? – Грязнокровка. – И что это значит? – Что она рождена от магглов. От обычных людей. А не от волшебников. – Я всё понял, Уокер. – Он аж привстал, нависая над ней, в глазах вальсировали бесы. – Ты – грязнокровка. Не выдержав, студентка захохотала: – И Шляпа сказала «Слизерин». Не отвлекайся! – Они так срутся из-за её кота. Просто скажи мне, этот рыжий присунет кудрявой девахе, когда подрастёт? – И не раз. – Блондинка улыбнулась. – Он, так сказать, явится в её дом с курицей! – Жаль. – Почему? – Он – фигляр. Она – умная. Ей следовало давать главному герою. – Чувак, - Непризнанная сделала самые милые глазки, - если соберёшься на войну с автором книг, то на Земле у тебя отыщется гигантская армия союзников. – Ей доверили редкий и опасный артефакт, управляющий временем? Мне всё больше нравится наш старый, добрый, не бывающий в Школе Кроули. – Люцифер! – Гаркнула, и он вопросительно уставился на неё. – Ты – как дед! – Присовокупляя мысленное: «А с учётом твоего фактического возраста, как много раз прапрадед!». Минуты тянутся, и она вдруг чувствует его дыхание на шее, щеке и понимает, что уже не следит за финалом. – Ясно, почему тебе нравится. Без девчонки эти двое просто пропали бы. Настоящий респект вам – слабым, глупым, покорным. – Мужчина карикатурно щурит глаза. И тут же получает ногой в бедро: – Настоящий респект тебе – высокомерному, тупому, заносчивому! – У неё отличный удар с пятки, это сложно отрицать. – Аккуратнее, Уокер, - белокурые волосы мгновенно оказываются в его кулаке. – Несколько сантиметров правее, и мне придётся врать своим наследникам, что я не бью женщин. – Несколько сантиметров правее, Люцифер, - она использует самый томный голос из своего арсенала, - и о наследниках можно будет забыть. По экрану бегут титры, и девушка дёргается, в надежде скинуть с себя мужские руки. Но залатать озоновую дыру над Австралией кажется проще. «Неа! Кто ж тебе даст уйти с такими шикарными буферами… В моих размякших мозгах прошу винить Непризнанную. Приговор суров и прост: отравлять мне жизнь собой, а рот – языком». – Никого не смутило, что рыжие братья-нищеброды много лет видели на карте, что их младшенький спит в одной постели с Питером Петтегрю, и воспринимали это как должное? Виктория округляет глаза, открывает рот и тут же захлопывает, разражаясь гоготом: – Это… слишком… смешно! – Божественно тяжело выдыхает. – Скажи честно, Уокер. – Он вжимает её в себя так сильно, что она спиной чувствует мужской пресс под тканью его майки. – Это твой девиз по жизни? – Кивает на планшет, где разбегаются строчки «Торжественно клянусь, что замышляю только шалость». – И шалость удалась. – Говорит, но точно в его ухмыляющиеся губы, а потом приводит в действие вынесенный ей ранее приговор. *** Бокалы в этой таверне подавали приятно холодными, с ободком изо льда, и Вики словила себя на мысли, что опустошает уже третий коктейль с Глифтом, не замечая его крепости за морозным привкусом. Посмотрела на Люцифера, который кивнул бармену для повтора, хотя сам едва пригубил первую порцию, и хихикнула: – А зачем ты мне подливаешь? «Пей-пей, Непризнанная… У меня на тебя большие планы до самого рассвета». – А зачем ты накидываешься? – Придвинул к ней новый фужер и повернулся всем корпусом, заставляя думать в таких высокопарных выражениях, как «невозможная красота» и «какого чёрта ты таким родился». Она вспомнила, как столкнулась с ним в гардеробной. Люций застёгивал белую рубашку, что ввергло Викторию в настоящий шок. – Ад замёрз? – Она округлила глаза, замерев с платьем в руках. – Мужчина вопросительно изогнул бровь, ожидая пояснений. – Ты. И белое. Не думала, что демоны на себя такое натягивают. Он иронично хмыкнул: – Я натягиваю красивое: чёрное, белое, тебя. Девушка наигранно зааплодировала, а демон также театрально кивнул головой, дескать, польщён столь высокой оценкой своего юмора. А потом, внезапно, ухватил её за запястье и придвинул ближе, поворачивая к зеркалу, у которого крутился. Так, чтобы оба они возникли в отражении. Уокер с любопытством склонила голову на бок, выжидая, зачем Люциферу это понадобилось, потому что озвучивать свои намерения он явно не собирался. Молча, с лёгкой полуулыбкой, вытащил из рук жёлтый наряд, вручая вместо него простое чёрное шёлковое платье. – У меня