Завет

«…даже Луна – и та не была светла, и звёзды не озаряли его путь. В абсолютной тьме шёл Великий Архитектор, не помня себя от горя. Сорок дней и сорок ночей длилась нескончаемая сия темнота по всему миру, и столько же дней и ночей он блуждал среди гор, лесов и морей, потеряв возлюбленную свою – Церцею. Но даже в самом кромешном мраке иногда возьмёт и мелькнёт луч надежды. И белокрылая бабочка-цекропия вдруг осветила своей сияющей пыльцой Скифову беспроглядную ночь. За ней – ещё одна. И вот уже целая кавалькада из фосфорицирующих насекомых возникла перед Великим Архитектором и поманила за собой». Энди поднял глаза от книги и посмотрел на сонную, но определённо восставшую из комы подругу, свернувшуюся клубочком в спальне, что она делила с ещё одной соседкой: – Мне продолжать? – Он улыбнулся. И выхватил из череды счастливых мыслей одну – никогда бы не признался себе, что по уши влюблён в эту посредственную и совершенно непритязательную Палмер, не вздумай Лора вляпаться в передрягу и почти скопытиться. Девушка вскинула голову на настенные часы: – София явится минут через двадцать. – Мурлыкнула. Уютная, обычная, славная. – Как раз успеешь мне дочитать. «…и шёл он долго, и было вокруг него не видно ни зги, но вела по верному пути пыльца с крыльев бабочек. Увидел Великий Архитектор первое творение своё – святилище на холме, сложенное так добротно и крепко, что и сомнений не оставалось, простоит миллионы лет. Едва заложил он когда-то основу этого строения, то молвил Создателю «И на камне сем создам я Церковь Твою, где Ты, Отец Всемогущий, всегда услышишь того, кто не за себя просит». Внутри Санктуария коптился воск. Давно догоревшие свечи истлели, и огонь беспрепятственно истязал грубый пол, словно мученика. В этом пожарище Скифа к несчастью узрел свою возлюбленную – окровавленная, лежала она на жертвеннике, и одежды её были красны, а в разведённых ногах копошились два младенца. – Вот женщина моя и сыновья мои, подле которых я не оказался вовремя. В муках рожала Церцея, но в доме Твоём. – Припал ангел к каменному остову, где покоилась возлюбленная, и не ощутил ни единого вдоха и выдоха от её остывшего тела. – Почему же допустил ты, Отче, такую несправедливость, лишая меня – единственной, а детей моих – матери? – Запеленал он мальчиков в грубую ткань и опустился на колени перед Церцеей. Глухо пророкотал словно гром на небе, - не уберёг я тебя, любимая. И вдруг столп света прошёл через тело женщины, и голос услышал Скифа: – Не за себя просишь, Великий Архитектор, но за ту, что положила начало начал любви в наших землях, хоть и предназначалась она не тебе одним своим видом. Живите же в новом, свежерождённом мире вместе, в благости, и научите его такой же любви. Вы провели здесь, со мной, так много времени, что мне больше нечего вам дать кроме права на счастье, которое вы заслужили. Ваши Бессмертные братья и сёстры плодятся и размножаются, но у вас уже не осталось тут неоконченных дел. И ученики давно превзошли своего учителя. Теперь, как ни печально наше с вами расставание, первенцы мои, вас уже ждёт новое измерение, где больше не нужны чудеса и крылья, потому что вся магия – в вашем сердце. Прощайте же, а в память обо мне возьмите новые имена. Ты, Скифа, будешь отныне зваться «Хомо», а Церцея – «Витой». Забудьте лишнее, но сохраните в душах главное. Сияние света разлилось по всему святилищу, а когда померкло, то не было больше в этом мире ни Великого Архитектора, ни его жены, ни сыновей их. И ступали они по новой планете, имя которой стало Террой…». – Конец. – Он хлопнул корешками книг и склонился над Лорой, убирая той прядь со лба. – Расскажешь, почему тебе так нравится сказание про Скифу и Церцею? Это же сказка. Давно известно, что Древний Эдем строили несколько тысячелетий. Далеко не все Бессмертные с тех пор почили, - Энди подумал, что даже сама формулировка «умершие бессмертные» звучит страшно забавно, - и подтверждают это исследование. – А я люблю сказки. – Девушка говорит это и чувствует неприятную, нервную сухость во рту. – В них добро побеждает зло. – Спи давай, добро. Ты уже победила своего дракона. Теперь осталось победить только постельный режим. – Хмыкая, парень целует подругу в лоб, догадываясь, что она ещё слишком слаба, чтобы претендовать на продолжение. И машет рукой до завтра. – Не победила, Энди. – Шёпотом произносит Лора захлопнувшимся дверям. – Просто… я – и есть дракон. – И слегка сжимает амулет сквозь свою пижаму. *** К дремлющей на рассвете голубятне человек в капюшоне крался уверенно и бесшумно. Карман припекало важное дело, вложенное в конверт и скреплённое его личной печатью. А сам носитель опрометчиво полагал, что в такое время вряд ли встретит в пункте назначения собственных коллег. Почти дойдя до места, повернулся и бросил взгляд на замок – с самого своего первого дня в академии ему, как говорят студенты, «заходил» этот вид. Белоснежный, кружевной, монументальный. Такой чистый и могущественный, какого у самого мужчины уже не будет никогда, как не отмывай и себя, и репутацию. В его детстве, которое пришлось на такое отдалённое имперское захолустье, что местечко даже не указывали в Расширенном Географическом Катехизисе Пресвятой Дарии Наутской, и не пахло архитектурным изяществом. В нём пахло ржавеющим металлом, дешёвыми чернильными бобами на ужин и пылью, которая шлейфом покрывала одеяния родителей каждый раз, когда они возвращались домой. Впрочем, называть четыре наспех сколоченные стены и крышу из Подсолнечного дерева домом мог только слепец. Своё вынужденное жилище человек, укрытый капюшоном, ненавидел всем сердцем, в последствии много раз мысленно укоряя отца и мать за нищую жизнь, на которую они его обрекли самим фактом рождения. В возрасте семи лет он услышал от соседского мальчишки – такого же оборванца в перештопанных рейтузах с предками-мусорщиками, промышлявшими собирательством старья, а, если повезёт, и древностей, - про Школу Ангелов и Демонов. Тот, не стесняясь, врал, что непременно будет учиться там на следующий год, раз в этот не получилось пройти конкурс. Само собой обманщику даже не доводилось участвовать в последнем, но ложь приятеля натолкнула на мысль – возможно невероятную, но до мучений желанную, - накопить достаточное количество ливров и знаний для поездки в альма-матер и попытать свои силы на экзамене. С отчаянным рвением ребёнка он начал собирать информацию по деталям у каждого залётного в их забытый Шепфой край путешественника. И даже не поленился устроиться курьером в местную небесную канцелярию, где было проще простого уточнять детали. О том, что отправить заявку на бюджетный набор надо до весны – узнал у беглого работорговца из Нижнего мира. О прибытии на экзаменацию не позднее, чем за три дня – у белокрылого аптекаря, тайно следующего со своей расово неверной супругой-бесом на непризнанные территории. Об оплате госпошлины в размере сорока ливров – от собственных родичей, что безапелляционно отмели все сыновьи притязания, сообщив «Сумма неподъёмна». Мужчина внутренне хмыкнул от воспоминаний, с какой-то особой нежностью разглядывая апсиду главного входа в здание. Какое счастье, что судьба