Завет

Конечно же это оказался никакой не приём. Минимум – бал со всей сопутствующей атрибутикой. От официантов в ливреях, разносящих напитки и закуски, до пышных нарядов приглашённых. Люцифер и не ожидал меньшего: бабы, продающие себя столь дорого, что их уже можно сажать на трон, не терпят полутонов. К развлекательным мероприятиям любого уровня сложности он выработал стойкий иммунитет с самого детства – они ему нравились. Нравилось очарование вечера, нравились знакомства, сулившие будущий потенциал, нравился подхалимаж в его наследный адрес. Но особенно нравилось делать мысленные ставки, для кого это шоу в Чертоге закончится удачной договорённостью с Сатаной, а кто отправится в небытие с лёгкой руки всё того же бати – удостоенный к посещению не по праву рода и должности, а лишь для того, чтобы повелитель Ада разыграл свои карты. «Поощрять, как и наказывать, надо публично. Чтобы всегда помнили, что ты строг, но справедлив», - говаривал отец. Приём у Уокер-старшей не был похож на празднества в Нижнем мире. И всё здесь словно пропахло дутыми блестяшками и рыбьими потрохами. Всё, кроме одной девицы в очередном ужасающем кринолине. Настолько отвратительном и безвкусном, как и само это место, что вдох у Люция застрял где-то между носоглоткой и лёгкими, так и не завершив маршрут. «Какое кошмарное ублюдство на тебя нацепили… Твоя мать вообще соображает, что ты… бля, ты слишком красивая… ты выглядишь как сучий ангел, Уокер. Ты выглядишь просто потрясающе…», - она топталась возле своей родственницы с явной скукой, пока та вела беседу с разодетым белокрылым толстяком в синей мантии: «Быстро повернула свою башку и посмотрела на меня, Непризнанная», - боги явно ему благоволили, и, как по команде, первокурсница столкнулась с демоном глазами, заливаясь такими улыбкой и румянцем, что этот вечер переставал быть хуёвым. Он ухмыльнулся и показал жестом, что следит за ней. Она – прочертила ладонью линию по шее с самым зверским выражением лица. Он – быстро провёл двумя пальцами по губам, касаясь их кончиком языка и заставляя её смутиться. Она – послала воздушный поцелуй. Он… был вынужден раздражённо обернуться на голос: – Какая очаровательная мизансцена, - елейно пропел Торендо, оказавшийся сбоку. – Не думал, что у вас всё настолько о ф и ц и а л ь н о, - отвратительно растянул тонкий разрез рта и мотнул головой в сторону бального зала и непосредственно Ребекки. – И дальше не думай. – Люцифер смерил серафима самым недобрым взглядом. – Где моя информация? – Нужно немного больше времени. – Уверенности в голосе ангела поубавилось, но он всё ещё пытался держать быка за рога. – Думаю, оно у меня есть с учётом новых обстоятельств. – Снова кивок. На этот раз на Викторию. – Торендо, - радужки демона загорелись красным, а сам он сделал шаг вперёд. Будучи выше служителя Шепфского престола, облачённый в свой современный чёрный костюм, выделяющий его на фоне остальных приглашённых в парче и шелках, погрузил того в инфернальное ощущение надвигающейся тьмы. – Я устанавливаю правила, а ты им следуешь. Иначе интерес к школьной интрижке с участием одной девочки быстро забудется в небесной прессе, когда заговорят другие девочки. Насколько помню, им всем не больше двенадцати… – Тише, пожалуйста, тише! – Он округлил глаза и взмахнул ладонями в примирительном жесте. – Всё будет, Люцифер. Жди письма. Я всегда возвращаю свои… кхм, долги. Мотнув головой в отчаянном кивке, серафим поспешил ретироваться, чтобы тут же возникнуть возле уокерских дам. – Здравствуй, коллега, - мрачно улыбнулась Ребекка своему бывшему наставнику и любовнику. Человек этот в её представлении олицетворял все самые низменные слабости любого из миров, но каким-то удивительным образом умудрялся оставаться на вершине уже долгие столетия. – Рад приветствовать прекраснейшую хозяйку вечера, - он склонился в поклоне, прохладно касаясь губами женской ладони. – Судя по фирменному цвету глаз очаровательное создание подле тебя – та самая красавица-дочь, - поднял взор на