другие планы. – Она саркастично осклабилась. – Чхать я на них хотел, Уокер. – Послал ей самый обольстительный оскал: «В рот я ебал и тебя, и твои планы, и снова тебя… и прекращать не собираюсь. Наденешь то, что я скажу». – Вперёд. – Сейчас? – Нет, в следующем тысячелетии. – Не дожидаясь, пока сигнал дойдёт до непризнанных мозгов, запустил руки под подол сарафана, в котором она всё ещё разгуливала, и стянул вверх, без тени деликатности разглядывая её в зеркале. Вики пьяно моргнула собственным воспоминаниям и подняла Глифт в импровизированном тосте: – Расскажи мне что-нибудь про другие города. – Смотря что ты хочешь знать. – Какой считается самым древним? – Эдем, Непризнанная. – Люцифер периодически бросал взгляд в сторону, и она поняла: он кого-то высматривает, но пока не хочет об этом распространяться. – Его построили первым. По легенде это делал Великий Архитектор Скифа. В ходе войны Эдем был разрушен, и Верхний мир не стал его восстанавливать, оставив своеобразным памятником кровопролитным векам. – Коснулся ножки своего бокала, проводя по ней двумя пальцами с таким явным намерением её смутить, что Уокер, сама от себя не ожидая, заалела. – Там никто не живёт? – Отогнала обжигающие мысли и хотя бы попыталась сохранить лицо. – Там ошивается всякий сброд. – Её реакция понравилась Люциферу, поэтому он не преминул продолжить, чуть разводя пальцы в характерном и совершенно порочном жесте – ровно также он обычно раскрывал её нынче ярко накрашенный рот, розовые половые губы, а затем и тугое, влажное влагалище. – Сбежавшие заключённые, наёмники, уёбки самых разных рас, охотники за артефактами, что до сих пор рыщут среди руин в поисках того, что можно продать подороже. – Потёр стекло бокала так, как мог бы коснуться её клитора. Виктория поняла – её нахально совращают. Словно не она обычно согласна на всё, что угодно. А если даже говорит «Нет», то всё заканчивается его «Твоё «Нет» звучало как «Да», Непризнанная». – Перестань! – Мило вспыхнула и заёрзала на высоком стуле, от чего он чуть не заржал: вот оно – очарование мёртвых двадцатиоднолетних девчонок, которые не прячут в рукаве несколько тысячелетий. – Иначе я сейчас попрошу выдать мне банан, Люцифер, и сидеть неудобно станет уже тебе. – Пошла на уменьшение? – Отсалютовал ей напитком. Непризнанная сообразила не сразу, но когда дошло, откровенно захихикала, отводя глаза: – Попрошу выдать мне баклажаны. Кабачки. Монстеры. «Ни хуя не понимаю, как ты сначала стесняешься, чтобы тут же стать такой бесстыжей… Но просто продолжай это делать. Этоохуенно!», - успел лишь подумать, как услышал знакомый голос в толпе. – Посиди-ка тут, долбаный аграрий, и постарайся не влипнуть в очередное дерьмо. – Едва коснулся её колена и направился в темноту зала, не давая Виктории возможности рассмотреть, куда именно. Но стоило ей вновь уставиться в свой бокал, как на талии возникла его ладонь: – Что? – Повернула голову и тут же угодила в его рот своими губами. И это не было ни нежно, ни грубо. А было восхитительно по-собственнически. Словно обозначил окружающим, что к ней нельзя приближаться, и это его женщина. – Ничего. Жди. – Подмигнул, отрываясь от девицы, и вновь скрылся в темноте своей пружинистой, кошачьей походкой: до зубного скрежета сексуальный и настолько же опасно-чарующий. Пользуясь случаем первокурсница начала рассматривать обстановку заведения, приходя к выводу, что перед ней нечто среднее между таверной из какого-нибудь книжного фэнтези и баром на Манхэттене. Складывалось ощущение, что обитатели этого мира достаточно сильно прониклись человеческими удобствами, но не пытались внедрить их с нуля, а лепили на свою собственную культуру. Но самое удивительное, что Виктория начинала находить это гармоничным. В конце концов кто сказал, что центральный водопровод не может мирно соседствовать с драконами и арбалетами за спиной тех ребят? – Не знал, что непризнанных теперь выпускают из академии, и им можно здесь находиться. – Справа от блондинки прозвучал незнакомый голос. Она вздрогнула от неожиданности, повернулась и уставилась на мужчину неопределённого возраста: по земным меркам ему могло быть от сорока до шестидесяти. Рассмотрела его с нетрезвым, злым весельем, потому что повтыкать было на что. Человек оказался облачён в дорогую