Завет

Батюшка Варсофоний, что пренебесного селения, преподобным игумном Козьмой на пост свой поставлен был не на вопросы мирские отвечать, являлся консерватором. Во всех смыслах этого слова. Он любил консервы. Вот и сейчас, доедая сардины из открытой банки, цепляя их пальцами, богато сверкающими перстнями, Варсофоний в наслаждении мурлыкал незатейливый мотивчик «Ой ты гой еси, Христос на небеси» – последний хит от популярного религиозного хора «Скорбные ребята», - и в нетерпении пристукивал в такт ножкой, обутой в сафьяновый сапожок, щедро усыпанный мелко наколотыми рубинами и изумрудами. Варвара Демидовна Комарова – лучшая выпускница церковно-приходской школы монахинь-телохранительниц при Российской Православной Церкви, - с непередаваемой любовью смотрела на то, как батюшка поглощал нескромное, в правой руке держа батистовую салфетку, а в левой – кадык водителя такси, которому сначала очень не понравилось, что какой-то толстяк решил есть в салоне его Форда «Сардину тихоокеанскую, натуральную, архимандритского посолу». Судя по всему шофёр страдал обильным слюноотделением, так как беспрестанно сглатывал, чем неимоверно щекотал Варварину ладонь. Что, впрочем, не мешало девице наслаждаться зрелищем кушающего прелата, попеременно поглядывая в окна авто: не мелькнёт ли где на чужих землях вражеский католический клобук или кардинальская скуфья, украшенная золотыми крестами. Занятие сие позволяло монахине телосложения порнодивы хорошенько изучить местность за окном и запоминать дорогу. Так, на всякий случай. Вот уже остались далеко позади высокие офисные здания и торговые центры Нью-Джерси и перед глазами замаячил Парк Либерти Стейт. Возле центрального его входа крутилось не меньше сотни молодых людей, наряженных в балетные пачки, радужные флаги и кожаные плавки, несмотря на декабрь. – Приключений ищут. – Хмыкнула Варя, крепче перехватывая горло таксиста. Сами приключения обнаружились через какой-то километр. В ярких шлемах с рогами и красно-чёрных куртках, вдоль дороги двигалась группа адептов неизвестной Комаровой конфессии с не богоугодным названием «Девилз». Судя по недовольным лицам заблудших овец Господа нашего Иисуса Христа, сегодня «сектантам» изменила госпожа Фортуна, поэтому шли они мрачнее туч и строго в сторону содомских грешников. Додумать, чем всё это кончится, женщина не успела. Закончив трапезу, батюшка открыл окно и отправил банку с остатками масла аккурат в толпу красно-чёрных. Монахиня резко почувствовала недоброе: – Шевели поршнями, - отвесила она подзатыльник водителю, и тот тут же прижал педаль газа, вдавив в мягкое кожаное сиденье преподобного Варсофония. – А что, Варенька, опаздываем? – Безмятежно осведомился мужчина, нисколько не переживая, что заляпал консервным соусом кучу народа. – Поторопиться бы нам, иначе к дегустации не успеем, - подтвердила спутница. Словно неистовый вихрь сорвал почтенного священника с кресла. Не помогли даже ремни безопасности, которыми Варя укутала своего подопечного как младенца, искренне не доверяя мастерству американских шофёров, которые, ко всему прочему, словно сговорились и, будто бесы, ездят не так, как единственно верно истолковано в Правилах Управления Колесницами и Повозками, утверждёнными Третьим Вселенским Собором. Ремни под воздействием массы батюшки натянулись, но приложенное к телу немалое мускульное усилие, которым обладал этот человечище, сделало своё дело и, полопавшиеся как ленты скотча, куски нейлона выпустили из своих пут прелата. – Дай ходу, сарацин проклятый! – Рявкнул Варсофоний на ухо рулевому, и без того находящемуся в полуобморочном состоянии. – Из-за тебя не успеем! Сколько народу дьявольское пойло продегустирует, грехом пьянства себя осквернив! Варя аж прослезилась: ниспослал же Создатель на её тернистый путь такого добродетельного и милосердного человека, как батюшка! Живота не щадит собственного, желудка – всё о людях печётся. Бескорыстен, словно ребёнок, и ни капли эгоизма. Истинный верующий, разносчик Слова Божьего на земле. В свою очередь «Разносчик Слова» времени не терял и, вынув из-за пазухи святое распятие, начал неистово лупить им водителя по голове. Аккуратно отсморкавшись в платок и ловким движением спрятав его под рясу, монахиня принялась, как умела, успокаивать своего спутника: – Полно вам, батюшка! – Совершив молниеносный захват под названием «Кольцевание Змея-искусителя», девица усадила прелата на место. – Прости мя, Господи, грехи моя тяжкая, - возвёл очи к велюровому потолку автомобиля отец Варсофоний, - бо не сдержавшися глас возвысил, гневу предавшись, - и, осенив себя крестным знамением, одобряюще похлопал спутницу по груди. – Ничего, Варвара, Создатель не допустит, чтобы малыи сии грехам предались без меня… в смысле без спасения. Батюшка устроился поудобнее и стал нервно поглядывать на пролетающие за окном картины: жизнь шумного Сити начала сменяться на спокойное, размеренное, загородное бытие. Мужчина так увлёкся открывшимися видами, что не заметил, как машина свернула с автобана на 287-ую вспомогательную магистраль. Вскоре показался Асбери Парк, куда священнослужитель и был приглашён на ежегодный, международный Саммит всех крупнейших конфессий. *** Первые татуировки были нанесены ещё в то время, когда он был подростком. Люцифер отлично помнил новогодние каникулы в Чертоге, когда в замок был приглашён специально обученный экземплярист, а всё это преподносилось Сатаной под видом едва ли не обряда крещения. Шестнадцатилетнему мальчишке было плевать, что там за расчудесные, невероятно редкие чернила на основе крови чёрных драконов, единственно подходящие для крон-принца по мнению самого короля. Потому что у него, мать твою, будут крутые татухи! И все девчонки – точно его. Хотя последние два года все хорошенькие демоницы и так уже стали его, потому что, открыв для себя двери в мир секса, Люций был не намерен их закрывать. Попросту говоря, он буквально вынес ногой или чем покрепче эти затворки пару лет назад с дочкой очередного батиного гостя, имени которой даже не запомнил, а потом перетрахал всё, что двигалось и выглядело, как симпатичная Тёмная подходящего возраста, с удовольствием отдаваясь пубертатной истерии. Предложенное экземпляристом перевёрнутое распятие в качестве центральной фигуры будущей композиции отмёл сразу, едва не заржав. На Земле в ту пору уже чуть больше двух тысяч лет раскручивали христианство, потому что какая-то женщина в Назарете из довольно богатой семьи успела согрешить и нагулять ребёнка с красавцем-римлянином, пока её родители окончательно не тронулись умом, уверовав в святую миссию своего отпрыска, и не отдали её бедному, старому и благочестивому еврею. Так что посмеяться было над чем. В хрустящем пергаментом альбоме мастера остановился на овне с тремя парами рогов, вспомнив что-то совсем уж языческое – про символ упёртости, мужества и стойкости. Отец выбор одобрил, попивая кофе, вовремя поданный прислугой, хоть и не сдержал своего ироничного «Да-да, он – тот ещё баран». Пока рисунок набивали на груди, Люций