наградила его хотя бы упёртостью, обойдя стороной громким именем и богатством. Потому что, только благодаря первой, он на целый год превратился в книжного зомби, проглатывая любую имперскую книжку, попадавшуюся на пути. И, снова благодаря этой своей черте характера, не побоялся украсть у отца с матерью удачный «мусорный» улов – потемневший от вод, но всё ещё острый кинжал с инкрустацией, пастуший костяной рожок и фибулу Адского легиона из красного золота. Много выручить, конечно, не вышло. Местные перекупщики не подходили для сделки: прекрасно знакомые с его семьёй, они бы надрали мальчишке уши и отвели домой в назидание. Другое дело – лихие, случайные люди, которых можно было встретить поздними вечерами близ единственного в их окрестностях постоялого двора. Но даже вырученные пятьдесят два «И ни гентом больше!» ливра прожигали карман. Из дома паренёк убежал той же ночью, опасаясь, что воровство вскроется. Как добирался до Школы, и вспоминать стыдно. Вместо пары недель, в течении которых можно было пересечь несколько провинций, отделяющих их область от Озёрного Края, потратил почти два месяца, едва не опоздав к назначенному дню. Повезло ещё, что разжился картой Верхнего мира, да и шёл в тёплое время года через крестьянские поселения, сплошь усыпанные полями, где всегда можно было чем-то подкрепиться. Встречные путники тоже попадались добрые. Простые работяги с недоразвитыми крыльями и незаживающими от сельскохозяйственных работ мозолями, которые жалели мальчишку-сироту, коим он им представлялся. И лишь однажды почувствовал себя в опасности. Пересекая город Жур, пристроился идти вслед за странствующим цирковым обозом. Сначала его привлёк запах рыбы, которым циркачи кормили морского дракона-альбиноса в огромной клетке на колёсах. Что было немудрено: плодоносные сады с полями уже третий день, как остались далеко позади, а рассованные по карманам яблоки почти кончились. Но затем не устоял и перед яркой привлекательностью процессии – в конце концов мальчишке было совсем мало лет, и ничего грандиознее того бродячего кортежа видеть прежде не доводилось. К ночи так устал и замёрз, что пошёл на неоправданный риск – влез в сундук, закреплённый на козлах одной из телег и мирно заснул на цирковом реквизите. А проснулся уже при свете дня от ритмичных, повторяющихся ударов: обоз стоял неподвижным, а в боковую стенку кто-то метал короткие, острые ножи. Естественно пришлось драпать, что есть сил, пугая своим внезапным «выходом» абсолютно лысого карлика с чёрным, длинным хвостом. Наконец, спустя ещё одну неделю, грязный, обозлённый и помятый, скиталец вышел к одному из водоёмов и тут же увидел гряду летающих островов. Зрелище оказалось настолько прекрасным, что, то ли от усталости, то ли от нахлынувших эмоций, мальчишка буквально разрыдался и, обессиленно хлопая давно не белыми крыльями, добрался до Школы. Почему-то он ни минуты не сомневался, что сдаст экзамен и получит своё законное, бесплатное место. И что событие это полностью перевернёт его ангельскую, но такую бесславную жизнь. Что ж, с первым не ошибся – жизнь человека в капюшоне впоследствии переворачивалась не один раз. *** От стука в дверь Ости проснулась и болезненно сморщилась – минувшей ночью она знатно напилась, едва ли заботясь о том, чтобы снять хмель чарами, а теперь чувствовала себя так, как будто до самого утра её головой косили газон на школьном дворе. Девушка с силой сжала виски и запоздало провела рукой по затылку – увы, магия уже не действовала. Глифт давно растворился в крови, даря непередаваемые ощущения самого прозаичного похмелья. – Иду, - хрипло процедила, чувствуя сухую липкость во рту, и вдруг уставилась на чёрную мужскую рубашку на своём кресле. Однако едва вспыхнувший в глазах огонёк надежды тут же сменился ужасом. Холмы. Поезд. Пьянка. Санктус на поцелуи. Победитель сам решает, кому достанется пропитанный синим пойлом засос. И ей в её вчерашнем состоянии вдруг начинает казаться, что выигравший партию Балтазар не так уж и плохо скользит своим языком в её рот под одобрительный гогот других Тёмных. Брюнетка импульсивно закрутила головой по своей одиночной комнате, по счастью не обнаружив никого постороннего, и почти сразу вспомнила, что выгнала сокурсника ещё до рассвета. Потому что всё, что случилось, показалось гнусной, фатальной ошибкой, даже такому пьяному телу, которое она из себя представляла. Поняв, что кудрявый полюбовничек явился за своими тряпками, Ости зло выскочила из постели и распахнула дверь, намереваясь раз и навсегда отбить у него охоту таскаться сюда и, тем более, болтать лишнее. Но не успела издать и звука, как шею сдавила тяжёлая рука, а крылья впечатались в стену. – Привет, подружка. – Люцифер очаровательно улыбнулся, отрывая демоницу от пола и перекрывая все подступы к кислороду. – Не раздевайся по привычке. – Люци… - она просипела, вскинула вперёд руки и старалась ухватиться за него… Дьявол раздери, уже за что угодно! – Знаю, ты очень рада меня видеть. – Он сдавил шею сильнее. – Но не будем тратить время на долгие прелюдии. Просто зашёл сказать, что твой поступок не остался мной не замеченным. И, быть может, однажды, когда ты не будешь этого ждать, наслаждаясь своей ревнивой жизнью обедневшей бесприданницы, чьё столичное имение минувшим вечером мать была вынуждена отдать в счёт уплаты бесконечных долгов банку Локуста, тебе воздастся. Как там было?.. Око за око, зуб за зуб. Её лицо, когда-то казавшееся ему красивым и породистым, натужно краснело, и Люций разжал пальцы. Девушка тут же рухнула на пол, шумно кашляя. – Что?.. – она подняла глаза, полные отчаяния. – У мамы забрали дом? Откуда ты… – Какой я бестолковый. – Он вскинул брови с преувеличенным сожалением. – Ты ещё не в курсе. Такими новостями не спешат делиться. – Это ты устроил?! – Ости почти взвизгнула, в полной мере понимая смысл выражения «Земля ушла из-под ног». – Устроил что? – Демон спокойно посмотрел на неё сверху вниз. Огненная Бездна в его глазах потухла. – Бесконечный парад твоих покупок? Нескончаемый поток шмоток, амулетов, оружия? Ты прекрасно справилась без моей помощи. – Натравил это казённое дерьмо на мой дом! – Нет, этого не требовалось. Ваши дела плохи последние пару лет. – Люцифер прищурился, словно раздумывая, говорить или нет. – Раньше я помогал твоей матери затыкать финансовые дыры. Пока, недавно, ты не решила, что какого-то хуя можешь вмешиваться в мою жизнь. – Я… - её миндалевидные глаза вдруг стали просто гротескными, - …как же так? Она никогда не говорила. – Хоть кто-то в вашем семействе не треплет своим гнилым языком. – Ответил ей так буднично и равнодушно, что Ости поняла – сейчас она разревётся словно сопливый ангелочек. Или, того хуже, как мерзкая, тощая, непризнанная тварь, по вине которой всё это с ней и происходит. – Люцифер! – Вскочила, не желая терять лицо. – Всё, что я сделала, я сделала… – Из-за своих высоких чувств. Бла-бла-бла. – Мужчина зевнул. – Не интересно. Ты предала. Возомнила себя крутой злодейкой? Уймись, ты всего лишь настучала. Сделала то, за что сама не раз презирала окружающих. – Ты предал первым! – Она обличительно уставилась на него. – Себя! Всю