мантию с красным кантом, имел надменный взгляд и брезгливый рот, ну а самое примечательное – носил абсолютно белые, а быть может седые волосы едва ли не ниже ангельских крыльев. «Лихолосье дальше и направо, дядя. Эльфы заждались!», - пожала плечами и отвернулась, решив, что он просто подкатывает к ней, так некстати снявшей амулет, который не гармонировал с проймой её платья. – Полагаю, ты – Уокер. – «Дядя» махнул бармену и опёрся о стул по соседству, без тени смущения разглядывая профиль перед собой. – Тот же овал лица, та же мимика, те же глаза. – И добавил снисходительным тоном. – Не волнуйся, в Капитуле никто никого не знает. – Уговорили. – Первокурсница поняла, что смысла отмалчиваться нет. – Я – Уокер. Вики Уокер. – Имею честь быть знаком с твоей матерью. – Ответу он не удивился, но и пялиться не перестал. – Сочувствую. – Ей вдруг стало гадко и липко от этого взгляда. А то, как высокопарно мужчина изъяснялся, добавляло лишь неуместного пафоса. – Я – её близкий друг. – Его масляный тон не оставлял никаких сомнений. – И вы тоже? До чего ж она дружелюбна. – Виктория сверкнула зрачками в его сторону, мысленно молясь всему Аду и одному конкретному адскому наследнику, чтобы принёс уже свою красивую, подтянутую задницу обратно. – Меня зовут Торендо. – Он взял свой бокал и слегка приподнял. – Рад познакомиться, Вики Уокер. «А от меня тебе чего нужно, Леголас недоделанный?..», - едва не зашипела, но вовремя прикусила язык, остановившись на кратком: – Угу. – Ты здесь одна? – Нет, - тяжёлая татуированная рука легла ей на плечо, вызывая внутреннее ликование. – Она здесь не одна. Привет, Торендо. – Демон бросает это непринуждённо, но Уокер ощущает, что мужчины если не на ножах, то уж точно не приятели. – Привет, Люцифер. – Ангел понимающе скалится и одобрительно кивает, заставляя девушку чувствовать себя вещью на прилавке оценщика. – Какие тёплые сезоны настали на непризнанных территориях… Во фразе столько двусмысленности, что она почти капает на дощатый пол, и Вики хочется попросить у бармена тряпку и кинуть ей в белобрысого хрена, чтоб подтёр тут за собой. – Отличные. – Уверенный, спокойный, холодный. Люций едва сжимает её ладонь, и Уокер вдруг чётко понимает – ей надо отойти, оставить его на этом словесном поле боя мужского мира. Это ровно то, о чём он только что попросил её своим жестом. – Простите. Покину вас. – Она соскочила со стула и направилась в сторону дамской комнаты, ощущая, что её по-прежнему разглядывают. – Свежа как первая весна, Люцифер. – Наконец выдал Торендо, когда фигура девушки скрылась в сумраке. – Что-то есть в этих смертных уокерских девках. После них с другими скучно. – Попытался придать взору смелости, но скис при выражении лица демона. «Не корчь из себя святого и всемогущего, хуеплёт. Ты проводишь тут каждые выходные, и тебе не выгодно делать так, чтобы я об этом заговорил», - а в довесок подумал, что ещё один такой скользкий взгляд в сторону Непризнанной, и он просто добавит в напиток Торендо два яблока. Два глазных яблока, предварительно вырванных из его ангельских орбит. – Удачно встретились. Мне нужна информация. – Люций кинул на стол кусок пергамента. – Напишешь. Как обычно. И, не прощаясь, пошёл в ту же сторону, где скрылась Уокер, не в первый раз оставляя собеседника в мерзком положении должника. *** – Кто это был? – Поинтересовалась Уокер, стоило им вернуться на виллу. Она столкнулась с Люцифером на выходе из туалета, где он, от чего-то страшно довольный собой, зажал её с дьявольской улыбкой, а затем вытащил на улицы ночного города через кухню, не обращая внимания на выкрики персонала. – Один из серафимов. Достаточно могущественный. – Сообщил мужчина, сбрасывая пиджак и закатывая рукава на рубашке. – И такой же продажный. Впрочем, как и все белые пернатые задницы. – У тебя что, классовая ненависть? Как у змей и мангустов? – Виктория шла через анфиладу коридоров вслед за ним и удивлялась тому, что пока они отсутствовали, вокруг вновь воцарились идеальные чистота и порядок. Ни разу за три дня, не считая их момента прибытия, она не видела прислугу – таких же облачённых в серое теней, как и в замке Сатаны. – Ангелы всегда стремятся всё сделать чужими руками, не запачкав свои. – Остановился, разбираясь с манжетой и явно начинал закипать, виня