выяснил, что чернила обладают тьмой волшебных свойств. Так, например, его и без того быстрая регенерация теперь станет ещё активнее, а крылья, подпитанные присутствием в теле крови таких же летающих тварей, к зрелости вырастут больше обычного. И это «больше» его полностью устраивало. Оценить все достоинства того, что больше, он уже успел. По прошествии ещё нескольких лет появился первый рукав. Будучи на земном задании, демон должен был убедить музейного хранителя выкрасть картину Мемлинга, и чуть не переборщил с внушениями. Смертный окончательно поехал умом и сильно уверовал в Ад и Рай, разглядывая триптих Страшного Суда уже у себя дома. «Там всё не так будет, мужик», - лишь посмеялся Люцифер, блестяще справившись с порученным делом. Полотно ему, кстати, понравилось, и именно отрывок судилища оказался на правой руке. Левую забил ещё позже. И тоже «Страшным Судом» авторства очередного жителя Нидерландов. В который раз отхватив отборных отцовских люлей за школьное происшествие, выяснил, что настучал на него Веник, и решил отомстить. Заключил пари с Балтазаром, что вскроет кабинет этого еблана и повесит туда пошлую, земную, живописную муть типа «Падшего ангела», не будучи пойманным, а потом… столкнулся с учителем на выходе. Пришлось, конечно, выполнять пацанскую договорённость, залечивая очередные рёбра, сломанные Сатаной. Не остался Люций и без реванша. Буквально вынуждая сокурсника месяцем спустя проиграть ещё одно пари. С тех пор спину худосочного приятеля стал украшать «Сад земных наслаждений» смертного по фамилии Босх, запредельный уровень развратных фантазий которого заставлял даже демонов присвистывать, рассматривая композицию со словами «А что, туда тоже можно?». Для себя нашёл факт целых двух Страшных Судов на руках невероятно забавным, с юношеской заносчивостью полагая, что это достойный выбор для будущего Отца Всех Грешников. Самой последней татуировкой оказались череп с розами и крыльями, уходящими на шею. Её он набил буквально за неделю до возвращения в Школу с этих летних каникул. За семь символичных дней, спустя которые палец Уокер уткнётся в его грудь во внутреннем дворе и сделает что-то такое, видимо проходя сквозь ткань рубашки, толщу гладкой кожи, мышц и аристократического мяса и врезаясь своим ногтем туда, где потом обнаружится совершенно сопливое сердце, от чего вся прежняя вечность будет казаться невероятно пресной. Экземплярист тогда удивился выбору. Пробормотал что-то в духе «Двойственность натуры… Крылья – символ жизни, череп – смерти, розы – любви… Людское и бессмертное начала…», но с задачей справился оперативно. Люцифер, надо признаться, тоже был в шоке от собственного решения. Цветочки, черепушки, крылышки… что-то, раздери дьявол, на сказочном! Но всё короткое адское лето его так неимоверно пёрло от мысли, что жизнь, смерть и любовь всегда ходят рядом, что он снова перечитал кучу земной беллетристики, мысленно плюясь и чертыхаясь от суеты главных героев и своей неспособности выкинуть эту хуйню в камин. В конце концов суть рисунков не важна, важен только состав чернил: прямо как в настоящем, когда под красивой оболочкой может не оказаться никакой глубины или скрываться целый, прекрасный мир, не уступающий тому, что снаружи. – Мне известны свойства драконьей крови, серафим, - сказал это, уже стоя возле Ребекки и сжимая руку на её горле. – Она – всего лишь проводник. И это никогда не скрывалось моим отцом в стенах Чертога. Куда интереснее, откуда об этом знает непризнанная, чиновничья… - едва не проскрежетал «подстилка», но прикусил язык исключительно из уважения к той, кто подскочил сбоку. – Люцифер, не надо! – Едва выпалив это, Вики поняла – матери ничего не угрожает, его ладонь не давит, а лишь придерживает. – Не мешай, пиратка. – Ребекка растянула губы в тонкой, острой улыбке, похожей на бритву, - пусть мальчик поиграет в мужчину. Ведь член тебя им ещё не делает, сын Сатаны. Внутренне зарычав, Виктория наблюдала, как под кожей дьявола заходили желваки, а глаза из просто красных стали алыми. Ясное дело, мать ведала, что творила, занимаясь банальной провокацией. Раз уж они посмели не только нарушать законы этого мира, но и делать это в её дворце, то она выжмет из ситуации максимум. И тогда Уокер-младшая просто повела себя, как Уокер-младшая. Как истинная дочь Земли и бывшая выпускница Принстона, где взаимные плевки, переходящие в пинки, после матча между «Тиграми» и «Скарлет-Найтс» из Ратгерса, были настолько обыденными, что любая популярная девчонка знала как минимум с десяток способов вытащить своего тестостеронового монстра из машущейся толпы. Протянула ладонь и коснулась мужского бицепса – уверенно, спокойно, - насколько это возможно в мире горящих изб Люция и его бегущих коней. «Супер, Непризнанная!», - взгляд перестал жечь багрянцем: «Знаешь, что ты только что сделала, гадина? Сказала всем моим демонам «Сидеть!»… А может, даже, сразу указала им на коврик возле ног…». Он всё смотрел на Ребекку, встречаясь с ответным взором, и странным образом пытался осмыслить, что он испытывает к этому человеку. С одной стороны она всеми силами старается лишить его доступа к своей дочери и явно презирает. С другой – не будь её, не топталось бы рядом лохматое, ублюдское, лучшее во всех мирах наваждение. Словно подслушав мысли, серафим едва заметно взмахнула ресницами в каком-то неясном согласии. Не капитуляция, нет. И, тем более, не союз. Но хотя бы паритет на ближайшие часы достигнут. – Одевайся, Непризнанная, - Люцифер убрал руку с тонкого горла. – Мы уходим. – Я сниму с Виктории амулет в понедельник утром, - Ребекка прочеканила, но без сухой желчи в тоне. Явно констатируя факт, а не повод для препирательств. – Ты не можешь меня удерживать! – Теперь в стойке нападающего замерла дочь. – Могу конечно. А он, - кивок на нахмуренного Люция, - может меня убить. Но не снять безделицу с твоей шеи. Здорово придумано, правда? – Тогда пусть он останется! – Вырвалось у Вики совсем по-детски прежде, чем она сообразила, что именно несёт. Серафим засмеялась: – Про уличного кота в четыре года ты также говорила. – Но, в отличии от кота, я и правда могу убить. – Собрав воедино всю картину, Люцифер принял решение. – А я могу призвать на помощь Небесное Войско, - прозвучало ответом. Он только этого и ждал: – Неа, - ребячливо плюхнулся в кресло, где ранее и высиживала укуса ради пернатая гадюка, - не думаю, что старик Кроули поставил в известность Цитадель о личном разрешении для одной первокурсницы посетить город. – Закинул ногу на ногу на грани всех норм приличия, обозначив тем самым, у кого в этой комнате яйца. Первобытный, доминирующий жест. «И, наверняка, первые люди делали также в своих пещерах… Где-то между делёжкой мамонта и делёжкой женщин, когда надо было избрать самого главного амиго в их архаичной стае», - Виктория едва подавила улыбочку от собственных мыслей. – Шантаж, - заключила серафим. – Маленькая неурядица, - ощущение пусть временного, но контроля над ситуацией растекалось по мужским венам, - которую можно