фракцию! И меня! – Наслаждайся пеплом на губах, Ости. Мне искренне тебя жаль, потому что ты уже достаточно себя наказала, выдумав то, чего никто не обещал, и мысленно приплетая к этому остальных демонов. Которым, - он усмехнулся, - в равной степени насрать, кого я ебу – тебя или её. Такой идеальный и безразличный, он развернулся, чтобы выйти, когда до ушей донеслось надломленное: – Почему именно она? Кто угодно, только не она. Ты же всегда всё знал про моего отца и её мамашу. И, пусть по-своему, но ты ценил нашу… дружбу! – Девушка ещё держалась, несмотря на нервный клёкот в голосе. – Знал, ценил и всё равно выбрал её! Что ты в ней нашёл?! Люцифер даже не обернулся, удаляясь в сумрак коридора: – Всё. *** Выдвинутые ящики стола в кабинете Геральда недвусмысленно намекали на то, что учитель почти отчаялся в своих поисках. Битый час исследовал пространство в надежде обнаружить именную печать для ежемесячной корреспонденции, но крошечная гадина словно испарилась с насиженного на промокашке места и из этого измерения. С одной стороны потеря не была существенной, он закажет в Чертоге новую. С другой – отправлять письма, не скрепленные его геральдикой, было неразумно и даже опасно. Заветный штамп выступал не только гарантом отправителя, но и защищал послания магией, что не позволяла вскрыть конверт случайному адресату. В конце концов, утомившись, мужчина махнул рукой и обречённо опустился в кресло – прямо перед ним сиял девственно чистый отчёт, который к обеду надо будет предоставить прилетающему старику Кроули, не забыв присовокупить своё махровое мнение. Порывшись в исходных бумагах, выудил показания сестры Альбы. – Что тут у нас?.. – Почесал кончик носа пером, пробегаясь по строчкам, - …поступила в бессознательном состоянии… порезы на запястьях… явное магическое вмешательство… нанесены острым предметом, предположительно кинжалом или скальпелем… - взял во вторую руку аналогичный манускрипт от Фенцио, - …не бытовые чары… вряд ли заклинатель… кровопускание совершено с помощью сильнейшего магического предмета… Так, стоп! – Внезапно профессор замер, ещё не понимая, во что упёрлось его подсознание, но интуитивно чувствуя – в документах что-то не так. Будто кольнуло иголкой или едва уловимым противоречием, а теперь надо лишь отыскать нужное. - …кома неясного генеза… медленная регенерация… зарубцевавшиеся ожоги на венах… - сообщал коллега. – Зрачки суженные… на звуки не реагирует… давние порезы вдоль вен… - вторила медсестра. «Вот оно!», - Геральд ликующе дёрнулся за столом: «Старый пёс ещё берёт след… Теперь бы понять, что это значит». Закурил и логически рассудил: и Фенцио, и Альба могут полагать, что причина одних и тех же шрамов различна. Тогда один из них либо врёт, либо добросовестно заблуждается. Мысль понятна. А ответ хранит где-то в недрах памяти сама Лора. Вот с ней он и поговорит. *** – Ругаешься, как сапожник! – Мими вышла из ванны, кокетливо поправляя полотенце на теле и тряся мокрыми волосами прямо на ледяной пол. – Прекрати, Уокер, ты же девочка! – Очень замёрзшая девочка! – Вики с треском захлопнула одно из двух окон, которое соседка благополучно оставила нараспашку. – Ты, как коммунальные службы: «Ой, простите, зима пришла внезапно – в декабре!». – А ты, как смертная плебейка! – Демоница фыркнула, опуская зад за туалетный столик. – У тебя миллионы способностей, а согреть себя не хочешь, не можешь, не умеешь. – Окинула её взглядом: красивая сорочка из розового шёлка и такая же красивая Непризнанная, порозовевшая от зимней температуры в спальне. Бонусом шли неизменно босые пятки, которые блондинка поджимала, силясь дотянуться до верхней ручки оконной рамы. Не выдержав, Мими удручённо хлопнула рукой по лбу, - крылья, Виктория. У тебя есть крылья! – Блин. – Ещё не проснувшаяся, Уокер в очередной раз выругалась и успешно завершила свой крестовый поход против погодных условий. – Теперь мы даже не узнаем о событиях за окном и не увидим, если моря затопит кровью, а с неба польётся огонь. – Уверена, прогноз погоды нас проинформирует! – Непризнанная рявкнула это и с тоской посмотрела на ещё тёплую от снов постель. Ту, в которой к ней приходили болезненно-томительные сны с участием двух сильных рук, влажных, цепких губ и одного Адского Высочества. Несмотря на вынужденный ранний подъём, Виктория решила, что ложиться не имеет уже никакого смысла. И, то ли злая, то ли возбуждённая, отправилась в душ, а когда вышла обратно, тут же попала в объятья Мими. – Моя маленькая брюзга! – Хрюкнула та, сверкая стрелками, способными не только придать глазам выразительности, но и ранить пару десятков сердец. – Давай уже научим твои модельные ноги морозоустойчивости. – Давай. – Уокер вздохнула. Неделя почти закончилась, а вместе с ней – и лимит её накопленного с Капитула хорошего настроения. Теперь она всё чаще ловила себя на том, что вполне серьёзно поглядывает на меч, прислонённый в углу, и прикидывает, помнит ли дорогу в Ад. – С таким лицом идут на поминки, а не открывать новые способности. – Брюнетка схватила подругу за руки и закружила в импровизированном танце. – Он вернётся, когда так нужно, когда ты уже склонишь плечи, будешь думать: «Мне плохо, душно»… Он вернётся и станет легче! – Не знала, что именно ты в этой Школе увлекаешься поэзией. – Вики была бы и рада не улыбаться, но грех предаваться унынию, когда с тобой дочь демона богатства и роскоши. Очень весёлая дочь демона богатства и роскоши. А ещё она всерьёз прикинула, что им с Люцифером куда больше подходит самый убогий рэп в духе: Твоя мать будет ныть, Его батя будет бить, Твои зрачки и юбка узкие, Страдай и не забудь запить. Потому что, когда он придёт или во сне привидится, Ты будешь течь, а он – материться: «Снимай свои доспехи и трусы на видео, Станешь плохой, и я подумаю, как ещё в тебя влю…вдолбиться». – Это не я, - сверкнула зубами Мими. – Это из «Серафима моего сердца». Пора уже тебе ознакомиться с матчастью. В конце концов весь Чертог зачитывается трилогией! *** Мисселина чихнула – в голубятне среди прочих запахов преобладали нотки свежего помёта, - и посмотрела на коллегу за отправкой писем. – Всё равно желающих мало! – Упорно затрясла головой женщина. – Донни, Ади, Сэми, Томас, ваш протеже Энди, пара девочек и, конечно, Мими. Но она, мне кажется, и в Школе-то учится только для того, чтобы сыграть роль на ежегодном Рождественском приёме. – А старшекурсники? – Преподаватель по Крылоборству выпустил очередную птицу, уносящую свиток. – Не смешите меня, Фома. – Она закатила глаза. – Стоило мне заикнуться про постановку, вся фракция демонов подняла такой гвалт хохота, что я была вынуждена применить чары, лишь бы они умолкли. Ангелы, кстати, не отставали! – Так может сделать спектакль частью аттестации? – Мужчина легкомысленно пожал плечами, его мало заботила общественная активность академии, а мысли много лет были забиты исключительно собственным делом. – Это не по Уставу, – тяжело вздохнув, Мисселине подумалось, что не такая уж она и правильная, раз в её судьбе давно и прочно обосновался Геральд. Словно в насмешку встреченный ей в такой добропорядочной до него жизни. – Хорошо ещё, что танцевать