Вики и подмигнул, словно они – давние товарищи, которых связывает десяток тайн, крещённых детей и совместно пережитых приключений. – Виктория, верно? Ваша мама нас обманывала. Вы не просто великолепны. Вы – само совершенство. – Тут же хищно подхватил её руку, без всякого разрешения «осчастливливая» поцелуем. – Она – та ещё обманщица, - Уокер-младшая буквально выдернула ладонь, с остервенением сверкая своими накрашенными блюдцами то на мать, то на серафима, и демонстративно обтёрла кисть о подол. Люций, наблюдавший это зрелище в тени колонны, едва не заржал в голос: «Распидорась их всех, Непризнанная. Пусть охуеют от крутых девчонок техасско-джерсийской выделки». Пока события вечера вяло развивались, он не упускал возможности рассмотреть присутствующих. Народу было не больше двадцати человек, а знакомых – единицы. Кроме бледноволосого хмыря наследник адского трона узнал лишь Гавриила, который косился в ответ с самым недовольным видом. Что логично, помимо Люцифера на балу не было ни одного Тёмного. – Меня зовут Торендо, и я очень надеюсь, что вы не откажете мне в танце, милое дитя, - по лицу «милого дитя» было видно, что она лучше отрежет себе ноги десертным ножом с ближайшего фуршетного столика, чем отправится в пляс с этим масляным эльфом из Братства Кольца. Но тут, подтверждая своё звание Стервейшего Преосвященства, вмешалась Уокер-старшая: – Не откажет. – Так взглянула на дочь, что не оставила никакого выбора. – Уже завтра её ж д у т занятия в Школе, поэтому пиратка точно не станет терять времени на пустые разговоры. Верно, милая? – Угу, - Вики всё поняла правильно. Но, уж коли танцы с мамашиными коллегами неизбежны, она приложит максимум усилий создать о себе настолько гадкое впечатление, чтобы каждая первая партия автоматически становилась последней. – Вам идёт ваш наряд, - повёл под медленную музыку серафим. Вальсировал он неплохо, но без души. – Вам не идёт ваша причёска, - девушка двигалась на автомате, выискивая глазами Люцифера, и даже не взглянула на своего партнёра. – Острые зубки – определённо семейное. – Торендо склонился ближе, - не пяльтесь так открыто по сторонам, очаровательное создание, он по-прежнему здесь. Наверняка прикидывает, с каким удовольствием открутит мне голову за этот танец. – В этом я готова ему помочь, - Вики сжала челюсти. – Ваша матушка славится своими неожиданными поступками. – Он проигнорировал явную агрессию. – Однажды она арестовала архидемона прямо во время Трибунала. Обвинение ему зачитали в закрытом режиме и тут же отправили в тюрьму, не дав спуститься в Преисподнюю и попрощаться с семьёй. Такого ранее не позволяла себе ни одна сторона, - в голосе мужчины появилась восторженная мечтательность, - а серафиму Уокер всё сошло с рук. Хотя от Сатаны и ждали ответных действий, не сулящих ничего благостного нашему худому миру. – Вы в неё влюблены? – Бросила это так прямолинейно, что у Торендо от удивления взметнулись брови. – Как в образ. – Прожевал он одними губами, раздумывая о чём-то своём. – Я ей восхищаюсь. Она может позволить себе многое – убирать лишние фигуры с поля или приглашать адских Принцев на свои приёмы. – А затем вдруг добавил, - и вы только что тоже заработали свои первые баллы моего уважения. Столько лихости и жизни. Что за магия непокорности наложена на весь ваш женский род? – Танец закончился, серафим. – Она освободилась от его рук и сделала шаг назад. – Мы зовём это проклятьем бабушки Вив. По легенде, как у вас тут любят говорить, она отравила соседку-соперницу, мешавшую ей строить своё женское счастье, клубничным джемом. – Я отлично понимаю намёки и равнодушен к сладкому, - засмеялся Торендо. – А вы быстро усваиваете правила игры, очаровательное создание. Поэтому, имейте в виду, в моём лице вы всегда сможете найти верного соратника. Слишком много вещей в этом мире безнадёжно устарели, нам нужны новаторы – там, на верху. – А я слышала, что к сладкому вы питаете особую страсть, - она послала самый ласковый оскал в адрес собеседника и быстро