решить в тесном семейном кругу. Или созвав горстку белокрылых придурков, которые сильно у д и в я т с я не только непризнанной школьнице, но и голому сыну Сатаны. Здорово придумано, правда? – Напоследок демон отфутболил Ребекке её же слова. – Ночевать будешь в соседней комнате. – Голос казался отстранённым, но прищуренный, рассерженный взгляд не оставлял сомнений – чёртова «Мать года» кипела от гнева. – На окне решётки, двери магические, а покувыркались вы и без того на месяц вперёд. – Она мотнула головой в сторону ванны, - возьми свои тряпки и потрудись выйти сам. Я с тобой не справлюсь. – Как бы подчёркивая слова, она потёрла рукой шею. – Мам, это гостеприимный договор о минимальном безопасном расстоянии, или у тебя есть судебный запрет на… Закончить Вики не дали: – Где-то заплакали все техасские стендап-комики. – Она замерла на выходе, наблюдая, как Люцифер покидает спальню, едва коснувшись напоследок плеча её дочери, и неприятно процедила, - по койкам, детишки. Время игр кончилось. После чего дубовая створка закрылась с внешней стороны, оставляя Уокер-младшую в заточении. *** – На утёсе западном Не растёт трава. Не боится девушка Ни лисы, ни льва. Но от мыши серенькой Вздрогнет иногда. С серой мышью в сказку ту Прилетит беда. На утёсе западном Одинокий дом. И, Луной повенчаны, Поселились в нём Страсть такая Жаркая, Что вскипает кровь, И до боли Нежная Первая Любовь. На утёсе западном Жалкий простачок, Завистью целованный, Гибель приволок. Подпалил святилище И обрёк на смерть. Но в драконьем пламени И ему гореть. На утёсе западном Не растёт трава. Не найдёшь в пещерах ты Ни лисы, ни льва. Только ветер воющий, Словно чей-то стон. И свою невесту там Чёрный ждёт дракон. В ином мире девушка, Но чудные сны, По ночам являются На заре весны. Ей не надо рыцарей И не надо пьес. Будучи неправильной Среди всех принцесс, Гонит вон красавица Принцев и коней. С детства босоногого Ей дракон милей! – Мог бы и спеть! – Прочирикала Лора, уютно лежащая под одеялом. – Это ж песня. Энди только крякнул и развёл руками, тщедушно полагая, что, рискни он продемонстрировать Палмер свои вокальные данные, их отношениям конец. – У тебя какие планы на завтра, детка? – Подумал, что читать ей сказки перед сном уже стало их маленькой традицией. И тут же понял, что внутренне улыбается этому. – Буду снова корпеть над учебниками. Надо догнать вас. – Блондинка всё ещё была слаба, поэтому её расписание сейчас выглядело как десять пар постельного режима и редкие посещения школьной библиотеки. – А у тебя? – Утром договорился потренироваться с Фомой и ещё парочкой ребят. Препод считает, что у меня врождённые способности к полётам. – Юноша наигранно вскинул подбородок. – И твоя земная гибель тому подтверждение, Энди, - хихикнула подружка. – С другой стороны, не окажись я тут, кто б тебе книжки читал… - он склонил своё лицо навстречу и заработал лёгкий, смазанный поцелуй в губы. – Тебе пора, красавчик, - она съёжилась, одёргивая рукава длинной пижамы. – Сейчас явится соседка и коршуном выклюет мне глаза, если опять на тебя наткнётся. – Может погуляем завтра? Обещаю поймать тебя, если ты грохнёшься в обморок к моим потрёпанным кроссовкам. – Молодой человек погладил Лору по голове на прощание и еле сдержался, чтобы не почесать за ушком – такой милой она вдруг показалась. – Давай завтра и решим, - Палмер смешно хлопнула круглыми глазами, помахав ему с кровати: «Хотя вряд ли я буду в силах даже стоять после грядущей ночи, милый мой Энди…». *** Вошла она без стука, но ожидаемо – Люцифер ещё пару минут назад почувствовал энергию серафима в коридоре. Почти три часа как оказался под замкóм соседней с Непризнанной спальни и уже успел не только всё обдумать, но и исследовать помещение. Комната как комната – кровать, стол, пара кресел. За гобеленом одной из стен скрывалась потайная дверь в ванную. Насчёт магии бесноватая мамаша тоже не соврала: по кованной резьбе оконных решёток едва заметно пробегало голубоватое свечение, а вход был запечатан Печатью Хозяина – стандартное заклинание закрытия, которое он, пожалуй, сможет взломать, если возникнет необходимость. Или даже вынести саму дверь, наделав немало шума. – Я принесла еду, - Ребекка грохнула серебряный поднос на стол. – Ты – гость, а не пленник. – Всех гостей запираете? – Демон и не взглянул в сторону женщины, продолжая читать одну из местных книг. – Только незванных и нежелательных, сын Сатаны. – Произнесла это без малейших эмоций и внезапно опустилась во второе кресло. – Я сообщила Кроули, чтобы он поставил в известность Цитадель о присутствии… двух студентов в моём доме. Глаза Люция замерли на очередной строчке: он прекрасно понял, к чему этот пассаж. Уокер-старшая настолько противится любому рычагу управления, что готова рисковать собой и своим служебным положением, лишь бы избавиться от довлеющей на шее удавки. – И я всё ещё не пленник? – Мужчина наконец поднял голову, замечая, что серафим с интересом его рассматривает. – Если не натворишь глупостей на завтрашнем мероприятии, мальчик, - подчёркнуто медленно заговорила она, - то мои столичные высокопоставленные друзья спишут всё на моё смертное сумасбродство, желание побыть с дочерью и укрепление отношений с Нижним миром, откуда ты был позван на вечер. Брюнет скривился от высокомерного «мальчик»: – Самый стремительный путь от заключённого до приглашённого? – Бросил это, пытаясь уловить ход её мыслей. Мамаша без сомнения была омерзительной, но никак не жалкой. Недооценивать женщин из семьи Уокер отныне казалось верхом глупости. – Считай, что так. – Внезапно она откинула полотенце с подноса и, взяв один из бокалов, налила из графина Глифт. – Я не собираюсь ни травить тебя, ни удерживать, - отсалютовала хрусталём и сделала глоток, - нам же не нужна война, верно? – Мягко стелете, жёстко спать. – Ох уж эта любовь Бессмертных к нашим поговоркам… - Ребекка закатила глаза. – Я всё ещё не рада тебя видеть. Ни в своём доме, ни в жизни своей дочери. Ничего не изменилось, сын Сатаны, ты по-прежнему тот гнусный булыжник, что лежит на нашем пути. Но из двух зол выбирают меньшее. – По её нахмуренному, чуть раздражённому лицу парень уяснил, она говорит искренне настолько, насколько готова себе позволить. – Я могу как-то повлиять на Викторию? Будем честны, нет. Могу взять тебя за воротник и выставить за дверь? Тоже нет. Своим появлением здесь ты дал понять, что согласен идти на большие риски. – По-змеиному склонила голову на бок, цепко высматривая в нём что-то. – И это меня самую малость изумляет. – Не можете, - перебил молодой человек. – Что не могу? – Не можете выбирать. За неё путь. – Хмыкнул, прищурив глаза. – Поживём – увидим. – Серафим послала самую очаровательную улыбку в ответ. – Давай заключим пакт о ненападении на эти выходные. И я даю слово, что сниму с Вики амулет в понедельник, и ты сопроводишь её в Школу. – Или она снимет его сама, и я увезу её куда подальше из этого цирка уродов. – Я думала, такому шуту как ты, нравится цирк. – Не удержалась и вспыхнула, вновь демонстрируя