не отказываются. – А что они будут танцевать в этом году? – Тут Фоме стало уже интереснее: хореография – те же полёты, одно неверное движение, и красота рушится на глазах. – Пляски святого Вита они будут у меня танцевать! С Вендиго в паре! – В дверях голубятни возник Фенцио. – Таланты учеников, как прыщи: не ясно, где вылезут, поэтому надо дать им раскрыться! – Взметнул подолом пыль и засохшую листву, заходя внутрь. – Какой тут ажиотаж с самого утра. – Дел накопилось, – учительница помахала стопкой писем. – Доброе утро, коллега. – Доброе, - мужчина процедил это с ликом человека, который совсем не разделял мнения касаемо начала дня. После чего постучал посохом, стряхивая с него первый, выпавший в этом году снег, и снял с головы капюшон. – Я не понимаю, почему мы в очередной раз должны заниматься подобной хернёй, чтобы Кроули мог пустить пыль в глаза Цитадели под Рождество и всем, кто оттуда пожалует. Здравствуйте, Фома! – Пожал руку демону. – На нас четверых весь старший поток. И всё равно дёргают! То у мелких кого подменить, то танцульки начальству показать! – Вот и скажите ему об этом сами сегодня на собрании, - Мисселина поджала губы. Она ценила профессора за знания и какую-то медвежью несгибаемость, которую он обрёл в результате всех своих злоключений, но почти не пересекалась с ним во внерабочее время, с трудом представляя, чем живёт этот скованный внутренними цепями человек-гора и как вообще можно терпеть его характер. Её и Геральд-то порой выводил из себя бестактностью. Но, в отличии, от Фенцио, у того хотя бы были солидные аргументы, позволяющие женщине не обижаться слишком долго: обаяние, красота, ум, сатира, её чёртовы любовь и обожание и… ещё кое-что весомое. Поэтому все вспышки гнева обычно начинались с её: – Ты – последняя сволочь! А заканчивались его: – «Говорю то, что думаю» и «сволочь» - это синонимы, - и… последним, решающим аргументом. – Директор всё также должен утверждать состав исполняющих первый танец? – Преподаватель по Крылоборству закончил с рассылкой писем и переметнул взгляд на присутствующих. – Идиотский регламент мохнатых времён! – Раздался рык Фенцио, который полез на верхний этаж в поисках своего почтового голубя. – Впервые не могу с ним не согласиться, - Мисселина сделала выразительные глаза, смешно зыркнув в сторону корячащегося на лестнице мужчины. – Я уже всё расписала. Танцевать будут танго, танцующих – пять пар. Выбирала из тех, кто умеет. – Она нахмурилась, вспоминая расстановку. – Люцифера с Мими в центр. В круге: Сэми с Моникой, Энди с Лорой, Астр с Лилу и Вики с Дино. На верху что-то отчётливо громыхнуло, а затем раздался вопль, недостойный ушей педагогического состава: – Дражайшая к о л л е г а! – Фенцио спрыгнул обратно и разлился змеиным шипением, - вы тут что, пытаетесь всех разбить на пары с тайным влечением? – Вы о чём? – Женщина удивлённо округлила глаза, а Фома лишь сглотнул и молча ретировался, предпочитая не вмешиваться в происходящее. – Уберите это чадо змеи от моего сына! – Скифа и Церцея! Не кричите вы так. – Вопли она не переносила с самых пелёнок. И хотя со времён её пелёнок прошло немало лет, множество Англо-Бурских войн и добрые тысячи общемировых катаклизмов, в венах тут же вскипела злость. – Поставлю Дино с Лилу, а Уокер – с Ас… – Нет! С Лилу не сметь! – И внезапно уныло добавил. – Там всё плохо. Они на ножах. Поставьте его с этой… демоницей-первокурсницей. Дочерью Мамона. – Фенцио решил, что из танцующих это, пожалуй, единственный безопасный вариант. Одна – бывшая. Другая – желанная. Третья – коматозная и чёрт знает, что за магия приключилась с подозрительной девкой. А кто такая Моника, мужчина в принципе помнил с огромным трудом. В ответ на волеизъявление Мисселина вдруг тонко и хитро, совсем не по-ангельски ухмыльнулась: – Хорошо, профессор. Я поставлю Дино с Мими, а Викторию – с Люцифером. – И припечатала. – А, в случае чего, скажу, что это была ваша идея. *** Уокер и сама до конца не понимала, как это работает. Просто шла, буквально металась по лестницам, пока все внутренности затапливало его энергией. Это не было ни запахом, ни звуком, а, скорее, тем странным ощущением, про которое на земле говорят «седьмое чувство». Стоило Мими скомандовать «А теперь попробуй себя согреть», Вики послушной ученицей расслабилась, впуская в тело мысли о тепле. Вместо него пожаловали дрожь, манящая сладость и недобрая сотня ежей, что ощетинились копьями ниже пупка. – Что это? – Она изумлённо уставилась на подругу. – Вот видишь! – Та хлопнула в ладоши. – Не мёрзнуть не так уж и с… Ты куда?! Ответа не последовало. В чём была, Виктория пулей выскочила из спальни, молясь всем богам разом, - «Хоть один да поможет!», - чтобы в пятничном кампусе сонные студенты ещё сидели по норам. Когда очутилась этажом выше, замерла. На мгновение ей даже показалось, что всё это – пустые ощущения сродни галлюцинациям. Но как бы не так, девушку тут же размазало с утроенной силой: «Никакой ошибки. Я не тепло, я тебя почувствовала. И я тебя грохну!». И, вспомнив деда Ларри и его трофейный компас времён американо-японской войны, который, совсем крошкой, она таскала из серванта, представляя, что такая древняя вещь несомненно приведёт её к приключениям, Вики начала делать по шагу в разные стороны, полностью отключив все органы чувств кроме внезапно обнаруженного внутреннего навигатора. Даже глаза, и те прикрыла: «Вправо и… снова вправо. Повернуть на юго-запад, лестничный проём, ровно восемь ступенек, поворот налево… Чёрт, а здесь темно! Жаль, я без трусов, а то бы подтянула. Не в ту сторону. Ага, вот сюда!», - внутреннее ликование озаряет лицо в облаке растрёпанных русых волос: «Раз, два, три… одиннадцать… нет, двенадцать шагов. Теперь направо и по прямой. Обогнуть угол, не задеть факел, налево… что такое?..», - но до конца Вики не успевает осознать масштабы бедствия. Потому что, пока её внутренности юного следопыта скручиваются по спирали, достигнув поставленной цели, сама она врезается во что-то большое, твёрдое и очень горячее. Охнула, взмахнула ресницами и уставилась в пустые глазницы черепа на тронутой загаром шее. Люцифер почти не дышал, замерев у дверей в до сумасшествия кипящем смятении и наблюдая сомнамбулическую Непризнанную. Ту, что вывернула из-за угла и упала ему в руки, заставляя сбываться самый лучший из кошмаров. В городах Империи, расположенных от Школы как можно дальше, можно было ускорять ход времени. Уокер же, определённо, овладела какой-то новой магией, способной это время замедлять. Потому что, едва они встречаются взглядами, такими удивлёнными с каждой из сторон, как воздух вокруг них превращается в густеющее молоко, а звуки замка полностью исчезают. Стоят, смотрят, пялятся, всверливаются друг в друга, не способные произнести ни одного грёбанного слова, родить в голове ни одной охуевающей мысли, и тяжело, волнительно раздувают ноздри. Но тут роскошный, непризнанный рот кривится в хищной гримасе, и Виктория врезается в его губы, заполняя пустоту этой недели чудесным, мокрым языком. Чувствует, как её стискивают до хруста. Как собираются складки шёлковой сорочки крепкими пальцами. Как руки подхватывают