Завет

Покончив с письмом и выставив Рондента за двери залы, Сатана вернулся к работе – статуэтка в ловких руках выходила отменная: что-то среднее между падшим ангелом и мифическим монстром из преданий, что водились на самых забытых островах в сердце Гневного моря. Не способные перейти этот водный рубеж, заполняли каждый клочок отведённой им земли, пока сами друг друга и не пожрали. Проведя рукой по отрастающей и, увы, уже седой щетине, Король подумал, что не мешало бы побриться самому, а то и позвать в Чертог царского цирюльника. Пусть и бороду уберёт, и причёску в порядок приведёт, потому что даже повод имеется – скоро на руках будет третий артефакт Апокалипсиса. Честно говоря, Сатана до сих пор не верил такой скорой удаче. Послание. Из Школы. Да ещё и от нежданного соратника! Впрочем, присланный свиток средней древности мужчина проверил лично – подделка была исключена. Само собой оценил всю убогую комедийность непристойного положения Цитадели: Эрагон, видимо, так сильно боялся сообщать Шепфе в период Многолетней войны, что Глас они профукали наравне с Кубком, что создал достойную копию, раз даже его люди приняли реликвию за настоящую. А теперь именно у него – у Сатаны, - в руке находится, выражаясь фигурально, клубок Ариадны, конец которого может привести к находке. Не зря же он отправил лучший отряд Адского Легиона в место столь далёкое и ущербное, что его и на карте Империи не найти, если не знать, куда смотреть. Оторвавшись и от рассуждений, и от наковальни, Его Величество отхлебнул давно остывший кофе и поймал взглядом блеск тусклого, затянутого вечным смогом нижней столицы солнца на фресках вдоль стен. Глаза скользнули по портрету сына: совсем ещё маленький, не старше семи земных лет, Люцифер с хитрым прищуром взирал со стеклянной композиции строго вперёд, словно следя за происходящим в Чертоге. Когда наследник был совсем мальчишкой и играл в прятки с тапками под кроватью, румяные щёки его были пределом мечтаний любой мамаши и притчей во языцех по совместительству. Поэтому, когда на поклон к Сатане пришёл какой-то известный художник из числа ангелов – хлипкий и гнусавый мужичонка, пропахший яичными белкáми, что лепил агитационные мозаики и фрески, тот не удивился. Не то Рагуэль, не то Фануэль… Неважно. Главное, что тот умолял Короля Ада предоставить ему своего красивого сына в качестве модели для фрески «Жареная пища – здоровые дети». Так вот и оказался портрет адского принца с лукавым взглядом среди прочих «шедевров» агитационной деятельности Совета, которой, к слову, они регулярно «украшали» путевые камни и придорожные таверны. Пройдёт лет двенадцать, и уже сам Люций приложит все усилия, чтобы факт этот оставался тайной, покрытой мраком. Однако – Сатана был уверен, - до сих пор, идя в заведения вроде «Последнего Синода» или «Мятежного соска», а то и забираясь в Цитадель, чтобы посетить «Свисток и утку», отпрыск наверняка замечает, как какие-то престарелые и сердобольные толстухи смотрят на него с умилением, любовью и слезами на глазах. После чего тут же спешит пройти мимо, потому что знает, что это значит: они уже захаживали в местный трактир в то время, когда картинка о пользе жаренной пищи с его портретом и подписью «На картине изображён Люцифер – сын Сатаны» висела у дверей. «Тогда тебя ещё можно было заставить слушаться», - некстати пронеслось в голове: «Предложить посидеть на престоле, пока пернатый богомаз делает свою работу, например. А теперь ты позируешь разве что для светских сплетен, которым страшно интересно, как ноги человеческой дочери выбили твои жалкие остатки мозгов…», - Отец Падших сморщился, вряд ли отдавая себе отчёт, что именно волнует его больше – что этот лоб носится с Уокер-младшей как с писаной торбой или… что не спросил у него на всю эту бурную, влюблённую, гормональную деятельность разрешения. Сжал в пальцах свежевыкованную статуэтку и уставился на неё, не мигая: «Вот это я из тебя и слеплю, сын. Артефакты соберутся, пророчество свершится, шах и мат будут поставлены», - и он сшиб фигуркой белого короля с шахматной доски. *** «Приветствую тебя, моя дорогая Малена, рубин моего сердца и опиат моего естества, а также шлю низкий поклон твоим атласным башмачкам и всему, что выше! Прости, что долго не писал, но обстоятельства забрасывают нас с Вильгельмом всё дальше и дальше от цивилизации. И птицам всё труднее доносить до меня твои послания, а мне – отправлять тебе свои. Мы много путешествуем и ведём походный образ жизни. Что, конечно же, не означает, что я забыл тебя, судьбы моей колдунья. Оруженосец уже устал придумывать мне скабрезные прозвища вроде «Херувим с большим в дороге» и «Дурак, любовью заклеймённый». Впрочем, мы-то с тобой знаем, что он просто завидует. Хоть бы уже и на его пути встретился кто-то. Тогда он станет более понимающим даже к моему выражению лица, когда я вскрываю свитки с твоими письмами, предварительно одарив твою фамильную печать ровно сотней поцелуев. Скифа и Церцея! Не могу более продолжать, так как этого непризнанного рыцаря без страха и упрёка коза только что укусила в средоточие мужской силы. Допишу письмо позже…», - сгорая со стыда, небесный житель отбросил перо и воззрился на леди Алексу. – Довольна ли ты, плутовка?! – Он обречённо покачал головой. – Соврал возлюбленной своей я, приняв весь грех, который уж теперь не искупить! – Полноте печалиться, Родрик, - красотка в чёрном, кожаном трико, чуть более подходящим мужскому, нежели женскому гардеробу, облокотилась на твёрдый, как и намерения ангела не сдаваться под напором её чар, стол и выпятила литые, смуглые груди, - ваш друг Вильгельм уже вкушает радости сладострастия. Не изволите ли присоединиться? Или, хотя