истинное отношение. – Шут в цирке – самый опасный человек. Толкнёт вас в клетку с тиграми и выставит всё весёлым балаганом. - Люцифер полагал, что ему следовало разозлиться, но гнева не было. – Если бы мне нравилось общаться с суками, я бы завёл псину. – Весь в папу. Только всё равно не дотягиваешь. Фикция, а не наследник. – Будь у вас хоть что-то, - встретился взглядом, - вы бы давно это озвучили. Заливали бы в уши своей сладкой дочурке, капали ей на мозги своей материнской заботой, а мне выдвинули условия – что-нибудь настолько подлое, сродни вымогательству, - что я невольно задумался бы, за чью фракцию вы топите. – Ребекка не отводила глаз. Сопляк напротив неё вдруг начал рассуждать неожиданно по-взрослому. – Но, как заведённая, вы повторяете лишь то, что я – не Король Ада. И это значит только одно: больше вам нечем крыть. – Вы нарушаете закон. Это всегда угроза. Только не для тебя, для неё. Тебя не тронут, а дочь единственного, непризнанного серафима, которая многим, как кость в горле, с удовольствием распнут. – Её голос дрогнул. – Отрубят голову на твоих и моих глазах, если вы зайдёте слишком далеко… если всё это станет достоянием не просто узкого круга наблюдательных товарищей, но и славной сплетней целых двух миров. На запретные связи смотрят сквозь пальцы лишь до поры до времени, уясни это. – Никто. Ей. Ничего. Не сделает. – Он сухо впечатал каждое слово в стены комнаты. Уокер-старшая хоть и не живописала все десять казней египетских, дала мыслям демона достаточно объёмных образов, вдруг складывающихся в голове в жуткую картину. Плаха, палач и одна тощая смертная с зарёванным лицом: «Хотя ты и тогда не заплачешь… Пойдёшь на эшафот с видом лихого, долбанутого пирата, пнёшь колоду, плюнешь в судью, засмеёшься своим громким, визгливым, прекрасным хохотом при виде секиры, топнешь двумя ногами и скажешь, что все мы – ненастоящие, а значит не можем тебя убить. И… казнь не состоится». – Пообещай мне это. – Ребекка встала из кресла в ожидании реакции. Люций кивнул. – Нет, не так. Поклянись мне, что если я не окажусь рядом, а Виктории будет грозить опасность, ты её спасёшь. Любой ценой. Она вглядывалась в человека перед собой, пытаясь считать эмоции, которые он давно научился скрывать. «Красивый, влюблённый охламон», - с какой-то материнской небрежностью пронеслось в сознании: «Пребывающий в ужасе, что готов на всё ради человеческой девчонки, но не способный это изменить. Так долго не любивший и не любимый, что впервые проявленную дружелюбность без всяких задних мыслей уже поставил на свой собственный пьедестал и буквально вдолбил ответную взаимность. Так ведь всё было, да? Она просто появилась, улыбнулась там или стукнула, а может обняла или всё сразу, а ты уже не мог отвести от неё взгляда, потому что моя дочь владеет этой простейшей, земной магией – умеет жить и радоваться. А ты… все вы, Бессмертные, словно родились и сразу успели устать от собственной вечности!». – Я уже пообещал. – Выдал старшекурсник. – Обещание демона ничего не стоит. – Серафим мгновенно оказалась около него, хищно нависая сверху. – Поклянись мне, Люцифер. – Не «мальчик», не «шут», не «клоун», не «адский выблядок» и даже не «сын Сатаны», клятву она ждала исключительно от того, к кому обратилась по имени. Он прикрыл глаза на несколько долгих секунд, принимая одному ему известное решение, и затем вскинул голову: – Я клянусь. – Добавляя, - особенно, если опасность будет грозить от вас. *** Геральд вздрогнул и распахнул глаза. Спал он не то чтобы чутко, скорее – предусмотрительно: последние полгода у него выдался тяжёлый день. Широко открывал окна и плотно запирал двери спальни, когда Мисселина оставалась ночевать у него. От внезапного вторжения извне обитель демона защищала парочка амулетов, а дубовые створки, пожалуй, не смогла бы вынести и стая взбешённых хиноцеросов. Разве что горстка тёмных малолеток, едва перешедших на старший курс, но им он это уже простил. Тот год мужчина смело мог окрестить годом пришествия Люция и всей его шайки в их преподавательское ведение. И последнее явно не справлялось с разрушительной силой в лице доброго десятка наследников. Главным козлом отпущения школьники тут же сделали Фенцио. Одиозный учитель, один внешний вид которого уже не располагал к симпатии и совместному чаепитию, тоже не остался в долгу, щедро раздавая тумаки, отработки и неуды за провинности. А с неприкосновенным адским сынком избрал совсем уж гнусную, как считал Геральд, тактику – стал писать письма Сатане за каждый Люциферов чих. Кабинет распахнулся, впуская инфернального Принца с лицом «Как-Планете-Повезло-Что-По-Ней-Хожу-Я». – Что? – Двадцатиоднолетний юноша засунул руки в карманы и не спешил пройти внутрь, рассматривая преподавательский стол и демона за ним: со студенческой точки зрения этот Бессмертный был непогрешим, потому что никогда не стучал ни на своих, ни на чужих. – Ты ничего не хочешь мне рассказать? – Геральд хмыкнул – давно пора сделать табличку с этой фразой и каждый раз при встрече с Люцием просто поднимать её вверх. – Я видел, что сделано с дверью профессора Фенцио и чьей энергией там смердит за версту. Ну молодой человек и рассказал. Объяснил – обстоятельно, подробно, в деталях. Украсив свою речь иллюстративной жестикуляцией. Нет, он действительно не знает, почему все улики указывают на него. Нет, он понятия не имеет, кто это был. Нет, он и правда не может объяснить, что подразумевалось под «задницей». Да, он абсолютно точно настаивает на использовании этого оскорбительного тона. Люцифер и сам не отдавал себе отчёта, зачем сейчас выливает весь поток слов в адрес преподавателя. Он никогда не симпатизировал этому, не самому успешному в его представлении Тёмному, и, с тех пор, как Геральд стал его учителем, полагал, что последний испытывает те же чувства. – Для меня было удовольствием побеседовать с тобой, - дослушав парня, с ехидной улыбкой резюмировал хозяин кабинета. – И если ты когда-нибудь почувствуешь необходимость поговорить ещё, пожалуйста, не стесняйся. Могу лишь добавить, что ты напоминаешь мне другого школьника, учившегося ранее. – Типичный трогательный момент воссоединения, - протянул сатанинский отпрыск. – Предположу, что это какой-нибудь Винчесто. Какая честь! Я вижу ошибку своего неверно избранного пути, что приведёт меня всего лишь в чиновничьи круги. Не будете ли вы новым образом моего отца, Геральд? – Вообще-то я говорил о себе, - учитель бросил взгляд на опешившего брюнета, наслаждаясь широко распахнутыми глазами заносчивого, высокомерного, но не лишённого чёртовой, лидерской харизмы дворянина. – Что?! Я напоминаю демона, избравшего профессию препода? Нельзя говорить такое лучшему студенту. Это не мотивационный разговор. «Я вижу твоё блестящее будущее, Люцифер! На должности педагога по Травоведению!». И я… - «…стою, вопя на учителя, и дико жестикулирую». Развернувшись, наследник Чертога вылетел из кабинета. Но, мгновение спустя, двери открылись снова, и темноволосая голова пророкотала, - и я смотрел школьный альманах. У