улизнула в сторону, не дожидаясь ответа. Жаль, что слышать мысли Виктория не могла, иначе точно не упустила бы «Маленькая непризнанная сука…», пронёсшееся в голове серафима. Стол с закусками ломился от разнообразия, но единственное, чего хотела студентка – это пить. Душнила, с которым её заставили танцевать, вызвал неприятное чувство сухости. Впрочем, наполнить стакан воды из графина она не успела. Едва оказавшись около яств, была втянута рукой за колону и тут же столкнулась с Люцифером. – И что тебе говорил этот еблан? – Он выглядел… рассерженным? – Пустая болтовня. – Первокурсница чуть губу не прикусила, думая исключительно категориями «Ты слишком красивый, ты слишком слишком…», не в силах не рассматривать демона с затаённым восторгом. – Смутно похоже на собеседование в большую корпорацию, где сначала тебе надо переплыть озеро, полное крокодилов, потом подружиться со всеми ядовитыми пауками в одной бочке, а, если выживешь, то вот он – письменный тест и проверка службой безопасности. – Второго серафима Уокер никто не допустит, - мужчина вызверился и осмотрел её с головы до пяток, замечая, что амулет переехал с шеи на пояс. – Но, тем не менее, твоя мамаша не мыслит иными категориями и знакомит тебя со всем белокрылым чинушьём. – Ты злишься? – Она вскинула руку и коснулась пуговицы пиджака, заставляя его вздрогнуть. Люцифер дал себе обещание на этот вечер касаться Непризнанной по минимуму, но обещания не желать смерти всем, кто такого обещания не давал, не было. – Я пытаюсь понять, что в её голове. Картинка не складывается. Слишком много неизвестных. – Зато на мне с десяток подъюбников, - Вики почти мурлыкнула это, заставляя его обратить внимание на своё платье, - и под ними вполне могут вызревать манго с ананасами. – Священную козу тоже наряжают перед закланием, Уокер! – Осклабился он в ответ. – Спасибо, я поняла, что я хорошо выгляжу. «Ты выглядишь… как рассвет. Как последний, ёбанный, лучший в мире рассвет. А теперь помолись за меня и поставь за упокой свечку, потому что мне надо вскрыть вены от мысли, что я такое думаю…». Внезапно в помещении что-то неуловимо изменилось. Музыка стихла, заставляя редкие парочки искать утешения в закусках, а присутствующие престолы и серафимы засуетились. – Эрагон, какая честь! – Разлился голос Ребекки. – Я и не питала надежды, что ты отреагируешь на моё приглашение. – Был не готов отказать себе в удовольствии, - зашедший в зал мужчина показался Виктории невероятно молодым. Чёрт подери, да он едва выглядел старше неё или Люция! – Когда в программе заявлены сыновья Ада у самого серафима Уокер, я не могу пропустить… – …этот блядский цирк, - мрачно ухмыльнулся демон, всё ещё удерживающий Вики за колонной. – А твоя мамка не лишена изящества в своём мстительном реваншизме. Я не оставил ей выбора с Небесным Войском, и она заставила меня оказаться на приёме. Мой шантаж вынудил её писать письма в Цитадель, и она выставила меня главным диковинным уродцем, на которого и слетелись пернатые задницы. – Он словил себя на мысли, что готов зааплодировать. – «Анальный недосмотр» ходит и выигрывает?! – У Вики недобро вспыхнули глаза. – Нет, - он страшно хотел её поцеловать. Смазать эту пыльную помаду с тугих, манящих губ и хотя бы на пару секунд почувствовать, как его язык долбит темноту девичьего рта. Но вместо этого лишь слегка сжал локоть. – Не привлекай лишнего внимания. Иди туда. Побудь сегодня хорошей девочкой, Уокер. – И, повинуясь порыву, обольстительно поправил её прядь волос, - для меня. «Когда плохая девочка ведёт себя хорошо – это радует. Когда хорошая девочка ведёт себя плохо – это бесценно!», - пронеслось в голове Виктории, и она задала пружинистый темп в сторону матери и самого главного, как гласили все школьные учебники, серафима во всём этом гадюшнике. *** Люцифер распахнул дверь в глубине коридора – это оказалось пустующей кухней. Отличной, тёмной, лишённой слуг и готовки кухней. Видимо, не основной в здании, раз здесь было холодно и тихо. Толкнул девчонку