бы, посмотреть? – Конечно нет, - оскорблённо воскликнул сир Родрик, доставая пенсне из вдруг ставших тесными штанов. – Разве что, одним глазом… дабы убедиться, что он жив и здоров!». Мими захлопнула книгу, читать всё равно не получалось. С шальным блеском в глазах она вынуждена была признать: святой угодник оказался святым негодником. Ни чем другим устроенную им порнографию объяснить демоница была не в силах. Да и не пыталась особо, пребывая в прекрасном, свежеоттраханном состоянии, пока Дино – её красивый, идеально сложенный, такой немаленький в самых правильных местах Дино! – мылся в душе. Сидела на его кровати, подоткнув простынь подмышки, и глупо хлопала своими длиннющими ресницами, не понимая, в какой момент ситуация вышла из-под её личного контроля, раз всё, что дочь Мамона успела за последние сорок минут – это громко и протяжно стонать, царапая ангелу спину в районе крыльев. Услышав, как хлопнула дверь ванной комнаты, вскинула взгляд и уставилась на белое полотенце, намотанное на эти его теперь уже не безгрешные, узкие бёдра. – Что это было, Дино – сын Фенцио? – Она хихикнула, осознавая, что тупая, девчачья улыбка с лица сойдёт ещё очень-очень нескоро. – Ещё скажи, что ты не хотела. – Блондин буквально процитировал первокурсницу с последней совместной тренировки и, скользнув глазами по фигурке в постели, смущённо подумал, что поторопился с душем. Тело недвусмысленно требовало повторить весь тот акробатический театр, что они с Мими устроили ранее. – Это было… неожиданно. – Брюнетка подпёрла хорошенькую головку, взбивая и без того взлохмаченные волосы и затапливая его осознанием, что, такая растрёпанная, она нравится ему куда больше. – Вернёшь мне мои книги? – Всё ещё хочешь лишить меня увлекательного чтения? – Он оторвался от шкафа и развернулся к студентке, приближаясь на несколько шагов. – Зачем? – Не люблю, когда меня обманывают. – Демоница надула губы, но без особой обиды. Скорее, сохраняя лицо и отыгрывая роль оскорблённой невинности. Хотя какая уж тут невинность, когда её чёрные перья разбросаны по его кровати, а между ног до сих пор сладко тянет от быстрых, дерзких, совсем не ангельских движений мужского тела. – Сначала обещаешь тренировать, потом целуешь, затем пропадаешь, а теперь и трахаешь. – Тут же заметила, как он скривился от этого слова, и злорадно подумала: «Ах, сладкому, белокрылому мальчику не нравятся такие грубости, да?.. Прости, гуд бой, но сексом это не назовёшь. Ты просто грязно меня поимел, если не сказать больше…». - А у самого из комнаты белобрысая овца выруливает. Такого себе даже сир Родрик в доме епископа Персидского не позволял! Хотя в той оргии под действием амулетов страсти вынужденно и поучаствовал! – Мими – дочь Мамона, - он сделал ещё несколько шагов к ней и внезапно оказался на расстоянии вытянутой руки, - моя бывшая хотела поговорить. Но, - парень вдруг понял, что он вообще-то не обязан оправдываться, ни в чём перед ней не провинился и никому ничего не должен. Или уже должен?.. – даже в этом я ей отказал. – Верни! – Капризно не унималась брюнетка. – Иначе мне придётся тебя пытать. Он хлопнул своими красивыми голубыми глазами и не смог не растянуть губы в ухмылке – стало понятно, что ради этой подводки первокурсница и затевала весь свой монолог якобы ревнивой дамы. Весёлая сексуальная игра, которой в его жизни прежде не случалось. Как и не случалось демоницы Мими, способной, оказывается, запускать какие-то невероятные химические процессы в мозгах, раз он ни секунды не вспоминал ни о правилах, ни о законах, ни даже об Уокер. Пусть последняя останется в далёких, сломленных, самых болезненных мечтах, которым не суждено сбыться. Пусть станет Той Женщиной, которая подрезала крылья. Пусть упокоится в его мыслях в статусе лихорадки, разрушительной бури, смятения и самосожжения на костре её серых глаз. Сейчас он смотрел совсем на другую и чувствовал себя не ангелом и даже не демоном, а чёртовым фениксом, которого пробудили к жизни. Спящим Красавцем, чей грустный сон был нарушен тёмными губами и розовыми пятками, так хорошо утыкавшимися ему куда-то в поясницу, когда Дино словно переключился с режима благодетельного сына бывшего престола на режим поршневого двигателя внутреннего сгорания. Наклонился над ней и шепнул в запрокинутое личико: – Пытай, дьяволица, это наша война. – Иного Мими и не требовалось. В конце концов она уже выкинула руку, срывая с него полотенце, и дёрнула блондина на себя сверху, твёрдо намереваясь показать, что такое настоящий секс с одной очень маленькой, но очень резвой Тёмной. Ну а как иначе, когда во всей Школе, во всём Озёрном Крае, во всей Империи оставалось ещё не меньше доброй полусотни догматов, которые они не успели нарушить?!.. *** Ребекка раздражённо приложила дверью обратно: она тут из кожи вон лезет, чтобы выстроить чёртовы мосты с этой своей малолетней копией, а у той на уме лишь Ад и яд, именуемый мужчиной – когда по началу сладко, но итог всегда один: «Такая же, как и я. Идиотка, влюбившаяся в любовь». Викторию они с Полом зачали рано. Глупо, поспешно, случайно. Она и замуж-то за него не собиралась: милый, наивный простачок – таких не любят, лишь позволяют себя любить. Держала Уокера запасным аэродромом, окрестив перспективным инженером, но сильно нескоро. А с его туповатой техасской манерой общения – быть может, никогда. И думать не думала отправляться под венец. Но в тот вечер шёл дождь, а из головы не шло рабочее повышение: старшая медсестра в Принстон Плейнсборо, новая ступенька, новый виток, новые перспективы… новое ни-че-го. Потому что всё это не имело к Ребекке Саммерс никакого отношения. Должность получила коллега по имени