вас там – ужасная причёска, Геральд. Совсем на меня не похоже! Косяк вздрогнул от стука, но профессор уже не слышал – слишком громко хохотал, едва способный прикрыть рот. Это стало первым случаем, про который так и не узнал Сатана. А Фенцио – не смог найти автора рисунка анатомически детализированных ягодиц на своих дверях. Потому что как его найдёшь, когда кто-то умело подтёр все следы чужих энергий лёгкой, но трудолюбивой рукой? Уже собрался перевернуться на другой бок и прижать к себе сопящую блондинку, но снова услышал это – отдалённый, тихий, тонкий всхлип. Сомнений быть не могло, звук долетал откуда-то из двора. *** Ночь выдалась беззвёздная. Серые низкие тучи плотной шторой затянули небо, и Вики полагала, что к утру в Цитадели выпадет снег. А ещё она полагала, что удерживать совершеннолетних людей силой незаконно везде, кроме самых отсталых стран Земли и, вот ведь незадача, целой, новой планеты, населённой высокоразвитыми существами. Мать к ней больше не заходила, поэтому остаток вечера Уокер посвятила неизбежному – попыткам снять тянущий камнем кулон. Но сосредоточиться не получалось. В голове копошились мысли, заставлявшие предельно невнимательно думать о своей цели и предельно внимательно живописать Люцифера до самых кончиков длинных ресниц. Его энергию сквозь стены она не чувствовала, но от чего-то была уверена – он именно там. У всех отцов-одиночек в США была занятная традиция – неизменно избавляться от чада на всё лето. А поскольку продавать своего ребёнка цыганам почему-то не приветствуется цивилизованным большинством, то в закромах всегда находились скаутские, баптистские и католические лагеря, где кровиночка проходила ускоренный курс выживания. С давних пор мировая культура словно предписывала родителям взять и хотя бы попытаться подвергнуть жизнь своего наследника смертельной опасности: «Гензель и Гретель», «Красная Шапочка»… да мало ли примеров! Но за неимением Дремучего леса, Пряничных домиков и вакантных мест в скаутской общине годилась и бабушка в деревне. А ещё лучше – в Алабаме. Именно туда Непризнанную ссылали в разгар июльского солнцепёка, от которого в Джерси плавились покрышки. Отец сажал в самолёт тощую, бледную после учебного года дочь, а получал обратно средних размеров буйволёнка с молочными усами и щеками такой ширины, что сразу понятно – в них вложили не только любовь, но и кукурузный скреппл. Мать Ребекки, похоронившая мужа и деда Виктории несколькими годами ранее, овдовев, словно помолодела на пару десятков лет – начала курить, красить волосы, а по пятницам – ходить на бачату. Знал бы Пол Уокер, что первые и самые главные женские мудрости Вивиан Саммерс тоже начала, не стесняясь, озвучивать в присутствии внучки после кончины деда, может и подумал бы – отправлять школьницу на лето или нет. Но Вики умела хранить секреты. Открыть которые можно было, лишь найдя единственный за все годы жизни девчачий дневничок – тот самый, с розовым пони. – Ешь давай, - подкладывала рубца тонкокостная, крашенная блондинка с глазами, как у всех женщин их выводка. – Не хочу, ба, - ныла девчонка за большим, по-южному обильным столом. – У меня пупок сейчас развяжется. – С чего вдруг его постигнет такая участь, когда тарелка стоит нетронутая, как первая девственница при королевском дворе? – Смотри! – Уокер-младшая повозила по блюду, размерами превышавшему две её головы, ложкой. – Однажды ты вырастешь, - Вивиан откинула накрученный локон и закурила, усаживаясь у окна, - попадёшь в дом к своему мужчине, окажешься за его столом и тебе подадут еду. И что тогда? – Зачем мне мужчина? – Виктория злобно зыркнула и откинула столовый прибор. – Когда я вырасту, я буду строить огромные, самые высоченные, во-о-от такенные, - показала руками, как умела, - дома. Чтоб до небес доставали! – И рядом с тобой обязательно будет высокий, красивый парень. Который достанет до небес, - она выпустила кольцо дыма и подумала, что надо бы отправить внучку купаться на Чаттахучи вместе с другими детьми, но в её присутствии Вив словно становилась той молодой девушкой, случайно залетевшей от красивого увальня Фреда из Ридж-энд-Валлей прямо в лодке, и вот они уже быстренько состряпали свадебку, а на просторной кухне кипит куриный фритюр и отказывается есть её собственная Бекка. – Не хочу парня! Не хочу в замуж! Не хочу есть его стряпню! – Как же ты узнаешь, какой он в постели? – Что? – Что «что»? – Как это связано? – Виктории было целых девять на минуточку! И пару лет назад она будто случайно наткнулась на книжку «Расти здоровым», где яркие картинки, сплошь состоящие из диснеевских героев и принцесс, наглядно объяснили, почему у девочек там гладко, а у мальчиков – висит. То, что висит, она видела лично, когда кузен Арнольд из Канзаса подговорил её снять друг перед другом трусы на ранчо деда Ларри. Поломавшись для проформы, девочка согласилась, потому что любопытство сгубило кошку, но точно не уокерских дам. Забравшись в пустовавшую конюшню, Вики сняла рейтузы первой и увидела разочарованный взгляд на лице пятиюродного братца: – Мне говорили, у вас там всё волоса-а-атое… - обиженно прогундел он, шмыгая сопливым носом. – Врали, - уверенно припечатал белокурый ангелок и махнул головой в его сторону. – Твоя очередь. Вместо честной ответочки Арнольд припустил что есть духу, но Уокер это не остановило. И, зарычав от несправедливости и мужской подлости, рано познавшая жизнь, она побежала следом. Догнала уже на кукурузном поле, повалила и сама стащила бельё вместе со штанами, с интересом рассматривая то, о чём ей шептала соседка Рут, имевшая в семье целых двух братьев – старшего и младшего. «А разговоров-то было…», - пронеслось тогда в юной голове, пока кузен вскакивал и подхватывал свою одежду. – Какова кормёжка, такова и долбёжка! – Ба вырвала из пучины воспоминаний и снова пустила кольца дыма в окно. – Если накормят вкусно, то и остальное понравится. – Я никогда не буду делать ЭТО! – Румянец на щеках Виктории не заставил себя ждать, вызывая у собеседницы приступ хохота. – Ещё сама просить станешь! – И добавила, - у того, что рядом, высокого, красивого и достающего до небес. И в этом Вивиан оказалась права. Высокий, прекрасный мужчина обязательно нужен Уокер рядом. Достающий до небес… да что там, достающий Небеса одним своим появлением! А вот с кормёжкой не сработало: в Чертоге готовили ужасно. Но если это компенсация за то, что одному Принцу повезло сильно больше, чем брату Арнольду, Вики согласна и на такие жертвы. Тихо выдохнула и совсем по-девчачьи зажмурилась, понимая, что глаза у неё – на мокром месте. Но расчувствовалась не от того, что сидит пленницей при собственной мамаше, а от того, что Люций только-только начал знакомить её со своими демонами по именам, а эта самая мать берёт и разлучает их, не оставляя возможности даже поговорить. В голове что-то закопошилось, наталкивая на мысль. И, буквально подскочив на кровати, Уокер ухватилась за идею. Нащупав в потёмках бюро, в котором стояли напитки, даже Бахусу для надёжности помолилась, чтобы