внутрь и закрыл вход. Непризнанная хохотала, как умалишённая, и затыкаться, по видимому, не собиралась. – Я почти хочу видеть лицо своей родительницы, - она захлебнулась смехом и перешла на звуковую волну, от которой у него всегда закладывало уши. – Замолчи-и-и, Непризнанная! – Закрыл её рот ладонью, но она всё равно продолжила смеяться, плюясь ему прямо в руку. От этого плебейства давить собственную улыбку выходило с трудом, - они видели, как ты умотала? – Какой там! – Гиена по-прежнему бушевала. – Все были заняты напитками, обращёнными в кровь. И тарталетками со вчерашней икрой, обернувшейся саранчой. Что там дальше по плану? Убийства первенцев? – Внезапно перестала ржать и сказала со всей серьёзностью. – Они все поймут, чьих это рук дело. – Люций лишь кивнул. – И что тогда будет? – Сатане поступит жалоба. – Он прикрыл глаза, на неё было невозможно смотреть с чистыми помыслами: «Этопиздецуокер… И как я мог когда-то убеждать себя, что ты – не в моём вкусе? Потому что ты настолько в моём… настолько моё… что мне только из тебя сплошное меню и подавай. Первое, второе, третье, десерт и компот на сдачу. И я заранее готов рисковать всеми своими рёбрами…». – Но, скорее всего, спишут на несносный характер подонка из Нижнего мира и зарекутся приглашать демонов. Твоя мать – не дура, она не будет подставлять тебя, подставляя меня. – Почему ты так взъелся? – Ей вдруг стало жарко под его взглядом. – Эрагон на редкость любезный мужик. – И Вики неловко расправила невидимые складки на платье. – Это просто знакомства. – Открывать рот будешь, когда я расстегну ширинку, - «любезному мужику» сейчас поди икается, пока он вспоминает его имя в одном предложении с самой высокой колокольней, откуда стоит отправить Светлого в свой последний полёт вниз башкой, предварительно вырвав крылья. – Заднице слова не давали, Люцифер! – Идиоткам – тоже. – Брюнет сделал несколько шагов навстречу, заставляя Уокер упереться в стенку. – Это не знакомства. Это смотрины. – Какие смотрины? – Она попыталась вывернуться, но он буквально пришпилил её к холодному камню собственным телом. – Я бы тоже хотел это знать. – На небе за большим кухонным окном по-блядски сияли звёзды и в её огромных зенках они тоже мерцали с непозволительной роскошью. – И, чуть сильнее, просто убить их в бальном зале. – Нельзя убивать всех, кто тебя бесит. – Вики почти проблеяла это, придавленная горячим торсом. – Почему? Раньше это отлично работало. – Закатил глаза, но понял, что смотреть на неё ему нравится гораздо больше. – Они – серафимы. – Я напишу им прекрасную эпитафию, Уокер. – Не самое подходящее время. – Наконец, не выдержав, она выставила вперёд руки, силясь отодвинуть от себя этот огонь-пожар, почему-то заключенный в оболочку слишком красивого демона в слишком дорогом костюме. – Порой мне кажется, - адский наследник вдруг легко обвил её рукой и, оторвав от стены, подсадил на соседствующую столешницу, - что у нас с тобой никогда не будет подходящего времени. Так что я не намерен терять ни секунды, - и с этими словами он взял её за бёдра в пышных кринолинах и придвинул навстречу, заставляя чуть прикрыть ресницы от теплоты ладоней. Склонился над тонкой шеей и прочертил по ней едва ощутимую дорожку кончиком носа, чувствуя, что Непризнанная пахнет каким-то тяжёлым парфюмом: «Что, у мамки взяла подушиться, маленькая девочка? Платье её нацепила. Туфли. В лиф, правда, вату запихивать не пришлось… Свои титьки выросли…». – Тебе не идёт этот запах. – Мне не идёт этот город, - Вики подаётся, потому что всё равно уже всё пошло по одному месту, и Ребекка либо сдержит слово и снимет с неё утром «поводок», либо пропадать, так с песнями и с сексом на кухне. – В нём всё стонет гулом фатальности. Словно, что бы мы не делали, как бы далеко не убегали, оно всё равно нас найдёт, - прикрывает глаза и ощущает его дыхание. – На хуй судьбоносность, Непризнанная. – Целует. Раз, другой, третий. Россыпью по лицу. Языком – точно в приоткрытый рот. В уголки губ. Нос, скулы, подбородок. – С