Тина, и, как отлично был осведомлён весь рабочий коллектив, сделала это самым доступным, самым древним, самым проверенным способом – потрахалась с главой отделения. Невысокая Ребекка с маленькой, крепкой грудью и аппетитной, но узкой задницей на фоне латиноамериканской сотоварки с формами, не уступавшими прессующей в ту пору все чарты Дженнифер Лопес, просто потерялась. Поэтому, когда Пол забрал её в непогоду из больницы, единственное, что Всё-Ещё-Младшая-Медсестра хотела доказать самой себе – что умеет работать бёдрами до трудовых мозолей ничуть не хуже. Дешёвая машина, дешёвое пиво на заправке, дешёвые резинки и совершенно счастливый Уокер. Ей, в целом, тоже понравилось. Если не считать итога. Сделанная в пыльном Шевроле Корвет Вики Уокер явно очень хотела попасть в земной мир. И никакие презервативы не стали для неё помехой. Примерно так Ребекка Саммерс рассуждала, уходя из абортария, откуда, так и не дождавшись своей очереди, сбежала и снова залезла в койку Пола, сообщая благую весть. До тошноты славный малый, он тут же сделал ей предложение, скрутив кольцо из бумажной салфетки. Увидев эту композицию и с ужасом представив всё то кошмарное будущее, которое совсем не призрачно замаячило на горизонте, девушка едва успела долететь до туалета, где её и вырвало. А когда вернулась, с видом монаршей особы приняла и руку, и сердце, и «украшение», и даже порцию причитаний о раннем токсикозе, которого с ней так и не случилось, ибо Саммерс просто полоскало от того прокисшего чаудера, в который уже начала превращаться её собственная жизнь. Унизительное, тщедушное, жалкое существование «как у всех», для которого она никогда не была создана, от которого всегда бежала. Росла с этим чувством ещё с тех пор, когда умудрилась произвестись на свет на задворках Алабамы в такой же скучной и правильной семейке, какую ей сулила жизнь с Полом Уокером. Но было одно но – она хотела этого ребёнка, который страстно желал быть сделанным: «И жертвовать своими планами ради тебя я тоже хотела…». Профессия инженера приносила свои плоды, и за пару лет Пол стал зарабатывать вполне сносно. Они обновили машину и даже смогли позволить себе дом – пусть небольшой, но собственный, под скромный ипотечный процент. Не менялось лишь одно: счастливая святая простота и глупость главы семейства. Его амбиции на фоне жены были просто дохлыми щенками рядом со стаей волков, но именно Ребекка была вынуждена сидеть в декретном отпуске, просыпаясь по ночам от неспокойной, нетерпеливой Вики, требовавшей всего и сразу. В один из таких дней, когда полугодовалая дочь верещала так, что у бывшей Саммерс начал дёргаться глаз, она взяла подушку и просто стояла над постелью девчонки, ловя себя на жуткой мысли – она любит это создание больше всего на свете, но жить с ней в одном мире просто не может, и кому-то из них надо сдохнуть, чтобы второй обрёл покой. Пока закрывала дверь в ванную комнату, поняла – ничего не изменилось. Виктория орёт, а она её обожает и ненавидит одновременно, презирая себя за то, что вновь позволила чему-то плебейскому, стылому, как отмокающие в тазу пелёнки, не созданному для Ребекки, войти и нарушить обретённое величие – портить ту её новую жизнь, для которой она родилась, о которой всегда мечтала, к которой стремилась с самого начала. И до самого конца. Оказавшегося отнюдь не финалом. Первые полгода в Школе ангелов и демонов дались непросто. На весь старший первый курс, куда её отправили, она оказалась самой взрослой и всего лишь одной из двух непризнанных в тот год. Вторая – не далёкая азиатка Зензен, погибшая в пожаре то ли на Тайване, то ли в Гонконге, сопливых двадцати двух лет от роду. Говорить с по сути девчонкой, которая и жизни-то не видела, двадцатисемилетней Ребекке было не о чем, хотя та честно набивалась в подруги. С соседкой по комнате – урождённой демоницей Карлой – отношения тоже не складывались. Градус презрения к смертным буквально зашкаливал в крохотных апартаментах, где им приходилось ютиться и как-то делить квадратные метры. Тёмная, конечно, не утруждала себя уважением к личным вещам Уокер. И из окна то и дело вылетали её дешёвые платья, косметика с земных заданий и даже конспекты. Точка невозврата случилась в ноябре, когда Карла устроила скандал из-за белокурых волос в сливе душа и метнула во двор фотографию Вики – единственное, что Ребекка выкрала из собственного дома, посетив тот лишь однажды. Вот тогда-то она и вмазала демонице. Никаких магических энергий, никакого колдовства, никакой супер-силы… Просто лупила белокожую и красноглазую соседку что есть мочи и таскала за волосы, хоть и была ниже ростом. Очень быстро выяснилось, что Бессмертные не умеют драться руками, а покойницы из Алабамы – как раз наоборот. Поэтому, пока Карла вопила и пыталась сконцентрировать силовой приём, чтобы дать сдачи, Ребекка потрепала её до кровавых слюней и заплывшего глаза. Жаловаться к учителям, естественно, никто не пошёл. Более того, с этой битвы при Сельме у них воцарился худой, но мир, который можно было охарактеризовать как «Ты не трогаешь меня – я не трогаю тебя». И то ли от безделья, то ли от желания хоть с кем-то общаться и не чувствовать себя изгоем, Ребекка первой вписалась в участницы рождественской постановки, в которой студенты традиционно не спешили актёрствовать. Миловидное личико и баптистский хор в далёком детстве сделали своё дело – она получила главную роль Джульетты, подмечая, что партнёром новая преподавательница Мисселина поставила старшекурсника Винчесто. Конечно, Уокер была о нём наслышана: она же умерла, а не оглохла. Лощёный, критически красивый мужик в академии примерно её возраста из баснословно богатой семейки, прямиком