её в болтовне, пуговицу – в сопротивлении, а Небеса – во всех смертных грехах. – Мы хотя бы не корчим из себя хороших. – Ты злишься, Юпитер, - что-то пьяное в голове у Вики вдруг посоветовало ему помочь, поэтому она мигом догнала демона и взяла за рукав, - значит ты не прав. – Споро расстегнула пуговицу и легонько шлёпнула по татуированному запястью, мол, вот как просто. «Единственное, от чего я злюсь, Непризнанная, это то, что сегодня воскресенье… Хуев вечер воскресенья, а не наша легкомысленная пятница. И значит завтра твоя роскошная задница должна сидеть на парах, а не скакать на мне без тени смущения». – Ширинку тоже расстегнёшь? – Люций абсолютно блудливо навис над девицей и подался вперёд, заставляя вжаться в каменную колонну. Потянулся губами к шее и стал медленно оставлять дорожку из поцелуев – жарких, чуть влажных, хмельных. – И что хотел от тебя этот Торендо? – Она кожей чувствовала, как его рот кривится в ухмылке – словно каждое слово её вопроса глупое. – От меня? – Поднял глаза. – Это ты его заинтересовала. Сначала, как дочь серафима. Потом, - плотоядно заскользил по её фигуре сверху вниз и обратно, - как десерт. – Вспомнил взгляд столичного мудака, которым он провожал девичью спину, и злорадно подумал про ягодку, что зрела не для Цитадели. – Меня он был бы счастлив не видеть ещё сотню вечностей. Виктория кивнула, соглашаясь с услышанным, и прошмыгнула под его руками на волю, чуть шатаясь на своих высоченных шпильках и мягко двигаясь в сторону комнаты. Люцифер замер, вновь испытывая эту фанатичную неспособность отвести от неё взор: покачивающиеся бёдра, скрытые чёрным шёлком; рельеф ягодиц в каждом шаге; тронутая загаром кожа рук… «Не хочу ебаться с разговорами, Непризнанная. Хочу ебаться с тобой. До слюней… До визгов… До смерти… Дохуяблятьраз! Вижу и ничего не могу с собой поделать, потому что все мысли лишь о тебе. О сексе и уже не сексе с тобой… О том, как охуенно ты течёшь, и как охуенно сопишь мне в плечо под утро. Едва замечаю, как смотрят на тебя другие, и в голове херачат горны, призывающие к расчленёнке. Уже даже не знаю, в какой момент я свыкся с безумием внутри себя. То ли когда ты ляпнула своим сосущим мой член и мой мозг ртом «всё», то ли когда сказала «да»… Но мои бесы отказываются меня слушаться. И по ходу эта комедия – финита: они согласны исполнять приказы, отданные лишь твоим голосом. Мы как на стрельбище… Ты попала – я пропал». Позволил ей дойти до спальни и тут же настиг, поворачивая к себе и притягивая за подбородок. – Куда спешишь? – В шёпоте все самые сладкие пороки. – Давай, до свиданья. – Вики решает подержать оборону: выдёргивает лицо и отходит на безопасное расстояние. – Много дел, Люцифер, сам понимаешь. – Какие у тебя дела? В расчёску давно не пела? – Он зажимает её в самый угол. – Могу выдать альтернативу. – Надо в душ, надо собрать всю ту кучу одежды, что ты мне купил, - она почти хрюкает от своих пьяных смешков и сползает по стенке, оказываясь на корточках, - высушить волосы, наконец выспаться. – Делает обманный манёвр и проползает мимо его ног. «Отлично! Охуенно, бля. Сейчас будешь за мной так же на четвереньках ходить, только голая, липкая… разъёбанная…», - разворачивается, присаживается и ловит её ноги, притягивая к себе. Задирает подол и легко скользит пальцами по позвонкам и рёбрам, заставляя девушку хныкать от щекотки. – Я согласен терпеть тебя и такой, грязная Уокер. – Демон ухмыляется, понимая, что оба они уже на полу и ведут нешуточное сражение за её платье. – У меня голова болит! – Голова может не участвовать. – И в схватке с одеждой с огромным отрывом пуговиц побеждает единственный Принц Ада! – Моё женское начало требует поставить тебя на место и сообщить, что мы – самодостаточная женщина. – Скажи это моему мужскому концу. – Его рубашка и её бельё отправляются следом. – Может я хочу встать на рассвете! Босая пойти по утренней росе! Обнять берёзу! Прополоть грибы! Собрать клубнику! Подоить козу! Корову! Всё стадо! Ай! – Куда-то в район задницы прилетает лёгкий шлепок. – Замашки дворовой девки. – Он выдёргивает свой пояс, и она чувствует, как кожа ремня приятно холодит запястья. – Ты должна уяснить, сначала – сеновал, потом – долбанная коза. В какой момент то, что начиналось как игра, перестало ей