среди алчного соцветия кубков обнаружился самый обычный, стеклянный стакан. Древнегреческий бог молитвы услышал. Сев на пол у смежной стенки, она легонько стукнула по деревянной панели, но никакой реакции, конечно, не последовало. И тогда Уокер стукнула громче: «Да просыпайся ты!». *** Спать Люцифер не планировал. Как, впрочем, и есть. «Спасибопожалуйстаидитенахуй», - даже если в это неаппетитное месиво, именуемое «Жаркое», не подсыпан мышьяк, он полагал, что туда мог попасть яд из пасти одного серафима. Лежал на постели, сняв верхнюю часть одежды и раскинув крылья, и продолжал пялиться в раскрытую книгу, находя её крайне интересной. Настолько, что он уже битый час читает одно и то же предложение, отказываясь воспринимать суть. Вспоминал, как Непризнанная смотрела на него на балконе, когда он только влез в осиное гнездо, и выдыхал: а ему, оказывается, нравится быть героем. Спасать это «чудовище» от заклятий ебаной мамаши на правах первой «красавицы» всей Империи. Ну хорошо, пусть пока не спасать, но в сказке та француженка тоже начинала с малого – вломилась в дом, построила прислугу, разрушила колдовство. Только у них с Уокер всё не как в любовных книжонках. Он – плохой парень, опасный тип, Тёмный в конце концов. Она – смертная дура с непростым складом ума, который давно ограбили. И противостоят им не чародеи с монстрами, а система целого мироздания. С парочкой психически неуравновешенных предков. Короче, сплошное дрочево. Некстати подумал, что идея передернуть не такая уж и плохая, когда он тут каждой частью своего адски прекрасного тела ощущает младшую подколодную змею через все стены и преграды и вспоминает, что он делал с ней в ванной, что она делала с ним в ванной, и что оба они делали в ванной, грехи с поверхности которой теперь не смыть – наверняка въелись напоминанием на веки вечные. Но в голову лезут не её ноги, а её слова, потому что она, Шепфа раздери, самая умная и смелая идиотка из всех, кого он знает, а ещё нужна ему гораздо больше, чем он – ей. «Проигрывает тот, кто сильнее любит», - Люций то ли читал, то ли слышал это однажды. Однажды в той далёкой жизни, в которой его почти устраивало быть всего лишь «сыном Сатаны». А теперь, смотрите-ка, он уже фантазирует, как приводит её в Чертог – подружкой, любовницей, женой и блядью. И зáмок – только его, и отец – где-то есть, живой и вполне довольный рокировкой. Идеальная картинка для детских книжек о том, как новый правитель Ада выбрал смертную деву. Да только не выбирал он никого! Не было никакого выбора с Непризнанной. Она и откинула свои бесконечные ноги лишь потому, что с самого начала росла там чего-то, суету наводила, танцульки свои танцевала, чтобы оказаться здесь и достаться ему. Не Дино с его вечно тревожным ебальником и, тем более, не во славу всех припиздонов своей мамаши. А ему – Люциферу. Смертная, грешная, лучшая – ёбанная американская мечта. Явилась и утянула за собой. Не оставляя выбора, не спрашивая разрешения. Потому что он, кажется, тоже рос в своём мрачном королевстве только для неё единственной. Готовился ко встрече, умасливая кожу чужими женскими ртами, чтобы потом так доверчиво подставить щёку, которую она прожжёт, распорет огромными, мифическими клыками, затапливая отравой, а он только и сможет, что пробормотать что-то там про трансляцию, будто ровно это его и поразило… парализовало. Не пуля в человеческой башке. Не характер из мачт, отваги, дерьма и клетчатых юбочек. А какая-то хренова сверхспособность. «Нихуя, Уокер. Нихуя. Кого ты можешь удивить трансляцией в мире, полном вуивров и гоблинов?! А ты как знала… Брала своими земными штучками. Стояла, смотрела, смела общаться, советы свои ублюдские раздавать. И не верила, не верила… так пронзительно-гавённо не верила в новую реальность, что хотелось быкануть и доебаться до тебя, въебаться в тебя, выебать из тебя всю твою припяздь человеческую. Чтоб изо рта вытекало… Скользило между твоих голых, широко раздвинутых ног…», - Люцию вдруг стало удушливо и жарко: «И что по итогу? Я весь тобой пропах. Я тобой, блять, испорчен, опорочен. Я погряз в тебе. Я теперь, как твой самый главный фанат, как хéров адепт хéровой уокерской веры – хочу обнимать тебя по ночам, хочу вести тебя в свой дом, уже даже еду хочу перед тобой ставить, чтобы ты смотрела на меня, как на заебись какого добытчика. Я выёбываться перед тобой хочу, тупая ты баба! Хоть рыцарем в ссаных доспехах, хоть Королём на Троне Грешников. Ты, сука, вдохновляешь, как Глифт, на подвиги. И вот я уже спился. И даже с твоей мамкой спелся, которая ни с хрена волнуется за тебя так, как будто она – это я». Так ясно представил, как она снова сидит за бесконечным столом в Чертоге, а он грохает перед ней тарелку: только сегодня и только от самого шеф-повара – альфасамцовые нежности в Аду. Скифа и Церцея, возможно он даже сам ей это приготовит. Никогда не делая такого прежде… Но чего там уметь?! Берёшь корову, убиваешь корову, рубишь корову на куски. А дальше лишь шпажки, камин и вопрос времени. В какой конкретно заднице в этой славной, демонической пасторали пребывал Сатана, Люцифер затруднялся сказать. Словно принимая суть уокерского монолога в ванной комнате, всё ещё избегал ответственности за то, как может произойти смена власти. А в их с папашей случае – единственно как. Потому что куда приятнее представлять, как он отымеет Непризнанную прямо на скатерти, когда она недовольно фыркнет, что он – настоящее животное, косясь на коровью голову в качестве украшения: «В точку, истеричка, я – скотина. Конченное, дьявольское отродье, которое будет преследовать тебя вечность, если ты вдруг решишь, что наше Всё – всё». И уже не столько из-за капризного потому, что он не может без неё, но потому, что не хочет. Взрослое, осознанное, насквозь. «Радуюсь, как ребёнок, что ты не слышишь моих мыслей. И никогда не сможешь их прочитать. Потому что, иначе, я свёл бы тебя с ума. С твоего небольшого, хилого, такого острого ума, что ты бы крикнула «Ебанутый ублюдок» и была бы совершенно права. А потом упиздовала в закат на своих шлюшьих копытах, оставляя меня наедине с коровьими и без единой мачты. Я, как паразит в джунглях, как опутывающая тебя лиана, расту дальше, накручиваясь на все твои пики, стержни и колонны. Без них тоже можно, но уже не то…», - где-то глухо стукнуло, вырывая из пучины мыслей, которые сам Люцифер находил до блевоты соплежуйскими. Стук повторился – громче, отчётливее, наглее. Так, словно за стенкой… – Уокер? – Он встал и подошёл туда, откуда долетал звук. Громыхнуло снова. Демон зарядил по деревянной панели в ответ. Если она что-то говорила, он без сомнения не слышал её голоса. Зато два длинных и один короткий удар чуткое ухо не упустило: «Ты посмотри на неё! Да ты в лагере скаутов не только с парнями у костра сосалась, да?». Люцифер учил морзянку. Откровенно говоря, он был тем ещё задротом, когда дело касалось знаний. Будто собирая навыки, или, как сказала бы белобрысая за стенкой – качая скиллы, студент ловил кайф с самого младшего курса, читая и изучая