из Ада и с идеальной прожаркой, как лучший стейк в нью-йоркском Match 65. Именно про него шептались в женских туалетах, именно он заставлял девушек стонать от липких, влажных снов со своим участием и именно по нему сохла большая часть её шапочных знакомых. На первой же репетиции мужчина бросил ей: – Сколько ты надевала это платье, непризнанная? – Усмехаясь от многочисленных крючков и застёжек. – Триста лет? Поэтому после, в гримёрной, она смело припомнила: – Справишься быстрее? Демон, определённо, справился. Содрал с неё наряд юной девственницы из Вероны секунд за тридцать, порвав пару оборок и женские трусы, и оттрахал прямо на туалетном столике, заставив дважды кончить только от того, что она ног под собой не чувствовала, забитая его членом под завязку. С тех пор – Уокер была уверена, - его несомненно магические части тела, словно ключ, открыли в ней какую-то новую сущность, о которой, ранее, она лишь смутно догадывалась. Вынужденная подолгу приходить в себя после каждой актёрской вычитки, Ребекка часами отмокала в душе и не понимала, что такого он с ней делает, что она даже имя своё забывает в процессе, распираемая им до звёздной пыли перед глазами, способная лишь бессвязно соглашаться на что угодно. Уокер и раньше не отличалась кротостью в постели, периодически шокируя в целом неплохого, но такого обычного Пола своими желаниями, а тут ей словно развязали руки – с Винчесто можно было абсолютно всё. О, она даже помнила, как и когда он в неё влюбился. Не просто осознал, что регулярно трахает Ребекку, напрочь забыв про всех былых подружек, а втрескался по самые кончики красивых ушей под копной тёмных волос. В тот вечер они были на крыше кампуса в компании секса и Глифта. Спектакль только отгремел, в главном зале бушевал его величество бал, а демон уже растягивал будущего серафима собой, зажав между колоннами на вершине здания. А когда кончили оба, Уокер, совершенно голая, ходила по краю парапета, чувствуя себя настолько юной и беззаботной, словно эта жизнь и этот мужчина – единственно правильное настоящее, что могло с ней приключиться. Повернула голову и поняла, он лежит на скамейке, курит и неотрывно смотрит на сияющую в свете луны девичью кожу тем особым взглядом, который говорит больше любых слов. После чего, не особо утруждая себя в общении с какой-то непризнанной, Винчесто впервые затащил её в свою спальню. В спальню, в которой спустя целый год, она скажет, что она его любит, а он, что она – никто. – Зайди ко мне после. Матвей проводит, - Уокер-старшая отчеканила Виктории через стену и пошла прочь, не подозревая, как с другой стороны ванной комнаты щеколда вернулась на своё законное место не без помощи чужой, демонической магии. *** – Нравится, Уокер? – Его хриплый, пробирающий до самого нутра шёпот обжигает ухо. – Включи воду сильнее. Ловкие руки. Наглые, развратные пальцы. А ступни буквально колет от исступления, что логично, потому что она топчется ими по колючим осколкам былой гордости и даже не краснеет. – Зачем? – Вики едва дышит от противоречивых ощущений: Люцифер ни на секунду не замедлил своих движений, распаляясь от возможности вытворять с ней всё это в присутствии того, кто совершенно не рад их связи. – Затем, что сейчас ты будешь очень… очень громко кричать, - говорит это так, что она понимает – точно будет, точно громко, - и крутит ручку крана. Люций ловит себя на дикой мысли – в мире больше ничего нет, остались лишь эта комната, Непризнанная и его совершенно мальчишеское желание быть в ней назло всем ядовитым мамашам их бесконечной истории. Двигаться в ней пальцами, натирать её внутри с тупым, шальным остервенением, замечая, как вся она сжимается и бессовестно течёт ему на запястья, потому что узкое влагалище пытается компенсировать количеством смазки ещё более тугое проникновение выше. «Ты сейчас кончишь от моей руки, чтобы оказаться до мозгов забитой моим хером и кончить ещё раз, оченьплохаядевочка… Такая отвратительно прекрасная Уокер, что я уже хочу вылизывать свои ладони, на которые ты льёшься, как самая ошеломительная сука. Я, блять, в тебе умываться хочу… мне самому страшно от того, как сильно я хочу тебя ебать… словно мы оба умираем, и это наша предсмертная агония… будто на поле боя, где мне оторвало ноги, руки и крылья, но я всё равно ползу к тебе, чтобы уткнуться в тебя носом и испустить дух вот здесь, сейчас, подле, между… в самое неподходящее время, в самый ненужный момент, в самом непригодном для этого месте… наивно пялю тебя, думая, просто надеясь, что нащупаю там, между твоих тонких стенок, ту власть, что ты надо мной имеешь и смогу, наконец, заставить её всю вытечь…». Размышляет об одном, а говорит, уже привычно, другое. Прогибает девичье тело ещё больше, долбит рукой, тиская до остроты возбуждённую грудь, и до сладости приятно насилует её пошлым шёпотом: о том, какая она – чудесная маленькая шлюшка, и том, как славно её потрясающая жопа будет смотреться на его члене, заполненная спермой. – Божечкикошечки… - Вики погибает. Реально горит и недвусмысленно полагает, что у неё температура выше всех допустимых норм даже для Бессмертной, но лишь подаётся бёдрами навстречу, с прискорбием понимая, что он может уже и не двигать своей ладонью, и её тело всё сделает само. – Меня злит статус анального недосмотра, - его язык чертит узоры от скулы до шеи, и она точно знает, кожу в этом месте разъест до костей, словно под действием щёлочи, - потому что ты – моя распоследняя шалава, Непризнанная, и все твои дырки – тоже мои. – Ускоряется и с силой затыкает ей рот другой ладонью, потому что не соврал – Виктория кричит. – Ты – конченная нарушительница, траханная мной юная блядь… херова