быть, никто из двоих так и не понял. Но Уокер, ещё пару минут назад хохотавшая от щекотки и пытавшаяся брыкаться, теперь на кровати на коленках – вжата головой в простыни, бесстыдно сверкает охеренной, голой жопой, с руками, надёжно связанными за спиной, и с трусами, засунутыми в её всхлипывающий то ли от смеха, то ли от предвкушения рот. – Знаешь, в чём прелесть пьяных девочек, Непризнанная, - Люцифер говорит ей это в самые губы. Но отнюдь не на лице. Не прикасается, но делает так, что она чувствует его дыхание и начинает абсолютно бессовестно мокнуть. – Вы никогда не рассчитываете свои силы и неизбежно оказываетесь в положении, - дует на пылающую промежность, - когда с вами можно творить всё, что угодно. «Не думай, что это будет быстро. Но это будет заебись! Потому что я планирую драть твои мироточащие во славу дьявольских сынов дырки до утра. Чтоб ходить не могла… Чтоб думать не могла… Чтоб при одном моём имени у тебя в Школе глаза закатывались, а язык высовывался… Мы сегодня не спим, Уокер. Мы жарим тебя до рассвета. И меня на всё хватит, не надейся». Едва думает и невыносимо медленно, растягивая удовольствие, скользит кончиком языка по алеющим складкам. Останавливая время. В ноль откачивая кислород. Навсегда оставляя себя и её в южной ночи. *** Ещё будучи смертной Ребекка Уокер вставала раньше положенного, не терпя побудки от пронзительного визга будильника, словно даже он не смел ей приказывать. Получив второй шанс и вторую жизнь, привычке своей не изменила. Тем более, новые способности организма позволяли высыпаться быстрее, а туалеты, которыми она отныне украшала себя с завидной регулярностью, – требовали долгих сборов. Покончив с последними, налила себе Глифта, распахнула окно, впуская прохладу зимы в спальню, и едва не поперхнулась. Откинула хрусталь на пол и бешено сплюнула. Вид, открывшийся из Восточной башни, был великолепен: утренняя гладь озера подёрнута искрящейся пыльцой мороза, вечно зелёные кустарники посеребрены инеем, низко висящее небо сумрачно, но безмятежно. Ужасно лишь одно – восемьдесят-девяносто килограммов сатанинского отродья, что телепортировались на берег, и её собственная дочь в их объятьях. Ей даже не надо было щуриться, чтобы рассмотреть, как они сосутся, лижутся, долбятся друг другу в глотки, не в силах разлипнуть. «Значит задание… в лесу… Геральд, ты – труп!», - сверкнула глазами, хрустнула костяшками сухих ладоней и вылетела из комнаты, спускаясь вниз. Как выяснилось, вовремя. Спина Люцифера давно маячила у школьных корпусов, зато Виктория рассеяно топала по тропинке, огибающей каменное чрево башни, и угодила точно в «трепетные» материнские объятья. – Натаскалась. – Не вопросом, а утверждением просипела Ребекка, схватила ошеломлённую девушку за локоть и потащила внутрь. – Теперь пошли поговорим. – М-мама! – Меньше всего Вики ожидала встретить здесь именно её. – Пусти меня! – Опешила, но не настолько, чтобы не сопротивляться. – Сама пойдёшь или позвать архангелов с мезонина? – Серафим процедила это гневным шипением. – Сама. – Так шевели ногами. – Хмыкнула, глядя как дочь гордо вырывает руку и вздёргивает подбородок: «Мы похожи куда сильнее, чем ты думаешь». – Не всё ж тебе их раздвигать. Пока студентка приходила к выводу, что, судя по изуродованному гримасой гнева лицу, её мать умудрилась увидеть их с Люцифером, женщина затолкала дочь в комнату. – Что тебе нужно? – Уокер-младшая отошла на безопасное расстояние, вдруг ощущая себя ребёнком, которого ждёт наказание. – От меня. И в Школе. – Собираюсь не допустить казни своего единственного чада за нарушение Закона Неприкосновения. – Она буквально вцепилась ей в плечи и хорошенько потрясла. – Приехала и теперь не спущу с тебя глаз, потому что ты сдурела! – Мне больно! – Непризнанная дёрнулась, вырываясь из рук. – Не прикасайся ко мне. – Ну да. – Мать хмыкнула. – Я же – не Люцифер. Это ему можно тебя всюду трогать. Ты хоть понимаешь, что он тебя подставляет? – Я пойду. У меня скоро пары. – Виктория отмахнулась. Подобного Ребекка не терпела ни до, ни после смерти. – Стоять! – Рявкнула так, что зазвенели стёкла. – Ему кроме трёпки от отца ничего не светит. Тебя, минимум, выгонят. Максимум – линчуют. И тут даже я не помогу. – Как так, дражайшая маменька?! – Это было уже слишком. Девчонка