самого начала было понятно, что у нас тут не сказка многочисленных книг. И ты – не леди. И я – не благородный рыцарь. – Зарывается в причёску пальцами, непривычно ласково запрокидывая её голову, чтобы не оставить ни одного сантиметра кожи без своего внимания. – Пойдёшь со мной? Прямо сейчас, Уокер. Сию секунду. Подумай, как ты этого хочешь. Представь, что всё, что тебя не пускает, болтается на твоём поясе. – Скользит по ней губами, гладит ладонями под копной волос. Затапливает в чокнутой, бесконечной ласке, с которой она раньше и не сталкивалась. – Закрой глаза, придумай магии, заключенной в амулете, цвет. Какой он? – Я не могу, я пыталась, уже много раз делала, - он критически нежен, и она чувствует себя пьяной и расслабленной, в такой странной безопасности, как тогда, в Чертоге, когда демон вытащил её из кольца нападающих, что это уже похоже на сновидение, - делала всё так, как ты говорил. Пыталась увидеть цвет, но ни разу ниче… Оранжевый! – Викторию поражает громом осознания. И даже не приходится врать. Под закрытыми веками студентка отчётливо различает, что внутри амулет сияет, словно подгнивший апельсин. Ошибка исключена. – Оранжевый, Люций! Он – оранжевый! Клянусь! – Тс-с, - он снова целует её. Лоб, глаза, кончики обнажённых под причёской ушей. – Гони сюда свою рыжую приблуду, прекрасная девочка, делись своими игрушками… - шепчет и целует. Фантастически трепетно, и сейчас это даже не аллегория. Потому что крылья у Вики по-настоящему дрожат, а сама она впервые так остро их чувствует. Отвечает на поцелуй и не понимает странных ощущений в теле: сначала горячих, будто что-то неприятно припекает, а потом – таких, которые бывают, когда тебя держали под водой, а затем резко вытащили, позволяя вдохнуть. – Быстро сняла! – Демон мгновенно отрывается от неё, делая пару шагов в сторону, и прижимает кулак к груди. На Уокер он не смотрит, опустив взгляд в пол и полностью концентрируясь на своих начищенных, вычурных башмаках. В повторении Виктория не нуждается. Нащупав застёжку цепочки на боку, она на ощупь старается расстегнуть язычок, а когда вспотевший палец соскальзывает во второй раз, просто рвёт её и не верит, что мерзкая безделица летит на пол. – Теперь нужен зуб василиска, да? Или меч Гриффиндора? – Истерически улыбается и начинает издавать нервные смешки, радуясь маленькой свободе, как дикое животное. – Я думала, мы пришли трахаться. А ты оказался даже бóльшим первоклассным засранцем. – Зачёт, Непризнанная, - только сейчас Вики видит, что Люцифер распрямляется во весь свой рост и с шумом выдыхает. Амулет с деспотичным звоном вздрагивает на паркетной доске и перестаёт крутиться. – А ещё, если я надену его на тебя повторно, ты никуда не сможешь деться, но уже от первоклассного засранца. – Ума не приложу, зачем высшему демону рядом «слабая девица, по случайности получившая крылья и от того, думающая, что она – особенная»! – Легко, хорошо, чудесно. Молодой человек ухмыляется: – Какая ты злопамятная. Когда я это произносил? – Пока говорил, успел распахнуть окно и посмотреть, как удобнее спускаться. – На аттестации у Мисселины, замещаемой Фенцио. Чехвостил меня вполголоса на все лады перед собственной свитой, думая, что я не услышу? «Всё-таки ты – туповата, Уокер. И это хорошо… Чехвостил тебя на все лады, думая… буквально настаивая, чтобы ты меня услышала». – Хватит трепаться. – Брюнет перемахивает через подоконник, оказываясь снаружи на уступе. – Есть тут одна гостиница, которую никто в жизни не сыщет. Там меня ждёт номер, в котором можно потеряться на ночь. Или на миллион лет. – Люцифер, - она спрыгивает со столешницы и вдруг хватает его за запястье, прижатое к раме. – Спасибо. В теплоте её голоса можно переплавить все доспехи Адского Легиона: «Я – как твой чёртов пёс, Непризнанная. Как занюханный бáку из подворотни, которого приманили куском отборного мяса, а он уже и рад обожать новых хозяев. Как голодный волк в холодную зиму, которому дали постоять у сытого курятника. Это ведь, сто