Лолита, подставляющая свою пизду и задницу даже тогда, когда твоя охуевшая мать в очередной раз от тебя что-то требует. – Вбивает ладонь до основания и с бешеной скоростью проделывает путь обратно, только чтобы повторить этот процесс – лучше собственного оргазма, лучше всех адских тронов, лучше хéровой вечности. Чувствует, как она уже почти готова, и припечатывает, - знаешь, что делают с такими жадно хлюпающими девочками? Их разъёбывают вусмерть. В глотку, в попку, в тесную дырку. Чтобы ноги свести не могла. Чтобы присесть была не в силах. Чтобы глотать было больно. Только лечь и течь. И кончать. Сделаешь это для меня, Уокер? И она делает. Распутно, правильно, на «отлично» исполняет просьбу, пульсируя и трепеща на пальцах. Готовая уверовать в магию этого чёртового голоса у своего впечатанного в кафель лица, хотя отлично знает – никакие чары искушения не применялись. Но Люцифер не даёт обмякнуть: убирая руку с промежности, тут же поворачивает к себе, с нажимом приподнимает тело, отводя её ногу в сторону, и медленно, словно оттягивая момент, входит. До головокружительных трипов в мозгу, до её охуенных, запредельно распахнутых зенок, до собственных закусанных губ. «Блядскийтвойрод… до чего же ты узкая, мокрая и готовая подмахивать своими бёдрами, пока мы оба не вымрем от переёбли. И как хочется дольше, но вряд ли у меня найдутся силы драть тебя даже пару жалких минут! Не смотри, Уокер, не смотри. Это не растянет удовольствие. Слишком охуенная… Слишком красивая для Непризнанной…». Виктория двигается вперёд, пластаясь крыльями по стене ванной комнаты и открывая ему полный доступ к прыгающим сиськам. Почти счастливая, что кончит ещё раз. Почти готовая конкурировать с душевой лейкой по количеству производимой влаги. Почти уверенная – однажды она уже не встанет из-под этого мужчины, и это будет самой комично-грандиозной гибелью в истории всех трёх миров. – У тебя скверный характер, - ладонь Люцифера смещается с груди ей на щёки и плотно сжимает, заставляя рот распахнуться ещё шире, - не сбегай от меня. – Я не… - но он не даёт проговорить, ещё крепче стискивая девичье лицо. – Я не закончил. – Двигается в ней, такой до невозможности твёрдый, что, от трения, всё внутри Виктории уже способно блестеть. Да что там… она полагает, внутри сияют, минимум, целых две Медведицы и созвездие какого-нибудь Ориона. – Не сбегай от меня, тупица, потому что я всегда найду тебя и приволоку обратно, чем бы мне это не грозило. – Не сквернее твоего, дебил! – Вики освобождается из плена ладони и шипит ему в губы, пока плотный жар внизу живота растёт в страшной прогрессии. – Ты со своими играми чуть не спалил нас! – Хочет стукнуть по плечу, но Люцифер как раз склоняет голову и больно кусает розовый сосок. Виктория и сама не понимает, что из неё вырывается – стон или раздражённый крик, - да и не стремится разобраться: слишком всё это не человечески хорошо, чтобы хотеть остановиться. И ладонь свою Непризнанная тоже не останавливает, лупит ей со всей силой куда-то между его ухом и скулой, заставляя глаза демона заалеть. «И не будешь ты ни покорной, ни спокойной, да?.. И мы будем сраться, бить посуду, ломать мебель, рвать шторы и, скорее всего, беспощадно пиздиться. И это будет самым лучшим, что с нами случалось, Уокер», - едва думает, как тут же сжимает поднятую ногу и вколачивает себя в её влажное тело, придавливая голову девицы лбом: «Рассказывай, какой я хуёвый, растянутая моим хуем. Мы – идеальная пара, Непризнанная. Мы даже больше… Мы – идеальная падла». Но рассказам не остаётся места. В девушке тесно без лишних слов. Пара десятков секунд, пока они пытают друг друга взглядами, пока стонут изо рта в рот, шепчут проклятья, молятся друг на друга, долбят и долбятся до бешеного пульса на грани инфаркта, как обоих затапливает животной, липкой, идеальной эйфорией. И он всё ещё удерживает её, хотя и сам готов рухнуть на дно ванны, на дно Огненной Бездны, на дно Уокер, чтобы просто научиться ровно дышать. – Ты – единственные грабли, Люцифер, на которые я буду наступать снова и снова, - Вики встаёт ровно, чувствуя, как из неё буквально вытекает Закон Неприкосновения, и всё, что они с ним в очередной раз проделали. – В принципе, Непризнанная, - он вдруг обнимает её. Легко, просто, странно. Заставляя вжаться носом в сияющую татуировками грудь, - ты даже можешь по мне ходить. *** По субботам юноша в башне предпочитал делать домашнюю работу на грядущую неделю. Однажды вычитал, что по заслугам даётся всё – даже справедливость, и успел выстроить себе в голове образ сверх-человека, который, не без похвалы всех его учителей, вырос в этом заточении. «Справедливость всегда даёт шанс», - полагал Бонт: «Справедливость всегда ведёт к успеху. Справедливый человек легко зрит в самую суть, которая проще, чем многие думают. Потому что нет никакого миллиона оттенков серого. Их придумали в оправдание своим поступкам. А есть только чёрное и белое, плохое и хорошее, добро и зло. Как в детских книжках, которые с младых ногтей умудряются доносить главное, но, вырастая, люди словно забывают эту вечную мудрость». Но сегодня всё было не так. Не та суббота, не те мысли, не сделаны задания и… нет никакой справедливости! А вместо того, чтобы с удовольствием погрузиться в чтение новой книги или уставиться в волшебное зеркало, он проводил время у самого обычного куска серебра, специально притащив тот из ванной. Перебирал свои обычно аккуратно зачёсанные волосы, то откидывая их на один бок, то – взлохмачивая, и был не готов признаться даже себе – он просто пытается сделать причёску, как у хлыща в подаренном Фенцио журнале. Статью, конечно, Бонт изучил от корки до корки. Подмечая не только