распалилась не на шутку. – А что же твои многочисленные связи? – Чуть не добавила «половые», но в последний момент осеклась. – Которые подстерегают меня на каждом углу, так и норовя сообщить, что все они – твои близкие друзья. – Хочешь высоко летать, научись низко падать. А, если надо, и на коленях постоять. – Она сверкнула стальным взглядом. – Я всегда под надзором. За мной вечно следят. Любая ошибка – и тут же пнут под зад. И, поверь мне, дочь серафима, трахающаяся с сыном Сатаны, - это козырной туз в руках моих врагов. – Ты отвратительна! – Виктория покрутила пальцем у виска. – Мне с трудом верится, что ты – та женщина, которую я знала. – О-о, - Ребекка хищно рассмеялась, - только не говори мне, что он не проделывает с тобой всё то, что могут творить высшие демоны с кем-то вроде нас. – И добавила, снизив голос до уровня сплетен на ушко, словно они – закадычные подружки за обсуждением парней, - и что сама ты радостно не бежишь на заклание, сверкая пятками. – На твоём месте я бы обратилась к врачу, ты определённо не здорова, - Уокер-младшей хотелось в душ – хотя бы постараться отодрать щёткой липкие материнские слова. – Власть и секс, Вики. Вот то, на чём держится любая цивилизация. Их, наша… неважно. – Она вдруг стала приторно мягкой, словно не метала в дочь молнии минуту назад. – Я слишком поздно это поняла. Уверенная, как и ты, что есть любовь, дружба, преданность и другие, воспетые поэтами высокие чувства. – Сжалась как пружина, готовая выколоть глаз любому, кто посмеет обидеть её дитя, будь это даже само дитя. И посмотрела с абсолютной серьёзностью, давая понять, что сообщает что-то очень личное. – И если ты хочешь привнести в этот мир… в любой мир что-то хорошее и светлое, надо не гнушаться проторить себе дорогу к возможностям. Очистить конюшни, не запачкавшись, не выйдет, милая. – Жаль, что ты так давно сдохла. Тебе бы понравились современные исторические сериалы. В них много пафосных тёть, в одну из которых ты превратилась, быстро забыв, что была всего лишь медсестрой из Нью-Джерси. – Виктория зло свела брови, и теперь они с Ребеккой выглядели почти одинаково. – Неважно, кем я была. Важно, кем стала. – Женщина сдержала агрессию и произнесла это так спокойно, словно они тут о погоде побалтывают. – Пиратка, я уже запачкалась. Буквально извалялась в местном дерьме. Чтобы отряхнуться, пойти дальше и с удовольствием предложить тебе своё плечо. Но теперь просто отказываюсь понимать, почему ты так бессмысленно несёшься по моим стопам. – О чём ты? – Всё ещё о н ё м. – Буквально выплюнула, но тут же взяла себя в руки. – Разве ты можешь думать о ком-то ещё? – Вдруг крепко обняла её до болезненных мурашек, снова оказываясь рядом, и заставляя дочь испытывать странное противоречие – с одной стороны девушка совершенно не ощущает материнского тепла, плетями повесив руки без взаимности, а с другой – и разрывать этот момент близости она не хочет. – Я тоже была в смятении чувств после смерти. И рядом со мной тоже нарисовался красивый молодой мужчина, который виделся мне символом благородства. Пусть порочного, жаркого, демонического, но благородства. – «О ком это она?..». – А потом он выбил из меня всё, во что я верила, не предложив взамен альтернативы. И тем самым преподал прекрасный урок – ты никому не нужна, пока ничего из себя не представляешь. – Мне очень жаль… - медленно процедила Виктория в ответ, пока Ребекка силилась нарисовать на лице сочувствие и понимание. – Мне очень жаль, м а м а, что ты попала сюда с мыслями, что ничего из себя не представляешь, которые легли на благодатную почву в виде разбитого сердца. Но я – не ты. И представляю из себя так много, что иногда чувствую, что я – арена грёбанного цирка со сплошными представлениями! – Скинула объятья и сделала шаг назад, к дверям. – Уже придумала мне картинку идеальной жизни? Где будет новый дом. С новым женихом. И тебя, наконец, всё начнёт устраивать. Но история куда проще. А ты в ней – самая обычная родительница с горсткой комплексов, стремящаяся вернуть власть над ребёнком, про которого однажды посмела забыть. – Хочешь раздавать себя, так продавай. Дорого. И нужной стороне. Люцифер тебе ничего не даст! – Это произошло. Ребекка по-настоящему разозлилась, уже не просто отыгрывая роль королевы-регента. Раздула