что-то новое. Конечно Азбука Морзе была освоена и занесена на подкорку памяти. В конце концов на Земле ещё совсем недавно бушевали целых две кровавых войны, где послания телеграфировались этим способом, и не суметь прочитать их первым, по мнению Люция, было грехом почти таким же страшным, как насиловать свой рассудок из-за Непризнанной. Разобрав слово «стакан», недоумевающе нахмурился: «На кой ляд мне стакан, идиотка? У нас тут что, весёлый межкомнатый брудершафт? И ты опять нализалась?», - но Уокер, словно услышав, тут же начала дополнять месседж, открывая неожиданные стороны человеческого детства. Брови удивлённо поднимались всё выше: она, конечно, наделала кучу ошибок, но мужчина всё равно понял, обескураженно констатируя – девица права. У стекла прекрасная звукопроводимость. Почти рация, если приложить рот к полой стороне и говорить в него, а потом, перевернув, слушать. – База, приём, как слышно?! – Вики посчитала, что дала двухтысячелетнему ребёнку достаточно времени, чтобы разобраться с простейшей хитростью. – Ты вопишь мне в самое ухо, - голос был недовольный, но гулкий и вполне ясный. – Йо-хо-хо! – Сидя у стены, девушка не сдержала победного вопля, ехидно представляя, как Люций морщится от её визгов. – Мог бы и подыграть. Сказать, что на связи Хьюстон. Или марсоход. Или вся команда Челленджера, успешно пристыковавшегося к МКС! – Для этого ты и вырвала меня из постели? – Он привалился к стенной панели, с упоением наслаждаясь процессом. И видь она его улыбку сейчас, лопнула бы от чувства собственной значимости. – Звучишь неубедительно. Плевал в потолок, наблюдая, как слюна красивыми кругами расходится по лепнине с позолотой? «Думал о том, что надо меньше думать. В общем, да… Думал о тебе. Часа три. Возможно сто три. А может и пара веков миновало. Покинешь мою голову нахер?! Стой! Куда пошла? Я тебя не отпускал!». – Потолок обвалился. Крыша течёт. Поэтому я читал. Что ты хотела, Непризнанная? – Естественно он ни черта ей не скажет. Естественно он будет вести себя так, как будто у него сто тысяч дел – Пустоши не засеяны клубникой, коровы не нарублены на барбекю, - а она посмела отвлечь. Естественно он – дурак. – Что такое «проводник»? – Виктории было интересно. А ещё – уютно. Даже с этим своим тембром «Я просто устал от женщин и вина», демонический голос обволакивал с головы до голых пяток. – В чём соль твоих татух? – Во-первых, это красиво… - протянул так вальяжно, словно рекламировал лучший салон Империи. – А ещё чернила сделаны из крови чёрного дракона. – Супер! – Язвительно отреагировала она. – Сколько мне заплатят за эту информацию на чёрном рынке Ада? – Вспомнила его же слова и так вовремя залепила на сдачу. – Бу-бу-бу, - он передразнил гундёж, закатив глаза к верху. – Уокер, ты – двоечница? Ты не собираешься учиться уже совсем никогда? Голова утыкана хуями и туда уже не вмещаются Неемия, Великий Исход и учебник географии? Любой бессмертный ребёнок расскажет тебе сказку о чёрном драконе. – Любой смертный ребёнок расскажет тебе, как болтать через стенку при помощи стакана и капельки находчивости! – Парировала она. – Мне пойти спать? – Ты не будешь спать. Скорее всего до самого утра. И, полагаю, есть ты тоже не стал. – Девчонка иронично хихикнула, разливаясь трелью где-то в районе мужского позвоночника. – Хочешь… - намеренно выдержал паузу, - …сказку, двоечница? – Хочу, - выдохнула так тихо и сладко, что он чуть затылок себе не припечатал, откидываясь к стене в желании прикоснуться. – Тогда снимай трусы, Непризнанная. История, услышанная в труханах, так себе история. – Это традиция? Прямо как с курицей? – Вики оттянула лямку вниз. А потом, не раздумывая, стащила скромный кусок хлопка полностью. – А то! – Откровенно заржал Люций. – В следующем году сама убедишься, когда на уроки к Мисселине все станут приходить без панталон. – Эй, плохой, обольстительный парень, - она шепнула, многократно усиленная вакуумом стекла, - я уже готова к урокам Мисселины. – Тогда слушай, - демон прикрыл глаза и заговорил тем особым голосом, который студентка ощущала на себе лишь раз. – Далеко-далеко, за Гневным морем, стоял Утёс Бесприданницы… «…к которому приплыли два отчаянных друга, построив корабль настолько быстроходный и крепкий, что был способен пересечь глубокие воды и не погибнуть в волнах и пастях древних чудищ. Одной целью были движимы товарищи: прослышав, что живёт на вершине Утёса красавица, какой ещё не видывал свет, решили они отыскать её и предложить свои руку, сердце и богатейшие земли впридачу. И кто из них больше приглянётся прекрасной деве, тому она и достанется наградой. И не будут они биться друг с другом, иначе постигнет выжившего кара вечного одиночества. Взбирались по скалам долго. Сорок дней и сорок ночей миновало прежде, чем осилили они путь и вышли на широкое плато, усеянное тысячелетними кедрами. И заметил один из мужчин – тот, что был красив, молод и идеально сложён, - что затерялась среди деревьев древняя кумирня, подле которой сидела у огня девушка такой неописуемой красоты, что от одного её вида захватывало дыхание. Сидела, не поднимая глаз на самозванцев, и молча шила свои кожаные сумки из грубого материала. Подошли друзья вместе, поклонились, положили в ноги дары. Тот, что был безупречен, - сундук перед девой поставил, полный шелков, алмазов, сапфиров и редкого мифрила. Второй же товарищ, неказистый с виду малый, опустил перед прекрасной юной женщиной сухие цветы, срезанные в своём собственном саду. И оба, припав на колено, попросили ту лишь об одном – рассудить их в вечном споре и выбрать того, кому она готова отдать себя. Лишь тогда подняла глаза красавица, когда замолкали оба друга. Сердце её вспыхнуло при виде лучшего из двух, но смотрела она глубже, в самую его душу, и видела там сгущающуюся бурю, за которой таилось неизвестное. Простачок же, наоборот, был хоть внешне и неприятен, но понятен, не тая за дурной оболочкой вообще ничего. Встала дева, отошла от костра и подарила обоим странникам по сумке: – Того, кто купить меня захотел, я попрошу принести орехов. Собирай и помни, что делаешь это для другого человека, который себя тебе не должен. – Перевела взгляд. – Тому, кто мёртвое видит совершенным, велю набрать хвороста. Исколи себе пальцы до крови, пока поднимаешь с земли то, что уже не воскреснет. И уверуй, насколько прекраснее живое и цветущее. Отважно бросились товарищи в кедровую рощу, понимая, что соревнуются с её мудростью. И сразу разделились, чтоб не мешать друг другу. Красавец пошёл в одну сторону, а дурной собой – в противоположную. Как темнеть стало, поспешил заморыш обратно, так как простота нередко бывает не от большого ума, а бессилие разума порождает страх перед сумерками. Добрался до строения на самой вершине утёса и, не обнаружив своего соперника, захотел войти внутрь. Да вот только дверь оказалась заперта. Припал тогда простофиля к неплотно задвинутым ставням и увидел, как попутчик его берёт владычицу Утёса, а она лишь счастливо улыбается и шепчет, как порой прекрасна тьма и то, что