похабный, полный лизоблюдства стиль письма, но и по крупицам собирая информацию: сын самого Сатаны, наследник Ада, дьявольски красивый, чертовски богатый, невероятно знаменитый… говорилось в ней с заискивающим придыханием, и кулаки юноши сжимались всё сильнее. Мысль, как такая светлая, такая чудесная «Я – Вики. Вики Уокер» может целовать олицетворение всех грехов, свербила назойливой мухой. Это не укладывалось в стройную картину жизни «пленника башни». Добрые, смелые, светлые девочки в той, по крупицам собранной им Вселенной, подставляли свои идеальные губы таким же хорошим парням, чтобы, однажды, те забрали их под венец, уже не возвращая родителям. Они читали друг другу книги, играли в шахматы, ходили, взявшись за руки, и, иногда, спасали мир. И то, другое, по ночам… тоже. Не рассказанное ни кем из педагогов, но донесённое в виде нескольких анатомических учебников. Девочки из мира Бонта делали даже это: но лишь с ним и совсем не так, как ему довелось увидеть в зеркале. – А если тебе нравятся плохие и опасные типы, Вики Уокер, - прожевал он, расстроено созерцая себя, - то, может быть, и ты далеко не самая добрая? Слова не задержались ни в голове, ни на языке, ни в спальне. Упорхнули, едва Бонт прикрыл глаза, снова видя перед собой Девушку Без Имени в неприятно-чёрном пиджаке с чужого, известно чьего плеча: «Хорошая. Самая славная. Просто запуталась», - снова и снова перебирал свои волосы и едва ли не дрожал губами от обиды, потому что страшно хотелось её обратно, в эту комнату, и чтобы как ночью, как в зеркале, как в бреду, как с другим. Вот и спрашивается, где справедливость? И тогда юноша понял, справедливость – это он: «Ведь если не я, то кто?». *** В наполненной водой и пеной ванне новоиспечённые Так-Себе-Ромео и Ни-Черта-Не-Джульетта проводят не меньше пары часов. Сначала просто валяются – обессиленные и во всех смыслах вытраханные – от первичных половых признаков до поплывших, счастливых мозгов, - потом начинают тихо, вполголоса общаться. А затем, не особо таясь, ржут. – Первый раз я порядочно накидалась в старшей школе. – Лежит на своём адском Принце, откинув голову на плечо, и едва поглаживает кончиками пальцев его рёбра. – Пришла домой, собрав свору окрестных собак и огромную шишку от горизонтальной свиданки с канализационным люком. – Чувствует, как его рука опускается ей на лоб и отодвигает влажные пряди волос. – Здесь? – Угу. – Всего лишь твоя голова, Уокер. – Люцифер усмехается. – Не думаю, что столкновение с люком способно нанести вред этой пустой ёмкости. – Я бы тебе поверила, дьявол, - девчонка скалится, прикрыв глаза ресницами, - но ты так нежно положил ладонь на мою «пустую ёмкость», что сам себя выдал. – Что было дальше? – Он, было, дёрнулся, но замер, фиксируя пальцы на её коже. – Меня осенила гениальная идея. Заключавшаяся в том, чтобы влезть в окно и незаметно прошмыгнуть в свою спальню. – Вики вдруг понимает, её спину и крылья припекает, а значит все его демонические узоры на теле ещё сияют – впервые так долго на её памяти. – И всё бы хорошо… – Но. – Но это оказалось чужим, соседским окном! – И тебе влетело? – Люций живо рисует картину в воображении: шальная, лихая, с этими своими тогда ещё детскими щеками и ямочками на них, вваливается в чужой дом через окно, кувыркается к верху задницей, стукается о раму, потирает ушибленное плечо и пьяно озирается, пока вниз по лестнице не сбегает напуганная соседка в халате или разъярённый мужик с заряженной винтовкой, а там Уокер – то ли смущённая малолетка, но, скорее всего, старый, опытный пират, стремящийся захватить новые земли. – По первое число. Три недели стабильного курсирования по маршруту «Дом – Школа – Дом» и никаких прогулок, - Виктория издаёт притворный вздох. – И какое дешёвое пойло в тебя вливалось? – Вдруг понимает, ему и правда интересно. И это, несомненно, самое ужасное и самое лучшее осознание за последние две тысячи лет. - Пиво? Вино? Пунш? – Люцифер, - Непризнанная резко вскидывает влажное от пара лицо и сверкает бунтарским взглядом, - пиво, вино и пунш были ещё в средней школе. А в меня вселилось почти пол-бутылки рома. Возможно, даже, с сундуком мертвеца! «Значит, всё же, пират…ка. Только вперёд, только на абордаж – жечь корабли в чужих гаванях. Пленных не брать, сразу гнать по рее. Полные паруса, сухой порох, поднятые якоря. И не то что соседи… сам Дейви Джонс спасует, когда ты на капитанском мостике. Пьёшь, поёшь, сосёшь и любишь… и всё – до усрачки. Иногда я хочу быть тобой, Уокер, потому что в тебе не то что стержень… в тебе целая, ёбанная мачта, позволяющая сразу знать, как надо… как правильно…». – Я задолжал тебе весёлую историю. – Внезапно начинает демон. - Впервые напился в лет четырнадцать. – Он не смотрел на неё, но ладонь продолжала покоиться на голове. – Пока в Чертоге шёл какой-то приём, мы с другими подростками вскрыли отцовский погреб с Глифтом и попытались устроить свою собственную вечеринку. – С блэкджеком и шлюхами? – Вики по-кошачьи прикусила кончик языка, всё ещё пялясь в его точёный подбородок. – С попытками ровно войти в двери собственной спальни и аккуратно развесить одежду перед сном. – Какая-то скучная история, - фыркнула, морща лоб. – Не то, что моя. – Просто ты не досмотрела это кино до его кульминации. – Люций опустил взгляд и вдруг улыбнулся – широко, открыто, смешливо. – Потому что она наступила утром, когда я проснулся, а в кресле сидит батя с лицом, сулящим мне полный пиздец даже по меркам Ада. – И? – И я вижу свои шмотки: брюки на вешалке – стрелочка к стрелочке, рубашка на вешалке – плечо на плече и… ботинки тоже на вешалке, крепко привязаны к ней шнурками. Она замерла, явно представляя экспозицию, но