ноздри. Изогнула брови, как перед прыжком за убегающей жертвой. Вот только «жертва» что-то не спешила покидать поле боя. – Ему либо не позволит отец, либо собственные принципы. Он тебя до дна выпьет и не поморщится. И в сухом остатке ты окажешься одна с огромным клеймом на своём хорошеньком личике «Бывшая шлюха», если тебе не успеют снести бестолковую голову. Сначала Вики решила, что хочет её стукнуть. Наотмашь зарядить кулаком в глаз. Прямо так, как когда-то учил отец, показывая приёмы самообороны. Иронично заметила, что это было бы очень символично – постоять и за себя, и за папины чувства к женщине, которая ни разу не поинтересовалась, как он там, слишком занятая собственными страстями. А потом вдруг сделала то, чего совсем не собиралась. О чём даже не думала. – Прости меня. – За что? – Она удивлённо воззрилась на дочь, меньше всего ожидая подобных слов. – За то, что мы с Полом Уокером оказались слишком незначительными в твоей жизни. – Ребекка дёрнула уголком рта, как от пощёчины. – Мать – это Бог в глазах ребёнка. А мой Бог представлял для меня так много, что пьедестал воспоминаний не пошатнётся, что бы ты сейчас ни делала. И, развернувшись, Уокер-младшая буквально выбежала из спальни, оставляя после себя полное смятение на лице серафима. Надо же, ведь женщина давно уверовала, что уже ничто не сможет пробрать её до костей. А тут – снова-здорово. *** Едва зайдя в свою комнату, Люцифер увидел записку, кинутую под дверь. Развернул и пробежался по строчкам, написанным спешной девичьей рукой: «Если вы вместе, скажи Уокер, что здесь её мать. Её поселили в Восточной башне. Легенда на выходные: школьное задание в лесу. Геральд в курсе. Мими». Зверски смял клочок бумаги, чувствуя, что тот сгорает в кулаке, и почти сразу почувствовал, как закручиваются собственные внутренности – ошибки быть не могло, его призывает Сатана. «У нас с тобой блядский родительский понедельник, Непризнанная. С той лишь разницей, что я искренне верю, что твоя конченная мамаша не посмеет распускать руки. Иначе мне придётся предстать перед Трибуналом за убийство небожителя…», - подумал, а спустя полчаса уже приземлялся у крепостной стены Чертога, полагая, что нет ничего более символичного, чем Ад, который вот-вот обернётся его наказанием за грехи. – Здравствуй, отец. – Люций толкнул двери овальной залы, заранее зная, где его ожидают. В конце концов, все избиения всегда проходили именно здесь. По этой части они с родственником достигли в некотором смысле определённой стабильности. Сатана с интересом осмотрел отпрыска – сын выглядел загорелым, свежим и наигранно равнодушным. Но это показное позёрство всё равно было не способно скрыть ни мечтательности в глазах, ни улыбки без намёка на былую жестокость, ни даже голоса, медленно лишающегося привычных металлических нот. Он словно затупился и потускнел, как клинок, которым давно не пользовались, вложив его в инкрустированные ножны. И даже та обречённость, с которой он сейчас стоял перед ним, лишь подчёркивала весь идиотизм дутой мальчишеской драмы: «Я прощаю тебя лишь потому, что куда более мудрые мужи падали со своих вершин, сражённые женщинами». – Он так невероятно стар и так давно живёт на этом свете, что мог бы расплодить наследников на каждом клочке Империи. Но, словно в насмешку, природа даровала ему единственного сына ближе к закату вечности, а все попытки вырастить из мальца того, кого он мог бы назвать преемником, оборачивались неудачей. Мужчина был уверен, проблема в том, что в Люцифере есть эта порочная чувственность, унаследованная с поганой кровью его мамаши. И недостаточно бессердечности, что позволяет принимать решения с холодным рассудком. Долгие годы он пытался научить его, что за бесконтрольным поведением следует наказание. Что умение подчинять не только окружающих, но и свою сущность – самое важное. Что боль – всего лишь слово из четырёх букв по горизонтали. Подарил ему феникса на один из дней рождения, чтобы ребёнок оттачивал своё мастерство дрессировки на глупой твари. А спустя время увидел, как заботливо Люций кормит птицу и как послушно та исполняет его команды, прикипев к своему хозяину. Не задумываясь, тут же свернул шею крылатому существу и преподнёс сразу два ценных урока: «Ты должен был приручить, а не