пудово, такое обычное, самое простецкое, самое до пизды человеческое «спасибо», в котором я слышу то, от чего готов геройствовать дальше. Ты – мой личный Рай, мой ёбанный Эдем, который я не позволю разрушать и отнимать. Лучше пусть Небеса рухнут на вашу хуесосную Землю, чем ты куда-то денешься…». – Говно – вопрос! – Мысли с трудом, но удаётся упорядочить. – Нужно будет выебать за стенкой у мамаши и спасти из плена, обращайся. – Хмыкает, в попытках вернуть лицо, но катастрофически проваливается по этой дисциплине. – Лететь здесь не получится. Я спущусь, и ты спрыгнешь. Не трусь, поймаю. Твои юбки лучше любого парашюта. – Я и трусить?! – Девица делает зверскую моську. – Ты спутал меня с одной из своих девчонок. – Промахнёшься, Уокер, помни – кости срастаются. – Мужчина специально подначивает. – Но жопа будет заживать долго. Тазобедренный сустав – дрянь. – Слышу голос не отрока, но умудрённого розгами и переломами мужа. – Фыркает в ответ. – Поэтому делай так, как я скажу. Ты, помнится, клялась, что доверяешь, и что со мной – хоть на Царство, хоть на рабство… – Тебе показалось. Там было про блядство и пьянство, – она выдаёт это глумливо, манерно, передразнивая его самого, а затем вдруг оказывается рядом, стискивает лицо парня ладошками, притягивает к себе и произносит Как-Же-Это-Охеренно-Шёпотом, - не пытайся от меня скрыться. Я – хуже судьбы. Я – как итальянская мафия. И от меня ещё никто не уходил. – Ты – фантастическая дур… - закончить не выходит, потому что эта буйная целует его в такой короткий, но крепкий засос, что теперь у него нет ни единой причины во всех трёх мирах не совершать подвиги. *** Покоям Ребекки могли позавидовать даже короли. Каждый элемент мебели, каждая деталь интерьера не просто говорила, а, буквально, вопила «Посмотрите на нас, мы – само совершенство! За нами велась охота на лучших фабриках и аукционах Империи, но повезло именно серафиму Уокер!». Сначала женщина полюбила роскошь с тем особым цыганским шиком, с каким вчерашняя голодранка бросается украшать себя и своё жилище, вдруг дорвавшись до больших возможностей. Но с годами пришёл вкус – вычурный, помпезный, но впечатляющий, не лишённый идеальной завершённости, вызывающий восхищение и радующий глаз. Пользуясь тем, что удобства прошлой жизни ещё были свежи в её памяти, Ребекка нередко заказывала вещи ручной работы, требуя добавить в них абсолютно земные элементы. Так, например, в её огромной гардеробной комнате появились выдвижные вешалки, про которые в Цитадели слыхом ни слыхивали, а изящный резной столик, предназначенный для корреспонденции, мог регулироваться по высоте. Закинув ноги в лакированных ботинках именно на него, в кресле, играючи, развалился абсолютно чужеродный элемент помещения. Вальяжный, потягивающий Глифт и не сводящий взгляда с фигурки, заходящей внутрь. – Славная корона. – Женщина вздрогнула и уставилась на собеседника: направляясь в покои слишком взбешённой детскими выходками на балу, чтобы учуять знакомую энергию, она оказалась не готова к нежданному визиту. – В этом доме определённо проблемы с безопасностью, раз уже второй демон вламывается ко мне без предупреждения. – Ей потребовались жалкие секунды, чтобы собраться. – Какого чёрта, адмирон? – Просто соскучился. – Он обезоруживающе вскинул руки и приветливо ухмыльнулся. – Прослышал, что у тебя приём, и решил, что ты будешь рада видеть старого студенческого друга. – Ты мне не друг. – Не глядя в его сторону, Ребекка прошла к трюмо и сняла с головы тяжёлое, многоконечное украшение, весь вечер давившее на макушку похлеще тернового венца. – Твоё лицо говорит «Ты – мерзавец!». Твои колени говорят «Ты – мерзавец, но мне это нравится!». – Винчесто был не трезв. Она поняла это и по его словам, и по блестящим в полумраке глазам. – Так кто я тебе? – Ну давай прикинем, - плавно и хищно повернулась на каблуках, прислоняясь ягодицами к столешнице – самая небезопасная женщина во всех трёх измерениях, - любовников из нас не вышло. Союзником ты стать не