тут же прыснула и захохотала, заставляя его думать, что он любит гиен. Он боготворит гиен. Он, блять, обожает гиен, и звуки, которые они… она производит. – Чем это кончилось? – Утёрла слёзы и посмотрела серьёзно, уже ожидая сатанинских репрессий, которые лишний раз убедят её однажды открутить его папаше голову, предоставь жизнь Виктории такой шанс. – Ну, - ухмылка поползла по краешку губ, - я так равномерно облевал весь пол в своей комнате, едва продрав глаза, что Отец Всех Грешников и, по совместительству, мой решил, что природа наказала меня и без его помощи. – Знаешь что, - Непризнанная перевернулась и вдруг сжала ладонями его лицо, - я лучше буду думать, что очароблевательная природа этого процесса кроется в бунте, который начал зреть в тебе уже тогда. Где-то между долбоебом и эгоистом. Примерно, - она прикоснулась губами к мужскому рту, - вот тут. «Наши отношения стали такими неебически возвышенными, Уокер, что фоном к ним уже может играть оргáн. Потому что ты – странная. И желанная. И полная идиотка. Но, предполагаю, могло быть хуже. И ты могла оказаться нормальной…». – В твоей голове сплошная дурь, - Люцифер специально уклоняется от поцелуя. – Почему это? – Она возмущённо трясёт башкой. Совершенно по-козьи, совершенно охренительно. – Иногда там бывает твой член. – И это единственное, что заполняет пустоту непризнанной черепушки. – Он вжимает пальцы в её подбородок, не давая возможности увернуться. – Ты – дура, потому что сейчас лежишь и представляешь, как я однажды пойду и уничтожу своего отца. Как-будто можно просто взять и перестать быть сыном Сатаны, став кем-то бóльшим. – Хм. – Демонстративно хмыкает, обдавая теплотой дыхания. – Ты для начала хотя бы попробуй дать ему сдачи, когда он в очередной раз начнёт тебя лупить, мальчик. – Что ты сказала, - Люций вдавливает руку в её лицо, полагая, что сломать уокерскую челюсть было бы очень разумно, - д е в о ч к а? – Никогда не спрашивала, но знаю точно – ты не сопротивляешься этим побоям. Ни разу в своей дебильной вечности. Соврёшь, что не так? – Непризнанная, закрой рот. – А то что? Накончаешь туда? – Она чуть ли не гогочет. – Напугал кота сметаной! – Ответно упирает ладони ему в виски и стискивает чуть ли не до хруста. – Признай уже, тебе просто удобно! Мучительно прекрасно сидеть тут в статусе наследника престола с батей-тираном. Плюшки в виде богатств и прочих ништяков предусмотрены, ответственность отсутствует, а ещё всегда можно говорить девчонкам, какой ты – трагичный, мрачный, сексуальный Гамлет, которому Ад должны принести на блюдечке, а иначе ты палец о палец не ударишь. Это ж надо что-то делать… бегать там, суетиться… а лилиям негоже прясть! – Она ощущает, как под её руками его кожа становится раскалённой, будто песок на пляже. – И даже со мной, Люцифер, ты бы всё оставил так, как есть, слышишь? Не будь всех этих препон, законов и родаков, что слишком усиленно желают, чтобы мы с тобой не чпокались. А теперь уже не «во имя любви», но «на зло» всем и вся: ведь как так, у тебя пытаются отжать то, что твоё, не спросив разрешения. Вот и делай выводы! Ты всего лишь не считаешь Ад своим. Не веришь, что достоин престола. И просто ноешь, хотя в глубине своего тёмного дьявольского нутра знаешь – тебя и так всё устраивает! Он опешил, но не столько от этих слов, а от того, что уже не способен на них злиться. Не хочет вмазать ей по губам и не желает сжать горло до предсмертных судорог. Ну, разве что, самую малость… – Я всегда любил читать, - прикрывает глаза, чтобы не встречаться с ней взглядом. – Ещё до Школы прочитал, пожалуй, всё, что было доступно в отцовской библиотеке, а потом – и в публичной. – Выглядит сейчас таким суровым и красивым, что Виктория уже не может с силой сжимать его голову в своих ладонях, лишь бы достучаться туда. – Проглатывал книгу за книгой и всегда находил главных героев сраными ебланами. Особенно в земной литературе, да. В вашей. «Какие сферические пидорасы в вакууме своих эпичных перипетий» думал я, сравнивая себя самого с каким-нибудь классным второстепенным чуваком, на которого у писателя просто не хватило сил. – Внезапно прижимает её своей рукой к груди, заставляя слушать, как гулко слова разлетаются в глубине трахеи. – А потом появляешься ты. Главная героиня. Главная непризнанная пизда всея Империи. И кто бы знал, что всё это вот так закончится… Скажи мне кто тогда, во дворе, пока ты щемила Ости, словно она – беспородная сука, а ты – хуева королева нашей вечеринки, я бы убил его. Сначала оправился бы от шока услышанного, а затем прикончил. – Ещё сильнее вдавливает лицо в торс, и Вики охает, потому что это почти больно, но чуть более – сумасшедше откровенно. – Я не общался до тебя с непризнанными. Возможно вы все такие – отмороженные на голову, а, быть может, это и есть твоя супер-способность: особенная, ёбнутая энергия, и нахрен силы транслятора. Но ты почти вынудила. Пришла, ткнула, встретила, помолилась, бросила свою жрачку на мой стол, подсунула свои письма в мой водоворот, стала появляться везде – ходить, дышать, маячить перед глазами, покачивать своей пышной задницей, словно ты – не одна, и вас тут сразу тысяча… десять тысяч бесноватых Уокер, что оккупировали мой горизонт. – Она даже дыхание задерживает, потому что говорит он тихо, а точно в ухо ей долетает лихорадочный стук мужского сердца. – А потом ты просто поцеловала меня в щёку. В своём злоебучем Нью-Джерси. На пыльной прокатной парковке. Рядом с пикапом, проржавевшем от всех, кто ссал на его диски. Влезла под кожу этим смертельным, кислотным, Как-Ты-Только-Посмела касанием, и это были края. И не было ни грома, ни молний, ни ядовитого мрака, и реки не обратились в