вверх, позволяя обвить тело, по которому она иссохлась распоследней сукой. И в эту минуту первокурсница чуть ли не хнычет, ощущая, как жадно вибрирует её промежность от заветного, липкого, по-кошачьи ебливого предвкушения. Так мучительно и регулярно думала о нём все эти дни, что хотела только одного – убить и любить. Смешать, но не взбалтывать. Разорваться на хер и на его хере. Демон хотел бы выбить дверь комнаты, но она им ещё понадобится: «Чокнутая… полоумная… Уокер! Лунатик с зенками шлюхи, дай занести тебя в спальню, пока нас не увидели и не расстреляли на заре. Я соскучился. Нет, я истосковался по тебе. Я, блять, сходил с ума от беспокойства и своего безгеройства, а ты встречаешь меня – словно я явился со щитом, а не на щите. Встречаешь так, как только ты умеешь: Непризнанная – явление до охуения. Не перестаёшь удивлять. Проделываешь всё это с моими мозгами, затопленными твоей слюной, и… От тебя там вакцину ещё не придумали?.. Хотя нет! Нахуйстоп! Не отвечай, будто ты меня слышишь! Жри меня, девочка. У этой недели должен случиться пиздатый конец. Мой – в тебе. Потому что я уже разучился мыслить обо всём, кроме твоего голого тела под собой. Как другие люди ещё выносят твои разговоры, вместо того, чтобы выносить тебя – в свои комнаты?! Как ты можешь спокойно ходить по нашему миру – такая самая живая из всех смертных дур? Корона идеальности башку не давит? Язык в этих адских губах не пухнет от чувства собственной значимости? И где ты слонялась две тысячи лет, пока я тут гнил в Датском Королевстве, не способный принять ни одного взрослого решения?», - буквально открывает её спиной свою спальню, продолжая вмазываться Непризнанной в рот. Вмазываться её влагой по своим несущим кровь венам. Сшибать случайный стул. Вдалбливать ей в глотку сто миллионов «Прости, что задержался» тугими, скользкими движениями. Они – в комнате, она – лишь в сорочке, сопротивление бесполезно. Сдавайся, дьявол. Руки вверх! Но когда Люцифер лишь на секунду отрывается от её лица, стягивая одежду с этим своим осоловевшим взором, девица снова делает это – совсем безумное, совсем уокерское. Потому что вот он – парень с чудовищно роскошным, до девчачьих писков, голым торсом – смотрит на неё, приваривая ступни к ледяному полу, а секунду спустя его голова уже дёргается в сторону и на скуле разливается краснеющий след её ладони. – Ты. Жалкий. Трус. – Непризнанная почти шипит, пока Люций едва справляется с гневом от полученной пощёчины. – Сраный сгусток альфасамцовости! – Ударяет кулаками по груди. Не больно. Но с пульсирующей, хлыщущей через край обидой. – Хренов мудак! Кретин! Ёбанный Люци-Я-Решу-Свои-Проблемы-Пока-Она-Подождёт-Фер! – И она лупит его. Так прекрасно, нелепо, чудовищно по-идиотски, что в мужских глазах исчезает вся злость, сменяясь сплошным животным восторгом: «Моя Уокер… Так-то лучше. Давай, пиздись, хуева плебейская царевна, потому что это ты. Вот это всё – ты!». – Думаешь там себе, - почти орёт ему в лицо, почти плюётся. Охуенная, великолепная, конченная, его. – Что ты – такой сильный, что со всем справишься, что не надо ни во что посвящать свою тёлку, которая годится только для ёбли, да? Что твои сложности самые уникальные на планете и больше нет никого с долбанутыми предками? Что можно вот так вот исчезать, чтобы потом смотреть на меня глазами «Разве ты дождалась меня с фронта, Сара Томсон»?! – Буквально херачит ладонями, отталкивая. – Непризнанная, ты злишься. – ДА, Я ЗЛЮСЬ! – Визжит, полыхает, и он чувствует себя больным, ликующим мазохистом, потому что его девочка снова в деле. – Я злюсь, Люцифер. Потому что наши отношения ты ставишь ниже, чем свои проблемы. Злюсь, потому что первое, что ты делаешь, когда тебе плохо, это прячешься и жалеешь себя, а не несёшься разваливаться на части в моих объятьях. Злюсь, потому что ты – мелкий папкин щенок, запертый в своём мрачном замке боли! – Уокер надвигается, и он вдруг понимает, что сделал несколько шагов назад. Взял себя в руки и замер, пока её палец вновь не упёрся ему в грудь – их вечное колесо Сансары. – Я ужасно злюсь. Просто невероятно злюсь. Я злюсь так, что… что… - ей не хватает ни слов, ни дыхания, и она просто долбит его своим ногтем. – Я не хочу всё это выслу… – Заткнись! Завали, кусок дебила! Я не закончила! – Выходит на новый уровень крика, и Люцифер полагает, что их точно слышат в Школе. В Цитадели. В Чертоге. В Нью-Джерси. – Ни одному смертному парню даже в голову не придёт сбегать и прятаться в свою дерьмовую нору, чтобы зализывать свои дерьмовые раны и пиздострадать по мне, когда вот я – рядом – ищу с тобой встречи каждый хуев день в этой богадельне. Любишь? Люби меня! Страдаешь? Страдай со мной! Ешь чеснок? Целуй мои губы! Заебал быть идеальным героем своей внутренней трагедии. Не нравится то, что происходит? Меняй это. А не вой волком, скрываясь в овраге имени Я-Не-Хочу-Ничего-Решать-Я-Хочу-Лишь-Тебя-Но-Как-Жаль-Что-Всё-Против-Нас. Никто тебя из этого не вытащит. Никто за тебя это не сделает! – Предложения долетают до адресата, но тот зачарованно смотрит лишь на её тонкую, вибрирующую от всех этих колото-ножевых слов шею, судорожно полагая, что сломать её сейчас было бы объективно разумным решением. – И мне очень грустно, что все твои девчонки не считали нужным погружаться в твою жизнь глубже твоего хера, гавнюк! Но я – не одна из этих девчонок! Я – Вики. Вики, мать его, Уокер! – Хватает его за плечи и притягивает к себе. – Не будет никакого второго шанса со всем твоим… моим… нашим пиздецом вечности. Сделаешь так ещё раз, - произносит совсем тихо, чётко, неожиданно спокойно, - и я даже смотреть в твою сторону побрезгую. – Дура! – В его радужках – костерище. – Сам дурак! – Вики замирает на цыпочках и выдыхает последнее, почти прижимаясь к его губам. Непозволительно близко для больше ненужных звуков. Единственная правильная причина тут же разрушиться в поцелуе. Заткнуть языком её поганый рот, беспощадную трахею, куриные мозги и собственную дыру в груди, которую он успел продолбить в себе за эти дни, переименовывая девицу из Непризнанной в Недоступную. «Ты – Вики. Вики, мать его, Уокер. Я всё понял. Не идиот. Идиот… Бля…», - сминает в руках шёлк сорочки, сдёргивает тонкие лямки с плеч, взбивает это всё в районе талии, чуть ли не трясёт Викторию, словно тряпичную куклу, позволяя себе радоваться – потому что теперь она выглядит так, как нужно. Так, как ему необходимо. Гнездовье аистов в лохмах, припухлые ото сна блюдца глаз, некрасивые белые пятна на лице, пришедшие на смену пылающим щекам. И д е а л ь н о. Голая, потрёпанная, Точно-Ни-Черта-Не-Принцесса-Уокер. Невозможно не узнать. Мужчина нетерпеливо и резко разворачивает Непризнанную спиной, подталкивая к подоконнику. Впечатывает в дерево, сгибая собственной тяжестью, и споро расправляется с ширинкой. Кусает край ушка, облизывает нежную щёку и почти умоляет себя не вырывать из неё куски плоти зубами, не сожрать целиком и полностью, не откусить ей пальцы, не прокусить ей ляжки и не сдохнуть от первобытной радости, забив себя ей по горло. – Нет. – Начинает гладить девичье тело, не особо разбирая, где там острые локти, а где – пышные титьки. – Что «нет»??? – Она рычит, вжимаясь в него спиной и запрокидывая голову. – Нет – это ответ, Уокер. – Люций приспускает брюки. – Нет, мне не нужен второй шанс. – Вжимает её в край окна. – Нет, не сделаю. – Раздвигает худые ноги коленом, осознавая, что это не было нежно. – Нет, пока у тебя есть глаза, ты будешь смотреть в мою и только в мою сторону. – Разводит ладонями шикарную задницу. – Нет, ты больше никогда не будешь так со мной разговаривать. – И буквально впихивает член во влагалище, содрогаясь от счастья. Потому что у его кошмарной недели всё-таки наступает хэппи энд. Виктории хорошо. И больно. И снова хорошо. И она невыносимо сладко стонет, потому что он невыносимо сладко начинает её долбить. Без прелюдий, без разгона, без лишних слов. Просит этим прощение и наказывает одновременно: обманчиво нежное скольжение ладони по взмокшим позвонкам и болезненные, разрывающие её движения до самой матки.: «Ты – как девственница. Я – как последняя мразь», - едва дышит в собственных мыслях, чувствуя, как его засасывает в её пучину бестолковых, лучших, грудных стонов: «Соскучилась?.. Моё ёбанное чудо…вище». Его озаряет понимание – прямо сейчас он готов наговорить ей такого, от чего корона на смертной башке вырастет в трижды. Допустить подобное Люцифер не может и с этой мыслью прогибает девушку вверх, чтобы уже точно заткнуть себя и все свои порывы Уокер. До гланд. До бронх. До сердца. И ещё глубже. Имеет её рот и отыскивает в мозгах что-то совсем уж комедийное: прожить много столетий в относительном покое, чтобы изводить себя мечтами о её языке жалкие четыре дня – вот и вся суть его дебильной истории. Но тут Вики издаёт такой совершенно блядский всхлип, подмятая под татуированным телом, что у Люция в голове взрываются восемьдесят пять миллиардов нейронов вместе со всеми рассуждениями, оставляя только свободное падение в красивую темноту губ и на дно её влажных радужек – скользко, тесно, опасно, не останавливаясь. «Уокер, мне было плохо. Мне было так ебически плохо без тебя. Не с тобой. Не в тебе. А ты меня тут, оказывается, ждала. Писала письма. Злилась. Горела. Наверняка уже складывала свой школьный ранец для крестового похода на Ад верхом на тринадцатом трамвае! По хуй на раны… по хуй на кости… по хуй на все три мира… просто скажи мне, что ты меня… Даже такого жалкого. Так точно попадающего под твоё определение. Под все твои сучьи слова, моя сучья женщина!». И сейчас он искренне, по-пацански рад, что с самого утра передёрнул в душе, иначе всё бы закончилось, не успев начаться. А пока – надо же! – держится и даже кладёт одну её ногу на подоконник, меняя угол проникновения и вбивая себя в Непризнанную особенно глубоко. Стоны из просто громких вмиг становятся глубокими и жалобными, и Виктория умоляюще всхлипывает ему в рот: – М-м-мамочки… – Не поможет тебе твоя мамочка, Уокер. – Рычит в ответ и выкручивает ей запястья, сминает и дёргает волосы. Теперь она буквально насажена на него. Распята на своём кресте всех грехов, где вместо сына Божьего трахнутой аквадискотекой заправляет наследник Сатаны. Тугая, потная, почти в экстазе. – Тебе же нравится, просто признай это. – Чувствует, как вся она проливается вокруг его члена, и замедляет движения, но лишь для того, чтобы обвить её бёдра рукой и слегка ущипнуть за клитор. Едва начинает массировать его, как тут же отпускает тормоза и ритмично долбит девичью дырку до бесподобного хлюпанья. – Вот это всё между нами. То, как мы тайно встречаемся. То, как мы явно распускаем друг по другу сопли. И то, как мы шпёхаемся… нет, ебёмся, как звери. – Выпускает вторую ладонь из волос и сжимает сосок до крика, намеренно делая больно. – Самовлюблённый, грубый, ненавижу! – Прекрасно и тяжело дышит, чем рвёт жалкие остатки мозгов. Так плотно обхватывает его плоть, что Люцифер понимает, она кончает. Конвульсивно дёргается и обмякает на заботливо выставленных ладонях, чтобы глотать распахнутым, пересохшим ртом воздух, застревающий в глотке. – Я тоже тебя… - кусает ушко и с последним движением оставляет себя внутри и снаружи – следит отпечатками, раскидывает улики, разводит грязь, наносит отметины: «Так ненавижу, что готов сдохнуть, если ты когда-нибудь захочешь это прекратить…». – Непризнанная, я тебя тоже. – И он почти нежно зарывается в копну волос и пытается ей надышаться: то ли на неделю, то ли на миллионы лет вперёд. Силы хотя бы стечь с подоконника появляются не скоро. Но Люций вдруг помогает встать ровно, застёгивает свои брюки и протягивает Вики собственный пиджак. А когда, разгорячённая и размякшая, она отказывается, просто укутывает её со словами: – Мокрая. Заболеешь ещё. *** Шикарное платье оказалось полным неуместного пафоса серебряным пленом. Уокер-младшая чувствовала, как корсет сдавливает рёбра, пройма впивается в кожу плеч, а уродская диадема больно царапает виски. Не наряд, а точное отражение материнской любви – безжалостная забота без компромиссов. Темнело в декабре рано, и за окнами главного зала уже воцарилась непроглядная ночь. Глядя на затянутое тучами снежное небо, Вики словила себя на мысли, что темнота её полностью устраивает. В темноте, например, не видно, как одна студентка семенит в теплицы после дурацкого ужина, в след за которым, по негласной договорённости, Её Потасканное Святейшество Мать свалит в свои пенаты. День, начавшийся так восхитительно, просто не имел права закончиться плохо. Поэтому и только поэтому Виктория была согласна на всё, на чём настаивала самопровозглашенная глава Церкви «Маме видней!» понтифик Ребекка I Ньюджерсийская Великомученная и Великодрюченная: «Наряжай меня, крась меня, заплетай мне косы, посыпай мне голову пеплом своих врагов или что это за волшебная пыльца на моих кудрях? Лепи из меня какую угодно куклу, м а м а. Хоть по образу, хоть по подобию, хоть на прилавок выставляться. Только я всё равно отстреляюсь и сбегу. К нему. К одному. Ты оказалась права, твоя дочь с катушек съехала и жить не может без Люцифера и его хера. И без всего того, что этот демон из себя представляет. Значит. Так много, чёрт возьми, значит, что пока ты дерёшь мне волосы, я думаю лишь о том, что дело уже давненько не только в «драть». Когда разлепились на кровати, закрепив весь ранее пройденный на подоконнике материал повторно, Вики оказалась усаженной на мужчину сверху, лицом к лицу. – Рассказывай. – Люций обнял её, вжимая ладони куда-то между рёбер и вызывая тем самым лёгкое, щекочущее покалывание. – Ты разве ещё не исчерпал лимит слов на сегодня, словоохотливый человек? – Закопалась в ответ в шевелюре, прекрасно зная, что вырубит сейчас этим все его предохранители. – Раньше их было поменьше. – Так обновление вышло, Непризнанная. – Дьявольски красивый, он ухмыльнулся. – Надо следить. – Это нарушение моих авторских прав! – Она засмеялась. Глупо, прекрасно, до бесстыдства хорошо. Ради такой можно и планету взорвать, и Галактику спасти, и в клоуны заделаться, и мечом с хуем помахать. – Если кратко, то мы с мамой кажется заключили пакт о ненападении. Я должна ей ужин с директором нынче вечером, а она должна умчать в далёкие дали. Люцифер опасно сузил глаза: – И ты согласилась? – Ну конечно я