пожелал. Враг из тебя так себе. Не мешаешься, и ладно. – Загибала тонкие пальцы с острыми ногтями и зачитывала приговор самым будничным тоном. – Получается, ты – никто, адмирон. – Четырнадцать лет ждала, чтобы вернуть должок, Ребекка? – Он улыбнулся правой половиной лица и провёл ладонью по затылку, убирая все последствия выпитого. – Знаешь, ждала. – Блондинка заговорила до тошноты смиренно. – Правда, ждала. Первый год – до истерик, до спазмов в животе, до постыдного бабского реваншизма «Пусть знает, что он потерял!». Второй – с тихой надеждой увидеть. Без рапир и боёв. Просто посмотреть, каким ты стал. Уже никому ничего не доказывая. А на третий год однажды проснулась и поняла – больше не болит. Всё перемололось, перегорело и отмерло. Отпало, как старая змеиная кожа. – Мне нравится этот монолог. – Ни на мгновение не почувствовал укола совести. – В нём такая величественная, но одинокая королева повествует миру о своей нелёгкой судьбе, потому что когда-то её сердце беспощадно разбили. Джульетту ты играла гораздо хуже. – Зачем ты явился? – Она фыркнула и, наконец, взъерошила своё, до этого уложенное в причёску каре. – Я устала. Ты утомителен. Помощь с корсетом не потребуется. Винчесто встал и замер напротив, закатывая манжеты рубашки. И от этого простого движения Уокер-старшая укоризненно прикрыла глаза: ей всегда слишком нравились его руки. Красивый, как лесной пожар, с головы до пяток, мужчина быстро заставил привыкнуть к своей идеальности. Но крепкие, раскаченные мускулы и смуглые ладони, покрытые паутиной выступающих вен, что сухожилиями уходили выше, со школьной скамьи действовали на Бекку похлеще дофамина. И он знал об этом. И она знала, что он знал об этом. И всё это – лишь часть их личной игры, где нет победителей: сплошные трупы. – Я кое-что нашёл, непризнанная. – Вскинул, наконец, свои почти чёрные глаза и невольно заставил втянуть воздух громче обычного. Обращение прозвучало приветом из далёкого «вчера», где она ещё не была серафимом, а была просто молодой женщиной с убитым прошлым, неясным будущим и полным отсутствием настоящего, которую в новом мире обходили стороной почти все, а он – надо же! – вдруг обратил внимание. – Честь? – Она отвернулась к зеркалу и потянулась к застёжке колье. – Оставь себе, вдруг ваша семейка сможет продать её подороже. – Твою или мою? – Улыбнулся, обнажая зубы, которым могли позавидовать в Голливуде. – Впрочем, и то, и другое – слишком невероятные находки даже для магического измерения. – Едва произнёс это, как тут же оказался за женской спиной. – Убери руки, я сам. – Меня с самого начала завораживало, как ты двигаешься. – Сейчас Ребекка специально не смотрит в отражение, потому что, иначе, будет видеть его, а главное – ту, кем она теперь является. И тогда позволить себе минуту слабости уже недопустимо. – Бесшумно, молниеносно, опасно. Как настоящий Тёмный. Как самый кровожадный зверь в саванне. Колье он убирает на раз-два. Но ладонь никуда не исчезает. Демон скользит пальцами по длинной шее и чувствует себя распоследним извращенцем, потому что восхищается он ей сейчас едва ли не так же сильно, как и жаждет прибить: «Почти не стареешь, Уокер. Но пахнешь совсем иначе. Не осталось ни сирени, ни дешёвого крема для лица, ни стойкого аромата отчаяния. Только железо, пепел и душные, сладкие духи, неспособные скрыть твоё гниение». – Зачем ты отрезала волосы? – Что ж, он хотя бы попробовал находиться от неё на расстоянии. А что не вышло, раз его тело уже прижало её к кромке стола, второй вопрос. – Их всегда было так много на всех моих простынях и в картинках воспоминаний. – Проходила свой личный обряд крещения, - глаза у серафима закрыты, и в зеркале она выглядит совсем беззащитной и юной, каковой и показалась ему когда-то на той, самой первой репетиции. В гримёрке, конечно, морок развеялся, а непризнанная продемонстрировала хищные и распутные зубы далеко не котёнка. И это впечатлило ещё больше. – Очищала голову от всего лишнего…ох! Его ладонь вползла в загривок