за ней скрывается. Осерчал уродец, озлобился, схватил собранный хворост, обложил им кумирню, забаррикадировал выход и поджог вместе с любовниками. А пока полыхало, тщедушно ликовал, наблюдая языки пламени. Вот только не знал одного убийца – дева та колдуньей была и, в предсмертный час свой, подарила возлюбленному вечную жизнь последним поцелуем. Да такую, что из огня на вершине западного Утёса вышел огромный, сверкающий чёрным золотом дракон, подпиравший макушкой звёздное небо. Предстал перед бывшим другом и тут же свершил отмщение, растоптав ничтожество о камни. Кровь, наполненная волшебной магией, бурлила и кипела в жилах дракона, но не так, как в постели с прекрасной девой. Словно лишили его самого ценного, и теперь он вынужден искать своё сокровище тысячелетия, а когда найдёт, снова запылает в огне, превращаясь в самого себя – красавца из-за Гневного моря. Правда не ведала одного колдунья, что уже переродилась в ожидании дракона. Не знала она про договор некогда двух товарищей, что связал их покрепче магии. И вынужден теперь выживший мужчина вечно быть в одиноком поиске. А женщина его – томиться такими же вечными, но несбыточными мечтами о нём в другом измерении…». Спроси кто Викторию, что с ней творится, первокурснице не хватило бы слов. Потому что это она сейчас – та самая дева, что горит… буквально сгорает, только не в пожаре, а от неминуемого экстаза. Стоило Люциферу открыть рот, как внизу её живота вспыхнул огромный жаркий ком, тут же заставляя вспомнить ранее пережитое, чокнутое, но такой манящее ощущение. Будто умрёт, если не позволит этому продолжаться. Задохнётся, если не даст себя коснуться. Окажется разорванной на куски изнутри, если не идти за пьянящим чувством. Уокер может и желает возразить, чтобы он выключил свой турбо-режим, но очень сложно вопить «Волки! Волки!», когда рот кривится в безмолвной, скулящей от удовольствия гримасе, а пальцы размазывают влагу по внутренней стороне бёдер: «К хрену молитвы Создателю, когда я уверовала в дьявола. Стала его главным адептом и готова приносить все свои жертвенные оргазмы на этот безбожный алтарь!». Узоры татуировок вспыхивают, на лбу капли испарины, а сам демон хочет прикусить себе губы, из которых разливаются слова, но ещё больше – хочет сделать Уокер приятно. Тупое, почти человеческое желание – не для себя, для неё. Он, конечно, и сам готов запустить руку в штаны, которые давно недвусмысленно топорщатся, но это отвлечёт Люцифера от искушения. Что, блять, совсем недопустимо, когда он через преграды чувствует, как она течёт и пахнет. «Долбишь себя, Непризнанная? Раздвигаешь свои розовые складки чудесными, тонкими пальцами? Ввинчиваешься ими в тугую, призывно чавкающую от смазки пиздёнку, представляя, что это моя рука? Сколько тебе надо фаланг, чтобы, хотя бы чуть-чуть, приблизиться к схожим ощущениям? Две? Три?.. И всё равно не то, да? Ведь там, на влажных стенках, выгравированы мои инициалы. Поставлены отметины, проштампованы печати, начертаны росписи. Там мной всё пропитано уже даже больше, чем тобой. Скажи, ты сейчас заклинаешь силы природы, чтобы это здание к хуям развалилось на части… на огромные куски камней… на которых я бы просто выеб тебя? Потому что я – да. Вытащил бы пальцы из твоей роскошной дырки и вставил бы член, заставляя пускать счастливые слюни…». Дрогнув от пробирающего озноба, так отчётливо представил, что стена вдруг исчезает, и Уокер валится на свои крылья в его комнату, что захотелось завыть. Разомлевшая, с влажным, открытым ртом и разведёнными бёдрами. Терзающая собственную промежность. Не замечающая ничего вокруг. Тут бы он её и поприветствовал. Засунул бы без всяких там «Промозглая сегодня погодка, сударыня…» и прочих экивоков. Растягивая с порога, насаживая на возбуждённую плоть до самого конца, с упоением встречаясь с огромными, вмиг распахнувшимися зенками – «Добрый вечер!». Подумал, что даже если завязать ей глаза – бля, даже если выколоть эти глаза! – она тут же поймёт, это его хер. Ещё больше распахнёт губы и начнёт стонать своими грудными, сладкими стонами, от которых у него такой стояк, что можно гнуть щиты Узума. Станет трепетать, как самая грязная шлюшка из замызганного борделя, от каждого движения: «Потому что хуй – не палец, Уокер», - а он просто будет драть её на полу, вбиваясь между чудесных ляжек. Пока девица не обкончается, высунув свой острый язык, на который он напускает слюны. А потом, быть может, заставит её танцевать для него совершенно голой, совсем как те девки в «Мятежном соске» по четвергам. Но вместо этого Люцифер сегодня тот ещё сказочник, вынужденно шепчущий в блядский, пустой стакан блядским, бархатным голосом, не перебиваемый ни одной, всратой молитвой. – Кончай, Непризнанная. – С обречённым смешком он перешёл на обычный тембр. – Конец. – Ты такой мечтатель, - она отозвалась не сразу. Сбившееся, почти животное дыхание говорило лучше любых слов. Внутренний ребёнок одного рослого демона отреагировал мгновенно: «Давай разъебём стену членом и возьмём её, потомучтонампиздецнадо!». – Какие ты сделала выводы из услышанного? – Провёл рукой по своему взмокшему лицу и потрепал волосы, стараясь собраться – ночь только начиналась. И если он не может заткнуть её чудесные дырки собой, то заставит не затыкаться до рассвета. – Что красивые чпокают красивых? – Садись, два. – Два идиота. Грезят тут в смежных комнатах – запертые, потные, прекрасные. И одна дрочит, а другой как бы тоже не против, но в голове так глубоко засела мысль «Это только для неё, ты делаешь это для неё!», что Люций не готов ей противиться. – Сказка учит нас, что надо держать своё обещание, что простота – хуже воровства и… что пока одни собирают хворост, другие трахают самых знойных тёлочек. – А сказки с героями, чуть меньше похожими на тебя и меня, у вас есть? – Ему показалось, или на него только что обрушился уокерский авианосец нежности с водоизмещением в триста тонн? – Непризнанная. – М-м? – Тебе было хорошо? – Мне, - Вики замерла, готовая стучать макушкой по чёртовой стене, - было очень хорошо. – Мне, - знал бы демон, что сидят они в абсолютных одинаковых позах строго друг к другу спинами, нашёл бы в этом офигенную кучу символизма, - хорошо, что тебе хорошо. – Вот так и действуют истинные Короли, заботясь о своих подданных. – Знала бы Непризнанная, как он сейчас сияет до самых кончиков идеальных ушей, нашла бы в этом офигенную кучу очарования. – Я не очень понимал, что творится с татуировками. – Голос звучит глухо. Словно мужчина собирается принести извинения, но в лексиконе нет ни одного подходящего слова. – Ты мне веришь? Поэтому тему Виктория закрывает сама – в собственной непревзойдённой манере: – Я верю тебе, - но не заканчивает и добивает, затапливая в океанских просторах Уокероисповедания, - даже больше, чем себе. И с тобой – хоть на Царство, хоть на рабство, Люцифер. «Корова, Непризнанная. Это точно будет стейк из коровы», - даже не фантазирует, знает точно. Потому что в его «темнице» снова взошло солнце, хотя до рассвета ещё целых пять часов…