согласилась. – Уокер, наоборот, удивлённо их расширила. – Я хочу от неё отвязаться. На этом поле и так достаточно сто тысяч до хрена, почему я не могу вытатуировать вокруг своих сосков «Мой парень – дьявол» и с гордостью ходить по Школе голой. – Двигаешься в правильном направлении, Непризнанная. Жму твою руку стоика. Показываешь титьки Венику. Разгуливаешь без белья по чуланам. А сегодня я поймал тебя в одной сорочке. – Внезапно он наклоняется и с какой-то странной нежностью поочерёдно целует каждую из грудей: «Парень, значит?.. Я сейчас утону в твоей прямолинейности. Будь хорошей девочкой, кинь мне спасательную винтовку, чтобы я уже прострелил себе башку, потому что у меня там сейчас не мозговая активность, а десять пушистых блядских котят, вразнобой мяукающих твоё ебаное имя». – Кстати, сексуальная ночнушка. Была. – Извинительно вскидывает брови. – Взяла с земли? – Люцифер! – Виктория игнорирует и даже особо не слушает, ловя себя на таком чарующем, громко визжащем от радости «Я его люблю! Прямо вот люблю, а не влюблена. Прямо по-взрослому. Прямо в губы. От звезды до пизды и обратно, как говаривала бабушка!». – Давай устроим госпереворот. Давай им всем такое устроим, что Многолетняя война покажется детским утренником, сырником, творожником… – Тсс-с, не зуди. – Он прижимает палец к её губам и утыкается носом в хрупкую шею. – Меня не перестаёт поражать. – Говорит тихо, отчётливо и совсем без обычного саркастичного высокомерия. – Но даже не то, что мы думаем в одном направлении. А то, что выбирая между сбежать и побеждать, ты и в мыслях не представляешь первого варианта. – А куда ты там себя нанаправлял? – Она навострила уши. Демон беззвучно вздохнул. Рано или поздно с ней придётся это обсудить. А после того, что Непризнанная наговорила ему сегодня, лучше хотя бы попытаться сделать это сейчас: ни рано, ни поздно, а вовремя. – У нас, - акцент расставлен с идеальной точностью, - есть три проблемы. Твоя мать, мой папаша и… – …вся суть основ вашего мироздания. – Твоего, Уокер, - Люций сверкнул багрянцем и с силой сдавил красивую задницу, вырывая сладкое «Ох!». – Допустим, через полгода ты станешь демоном, в чём я сильно сомневаюсь, убогий, ебливый, будущий ангелок. – Он и сам не понимал, почему вдруг пришёл к такому мнению. Не было в ней ни отутюженной святости, ни чрезмерной доброты. Но уверенность в том, что на Инициации распределение отправит Викторию к пернатым чистоплюям, у мужчины с каждым днём только росла. – Оба наших родственника от твоего статуса своих решений не изменят. Значит нужно отсечь эти пункты уже сейчас. – Ощутил, как её ладони ещё больше зарылись в его волосы, и чуть не зафырчал от удовольствия ей в ложбинку декольте. – Отлично. Тащи сюда своего адско-блядского батю. У меня есть меч. – Вики феерична до дебилизма. – А у него – проблемы с головой. Значит пора отсечь эту проблему! – С Сатаной, - Люцифер поднимает лицо и смотрит в глаза, но куда-то сквозь девушку, - я должен разобраться сам. – И она понимает: это его война. Его поле боя. Его битва под Монте-Кассино. Где не берут пленных. – Если моя мать сдержит своё слово, то, считай, проблемы нет. – Если твоя мать сдержит хоть какое-то слово, то моря обратятся в кровь, а с неба польётся огонь. – Нахально вскинутая бровь как бы подчёркивает всё понимание натуры потенциальной тёщи. – У меня дежавю? Вот уж не думала, что в Империи зимой это распространённый тип осадков. – Замолчи-и-и, - выдыхает, прижимаясь лбом к её лбу. – Скоро у меня будет документ, который заставит твою серафимистую родню поумерить свой пыл в запоздалом воспитании. – Какой? – Пока это не имеет значения, Уокер. – «Поэтому заткнись, гладь и целуй меня!». – А с Законом Неприкосновения мы что будем делать? – Девушка вдруг осознаёт: никакие предки и близко не равны этой, самой основной их преграде на пути к совместному походу в закат с целым куриным выводком. От вопроса её красивый королевич лишь крепче стискивает зубы, давая понять, что мучается поиском ответа отнюдь не последние пару минут. – Дай время. – «И я ради твоих ног тут всё перестрою заново и кину к тощим лодыжкам, бля! Самому блевать хочется от такой высокопарной хуйни, но ещё больше – от безысходности, что тебе пора на пары, а мне пора хандрить, жалеть себя и исцеляться идеями, как спасти твою жопу и узаконить нас с наименьшим числом потерь. Хотя… если в этом геноциде случайно сгинет вся ангельская верхушка, плакать не буду, Непризнанная». Виктория переваривает каждое его слово и мысленно подчёркивает самым ярким маркером: её мужик уже давно принял это решение, а теперь уведомляет её, прислушавшись к претензиям об игноре. – Люцифер, я тебя сейчас поце… - договорить традиционно не выходит. Потому что оба они слишком сильно и слишком мокро чтят собственные традиции. Зато выходит славно сосать язык Люция, вдруг оказавшийся где-то за пределами её рта, ещё глубже, увлечённо достающий до самой щитовидки. «Забыл сказать, что тебя убил кто-то из Бессмертных. Что это ни черта не злоебучий божественный промысел. Что ты не должна была умирать. Что в капитульской таверне я отходил к демону, который был на том, волнующем тебя Трибунале. Что нам нужен твой херов билет, найденный под кроватью в мотеле, где я начал кончаться, как сволочь, и рождаться, как личность. Что я не верю в совпадения: ты появилась – и всё закрутилось, - нападения, водоворот, что не пашет, пусть слабые, неосвоенные, но способности транслятора, с которыми никто не рождался уже многие сотни лет. Что всё это, я почти уверен, цепочка одного сюжета. И что я тебя…», - мысли едва проносятся и тут же сваливаются в тугую пустоту её распахнутых губ. А Люцифер начинает думать, что если Непризнанная прогуляет пару у Мисселины, то это не самое страшное. То ли дело – выпускать её сейчас из этой комнаты, когда он уже готовый, она уже влажная, и даже весь Адский Легион не помешает ему сейчас до беспамятства напихать в уокерскую глотку, пока он будет отлизывать ей до кокаиновых приходов. «Я забыл, больная дура. Забыл тебя забыть…». – Включись! – Резкий голос вывел Вики из плывущего состояния. - Пойдём, пиратка, я лично представлю тебя директору. – Мать взяла её под руку, и со стороны жест даже мог показаться обманчиво мягким, однако хватка оказалась бульдожьей. – Не тащи меня! – Девушка вырвала локоть и намеренно сбавила шаг, заставляя Ребекку подстраиваться под её походку, чтобы не выглядеть той, кто не способен контролировать собственную дитятку. – Я пришла сюда только потому, что мы достигли некой договорённости. Смысл подобных знакомств мне не ясен… И не интересен. – Зря. Это нужные связи. – В голосе не было ни намёка на двойной, порочный смысл. – К тому же, уже проверенные. Бери и используй. Это подарок. – Который я не просила. – С дочерьми тяжелее, чем на войне. – Лукаво стрельнула глазами из-под ярко накрашенных ресниц, не давая ни секунды на трактовку этого взгляда. – Однажды у тебя тоже будут дети. И, быть может, у них тоже будет кошмарный характер. Но в одном я точно уверена, - на своих огромных каблуках женщина вдруг оказалась выше студентки на целых пол-головы и теперь склонялась к девичьему уху каждый