кровь… Но я больше не мог о тебе не думать. Уокер бы рассмеялась, но момент не располагал: – Так всё началось с того невинного, благодарного поцелуя? – Всё началось с того поцелуя, да. С того чёртового поцелуя. – Его пальцы увязли в её волосах на холке. – И ты взяла и расплодилась повсюду. Не только днём, но и ночью – во снах, в мороке, в фантазиях. Отвратительно. Прекрасно. Ебануться как. Я тогда решил, что оттрахаю тебя, и это вылетит из башки. Но всё пошло не по плану, Непризнанная. – «И к моменту, когда твоя волшебная дырка оказалась распростёрта передо мной, я уже канонизировал тебя и готов был танцевать с бубнами и молитвами, кладя на это капище всех своих кур, всё своё золото и всё своё соплежуйство…». – И теперь есть ты – главная героиня этого пиздеца, которую не надо спасать из темницы, потому что в ней ты будешь хранить головы своих врагов. И я – второстепенный мерзавец, привыкший расслаблено лежать на солнышке. И единственное, что мне остаётся, это на ходу переобуваться в главного героя, облачаясь в доспехи, чтобы… хотя бы… просто поспевать вслед за тобой на последнем отходящем драконе. – Или на тринадцатом трамвае, - тихо шепчет она в его пылающую грудь. – Или на тринадцатом трамвае, Уокер. – Чувствую себя самым обычным человеком, который вдруг стал для кого-то той самой шалашовкой, чей Инстаграм обновляют каждые пятнадцать секунд. – Его пальцы расслабляются, и она уже может приподнять голову, но не делает этого. – Не воображай всякое. – Люцифер ухмыляется, натягивая на лицо привычную маску великолепного подонка. – Это ничего не значит, идиотка. – Я не бываю идиоткой, не понимая этого. – Вики запрокидывает голову и трётся носом о его шею. – Мне надо осознавать свой идиотизм, насладиться по-полной, сфотографироваться с ним… – Кретинка, - он тоже поворачивает лицо, и они неизбежно сталкиваются. – Неврастеник, - почему-то шёпотом выдыхает ему в самые зубы. – Овца, - отвечает ей таким же шёпотом. – Баран! – Истеричка! – Шизофреник! – Психопатка! – Дегенерат! – Шлюха! – И я тебя – тоже! Невероятно, но факт. Он-то думал, эта ванна уже просто не может стать лучше, чем она есть. Но Уокер снова сотворила своё плебейское колдовство, вытряхнув из него душу и распахнув рот. Рот, который Люцифер тут же затыкает языком, чтобы раздолбать ей дёсны вместо ответа. «Не знаю, как это работает… не понимаю, как ты устроена, Непризнанная… Но хочу ковыряться в твоём моторе до самого конца. Просто не смей быть счастливой. Без меня». *** Распаренные и разомлевшие, из ванной комнаты они вывалились вместе, как соучастники ограбления банка, а то и всего Алмазного Фонда Цитадели. Туго обмотанные в полотенца, Виктория – словно в платье, а Люцифер – в духе минимализма, в качестве одной набедренной повязки, достающей до колен, - отчаянно давили и улыбки, и шутки, потому что поцелуй снова взял и закончился сплетёнными телами – непозволительно нежно на этот раз. Вышли и тут же упёрлись взглядом в Ребекку. Спокойно сидевшая в кресле с книгой, она обманчиво медленно вложила закладку, хлопнула корешком и лишь после этого подняла взор. – Почти три часа, пиратка. – Лицо не выражало ровным счётом ничего. – Он так хорош? – М-мам! – От неожиданности девушка заикнулась. – Это моя комната! – И мой дом. – Который мы с удовольствием покинем, если ты снимешь с меня поводок! Глаза скользнули по дочери и вперились в молодого человека, который тут же манерно хмыкнул: – Ваша дочь меня преследует. Это так неловко! – Это Вики с тобой делает, сын Сатаны? – Серафим проигнорировала иронию, кивнув на свечение татуировок. – Занятно. – Допустим. – Голос Люцифера стал ледяным. Хоть сейчас морозь устриц и шампанское. – Она и трансляция энергии. – Я в курсе. Дочь – нет. Он же не посчитал нужным тебе объяснить? – Объяснить что? – Студентка непонимающе захлопала ресницами, всё ещё постыдно млея от анекдотичности положения, в которое оба они угодили. – Что мои татуировки светятся из-за того, что ты собираешь всю окружающую энергию… всё, что находишь, и транслируешь её на меня, Уокер, - мужчина нервно взлохматил копну волос. – Не так, - его неуверенность не скрылась от Ребекки, которая совсем по-звериному осклабились. – Они светятся, потому что ты, сам того не осознавая, открыт для неё. И потому, что эта энергия, несмотря на чужеродность, вдруг становится приятной и тобой управляемой. – В чём противоречие? – Он изогнул бровь. – Никаких противоречий, Люцифер. Я общаюсь с дочерью. И доношу ей мысль, что ты и она сейчас – как единственно подходящие друг другу источник питания и адаптер. – Женщина вновь уставилась на Викторию. – Помнишь, я говорила, что пройдут десятилетия прежде, чем ты научишься забирать энергию себе, и годы – прежде, чем освоишь передачу кому-то другому? – Вики кивнула: взгляд ещё выражал недоумение. – Я ошиблась. Ты уже умеешь переадресовывать всё, что бессознательно нащупываешь, на своего любовника. – К чему ты клонишь, мама? – К тому, что этот прекрасный образчик б л а г о р о д н о г о Тёмного подпитывается тобой, как из розетки. – Серафим, наконец, встала, и демонстративно смотрела только на своего ребёнка. – Верно, сын Сатаны? – Херня, Непризнанная. Это полная херня! – Люций резко развернулся к студентке, - я и разбирать не успеваю, что ты там транслируешь, не то что впитывать, потому что это происходит сама знаешь когда. – А почему ты мне не сказал? – Потому что и сам понял недавно. – Хотя бы природа твоих татуировок тебе известна? – Тон Ребекки не выражал ничего кроме презрения. – Или любимый папа и в эти детали не стал посвящать, находя своего клоунского наследника слишком профнепригодным не только для престола, но и для умственной деятельности?