привязать к себе» и «Любить всегда больно, потому что любовь можно потерять». Наконец, Отца всех грехов просто злило присутствие мальчишки, который отчаянно жаждал его внимания и одобрения, потому что мужчина не мог откопать в себе ни того, ни другого. Будто именно благодаря Люциферу он узнал, что лишён чего-то важного: не исправен, отнюдь не совершенен, как всегда полагал. До этого о подобном ему смел сообщать лишь один, имя которому Шепфа. И даже на Земле все были в курсе, чем это закончилось. «Но другого наследника у меня нет», - понял это, когда, давным-давно, в Чертог ворвался Мамон с заплаканной дочерью на руках, которая неустанно повторяла, что Люций свалился в Огненную Бездну. Не раздумывал ни секунды, чётко зная, что никакой промысел божий, никакая заранее прописанная судьба не могут забрать у него сына. Это он им распоряжается. И только он может решать, когда ему жить и когда умирать: «Я тебя породил и только я могу тебя убить». В тот день Сатана без единого сомнения бросился в пылающую темноту, что рискнула отнять у него ребёнка. А теперь видел – перед ним стоят почти два метра идиота, из головы которого напрочь вылетели все преподносимые столетиями уроки, потому что отпрыск так банально, так до противности посредственно влюбился в смертную девчонку, что даже смеет нарушать его – отцовские – правила. Задумался, что же такого было в уокерских бабах, раз они неизбежно, из раза в раз, становились причинами этих скучных трагедий. Однажды даже попробовал, надеясь обнаружить какую-то тайну, и глумливо полагая, что, быть может, там не вдоль, а поперёк. Уокер-старшая тогда только была назначена на пост серафима и вела долгие и затяжные переговоры с Адом касаемо проведения Трибуналов. Небеса предлагали сократить число Тёмных, когда подсудимые были ангелами, до одного представителя и ввести аналогичное правило для суда над демонами. Адмироны, в свою очередь, настаивали сохранить привычный уклад и оставить равное количество присяжных с каждой из сторон. Сатане не нравились оба варианта, и в не таком далёком будущем он был намерен полностью исправить имевшееся положение вещей, а пока решил сыграть в собственную игру: предложил посетившей Чертог Ребекке сделку – ночь в обмен на его решающий голос. А она возьми и согласись. Забавно отметил, что её беспринципности могли позавидовать даже в местных борделях, и славно с ней позабавился, испытывая удовольствие скорее от факта контроля над единственной женщиной-серафимом, нежели от самого процесса. Проделал максимально грязные вещи, довольствуясь ощущением, что это самый правильный способ общения с «божьими посланниками». Но, по итогу, ничего сверхъестественного не заметил. Хотя и должен был признать, что её не идеальная смертная кожа рожавшей женщины, естественный запах пота и недостаточно гладко выбритый лобок добавляли пикантности происходящему, которая как будто перестала быть лощённой до неправдоподобного совершенства. Удивительно честно для Короля Ада выполнил свою часть договора, наслаждаясь полученной компрометирующей властью, и даже позволил Уокер списать с его игрового поля одного из архидемонов, отправив того в тюрьму. Что решительно соответствовало личным планам Сатаны. Но в расхлябанном взгляде сына, провонявшего смертной серафимовой дочуркой до самых костей, не было и намёка на двойной расчёт. Лишь дьявольское нутро, которое взяли и исковеркали мерзкой гуманностью. Словно кто-то другой посмел вносить в него, безраздельно принадлежащего отцу, изменения. Вместо приветствия Король тонко улыбнулся: – Тебе трахать некого? В Аду перевелись шлюхи? Или она раздвигает ноги, а там свет клином сходится? Люцифер сощурился, полагая, что может ответить куда разумнее, чем собирается это сделать, но вдруг понял, что просто не хочет. Знал, что дерзость добавит плюс сто к его сломанным конечностям, однако был не намерен бороться с тем внутренним ребёнком, который дозрел до бунта и вышел на протест: – Ага. И поют соловьи. – В иронии ты хорош. – Сатана приподнял брови, словно удивляясь такой наглости. – Но, боюсь, это всё, чем ты примечателен. – И едва заметно стукнул по подлокотнику трона пальцами. От простого движения наследника тут же приподняло вверх, скручивая в рёбрах. А затем пришла хрустящая Люциферовыми костями боль.