раз, когда хотела продемонстрировать уровень своей откровенности, - когда-нибудь ты станешь замечательной матерью. – Да, мам, когда-нибудь ты тоже ей станешь… В ответ не прозвучало ни звука, лишь воздух с шумом втянулся в Уокер-старшую. – Здравствуйте, серафим Кроули. – Она тонко улыбнулась, подводя дочь к седому, болезненному старику, который выглядел древнее стен замка. Лицо мужчины было испещрено морщинами, а щёки – покрыты пигментными пятнами, которые наталкивали на мысль о тлене и разложении. – Ребекка, прелестно выглядишь. – Голос у него оказался не по возрасту бодрым. Но с места, тем не менее, он не встал, явно испытывая потребность в кресле. – Протянул женщине сухую, некогда мощную ладонь с огромным перстнем с символом цитадели в форме знака победы, позволяя склониться в поклоне и поцеловать руку. – А это что за юное создание? – Моя дочь – Вики Уокер. К концу года эта барышня, - мать преувеличенно нежно поправила ей прядь волос за ухо, создавая мизансцену, в которой заботливая властная женщина любит свою кроху. Чем вызвала приступ приторной тошноты, - тоже станет ангелом. – Очаровательна. Вся в маму. – Директор с любопытством рассмотрел Непризнанную. И вдруг тоже протянул руку для аналогичного приветствия. – Рад быть представлен, Вики Уокер. «Проститеизвините, наместник Минас Тирита, но я вам – не Перегрин Тук и не для Вашего Древнейшества эти «роскошные, блядские губёхи» росли и кровью наливались», - она сделала книксен и вид, что ослепла. Зато Ребекка не подвела с остротой зрения, о чём отлично свидетельствовал её чуть сжавшийся рот. – Я тоже, серафим Кроули. – Заговорила обаятельно и совсем по-заговорщицки, - а теперь спасите меня, иначе я умру с голода. Где тут можно отыскать свежеприготовленного мамонта? – Боюсь, на ужин лишь лёгкий фуршет, - директору девушка определённо понравилась. – Но если ты знаешь дальний балкон в конце зала, дитя, то рядом с ним точно можно найти тарталетки с икрой Летучего Сарацина. – Принести вам что-нибудь? – Она легонько качнула головой в знак благодарности. – Тебе, мама? – Принеси нам Глифта. – Женщина махнула рукой, словно позволяя выполнить задуманное. – Нет-нет, Кроули, обещайте мне не перечить. Я не принимаю отказов. – Отсекла сопротивление и заговорила о каких-то совсем неизвестных вещах, пока дочь планомерно отступала в сумрак помещения к настолько прекрасно известному ей балкону, что у последнего были все шансы войти в историю жизнеописания Вики Уокер, сочти кто её биографию занятной. Помимо фуршета в сумраке зала можно было отыскать и много других интересных деталей. Как минимум, одну пару глаз, внимательно следящих за происходящим. – Посмотри на её платье. – Геральд снова удобно устроился на диване с порцией в своём стакане, которой ранее едва не подавился при виде китчевого наряда непризнанного серафима. – Оно призывает к свержениям и Революции! – Сам он был одет хоть и в традиционные, но скромные имперские одежды. А прислонившаяся к изваянию Гекаты Мисселина вообще щеголяла в стильном земном костюме лазурного цвета, изменив своему привычному консерватизму. – Да оно буквально вопит «Холодная! Деловая! Не твоя!», - блондинка отпила из бокала и тут, вдруг, кивнула на огромные двери. – Только глянь! Адмирон и… - она распахнула глаза, в очередной раз превращаясь в очаровательную мультипликацию с огромными плошками, - …Люцифер! Учитель уже и сам увидел: оба демона вошли в помещение в идеальном чёрном, включая бабочек на шеях, и выглядели лучше, чем большинство произведений искусства во всех трёх мирах. – Сейчас будет жарко, - хмыкнул это своей даме в синем. – Ставлю на то, что Винчесто предложил адскому сынку составить ему компанию на ужин с исключительно правонарушительным умыслом. И сейчас два этих напыщенных и начищенных до блеска золотых тельца растащат уокерских девчонок по углам. Слегка захмелевшая, Мисселина плюхнулась рядом: – Тогда я с удовольствием посмотрю на это. Посмотреть и впрямь было на что: шепнув вопрос обслуге и получив ответ в виде взмаха руки в сторону балкона, вызывающе шикарный, Люций направился туда бодрым шагом. Непризнанную он заметил издалека. Потому что сложно не заметить кого-то, кого взяли и нарядили в канделябр: «Твою мать в Аду ожидает отдельный котёл. Помпезный, раздутый, фальшивый и с блёстками!». Первокурсница тоже его заметила. И, хоть и удивилась факту присутствия, виду не подала. Лишь юркнула за портьеру, как бы сообщая, что ждёт демона на балконе. – И как ты сюда попал? – Она тут же озвучила ключевое, стоило мужчине оказаться рядом. – Так же, как и ты. – Он просканировал девицу взглядом и пришёл к выводу, что ту надо хорошенечко потрясти, подвигать её с такой сильной амплитудой и, пожалуй, на его члене, чтобы все до единого блестяшки пооблетали. – По приглашению. – Сделал шаг навстречу и слегка прижал к перилам ограждения, заставляя Викторию очень быстро хлопать ресницами и, чуть приоткрыв рот, глупо залипать на него в его «гражданском». Парень прекрасно понимал, как он выглядит, и буквально наслаждался тем, что дыхание у Непризнанной поменялось, а пульс участился. – Шикарный костюм, Люцифер, - Вики поднимает взгляд, и теперь уже его сердцебиение лидирует в забеге на их ипподроме, - хоть сейчас снимать на обложку «Огонька». – Ужасное платье, Уокер, - лениво вторит в ответ. – Хоть сейчас снимать в моей спальне. – И фиксирует, что это чистая правда: ужасное платье, прекрасная тёлка, и, видимо, нет на свете ничего, что может заставить его её не хотеть. Если он даже блёстки пережил! – Психоделический выбор цитаделической королевы, - студентка разводит руками, как бы информируя, что и сама не рада. – Чтобы быстрее от всего этого отделаться, я решила согласиться. – Непризнанная, - брюнет склоняется к её алеющим губам, - ты хоть в курсе, - касается их дыханием и самым кончиком языка, - что это традиционный наряд новообращённого ангела после Инициации? – И наблюдает, как зло сужаются серые, под стать образу, дыму сгоревшего Отечества и асфальту в Нью-Джерси, девичьи глаза. «Судя по твоему охуевшему охуенному лицу, Царевна-Лебедь-Рак-И-Сука, в курс дела тебя не вводили, а собственный крошечный мозг намок от моей спермы и теперь коротит, да?.. Идиотка, Уокер! Какая же ты – тупая дура… Моя дебильная, ёбанная мечта… Пожалуйстаникогданепрекращайся!». – Я её прикончу! – Виктория рычит и дёргается в сторону выхода. – Сейчас мои детские проделки этому, всё решающему за других Дельфийскому Оракулу покажутся сказкой, клянусь! – Стой! – Демон подхватывает её подмышки и тем самым удерживает. – Вот только не надо говорить мне «Не делай этого». Я уже взрос… - идеальная техника по затыканию непризнанных дырок в действии: «Да-да, ты уже взрослая, ты сама во всём разберёшься, но сперва я хотя бы предприму попытку быстро съесть твой рот». – Делай это. – Наконец Люцифер отрывается от бесстрашной горе-бабы. – Расхуярь тут всё, если понадобится. Или усни в салате, если не понадобится. – Ставит на пол, разворачивает лицом к портьерам и шепчет в самое ухо, отправляя к выходу шлепком чуть ниже спины. – Прикрою тебя, пока ты раскрываешь им их удивлённые ебальники, - «моя», - истеричка.