и с силой сжала остатки былой роскоши: – Всё, что я скажу, должно остаться строго между нами, - Винчесто почти вывернул ей шею, делая так, чтобы женское ушко оказалось у его губ. – Сатана собирает все четыре артефакта Апокалипсиса. Конечной цели я не знаю, а знал бы – не сказал. – Он не удержался и прикусил её мочку, заставляя издать повторный, глухой стон. – Я подумал, что если где и может мелькать информация о судьбе Огненного Меча, то только в Верхнем мире. В Нижний Меч никогда не спускался. – Внезапно мужские мысли стал нарушать чарующий круговорот Ребекк Уокер, явившихся сжигать его на костре своих бёдер. – В библиотеку Цитадели демону не попасть, но очарованные школьные библиотекарши иногда способны поделиться поистине неожиданными вещами. Ты знала, что самая полная подшивка «Писания» хранится в Академии? – Серафим едва кивнула. Слишком увлечённая теплом его тела, она не желала производить ни одного лишнего движения, хоть и жадно улавливала каждое, наносимое ранящим шёпотом слово. – Газету стали печатать почти сразу по окончании войны, непризнанная. И хотя о дальнейшей судьбе Меча там нет, что логично, ни строчки, я нашёл кое-что занятное: оружие было выковано в кузнице Эдема. В последний раз в бою его видели там же. А единственный способ разрушить Меч – расплавить в той же печи, где он и был создан Шепфой. Женщина широко распахнула глаза и развернулась к своему собеседнику: – Ты полагаешь, раз Гавриилова железка ни разу не всплыла за… – …двадцать три тысячи лет, то она уничтожена. – Меч не может быть уничтожен. – Пробормотала, заворожённо рассматривая верхнюю пуговицу мужской рубашки: она была расстёгнута, и в проёме виднелась его гладкая кожа. – Именно. – Винчесто перехватил взгляд и беззвучно хмыкнул. Вот это его первокурсница – уже строящая масштабные планы по государственным переворотам и плывущая от их близости. – А значит инсендиум, из которого его ковали, может быть в разрушенной столице. Заваленный камнями бывших стен… и, дьявол раздери, Уокер, но заваленной сейчас будешь ты, а после продолжим! У неё нет желания сопротивляться. У него нет шанса избежать её топей. И у них нет никакого будущего. Такие истории всегда заканчиваются тухло и тупо. Обречённой неизбежностью, отсечённой головой и отчаянным сексом. «Начнём с конца, непризнанная», - и демон бережно несёт её на кровать, пока Ребекка шепчет, как чудовищно его ненавидит, сметая с мужской рубашки пуговицу за пуговицей. Почти любовники. Почти враги. Почти никто. *** Очередной прогон спектакля навевал на Уокер тоску: в её идеальной вселенной отпускать их с репетиции вместе с Винчесто следовало сразу после того, как они продемонстрировали всё, что выучили. А они выучили. Всю ночь впихивали друг другу в рты Шекспира на дощатых полах теплицы, согреваясь Глифтом и одеялом, которое она стащила из спальни. Но новая учительница, будучи не сильно старше Уокер, проявляла завидный перфекционизм и к рождественскому спектаклю относилась также, как профессор Симон – к экзамену по Внушениям. – Уважаемые актёры, - чирикала Мисселина, - займите зрительские места. Тибальт и Меркуцио, на позиции. – Ставлю пять ливров, Аластор опять запорет сцену! – Услышала она за спиной. Демоница, исполнявшая роль одной из матерей, шепнула подруге – достаточно громко, чтобы несколько рядов новоиспечённых театралов поддержали сказанное одобрительным гулом. - Падает, сражённый мечом, не как веронский муж, а как мешок с дерьмом. Что, впрочем, больше походит на истину. – И сокурсницы, не особо таясь, захихикали. – Тебе следовало бы показать Меркуцио, как надо падать на лопатки, непризнанная. – Слева разлился баритон, и на соседнее кресло тут же приземлились все шесть футов «Ромео». – Потому что у тебя настоящий талант, «павшая». – Думаешь, это мой путь? – Она чуть закатила взор, не глядя в его сторону. И демон прищёлкнул языком, ловя какое-то особое удовольствие от этой показной холодности. Примороженная, с мёртвыми, как речная рыба глазами и равнодушная в обычной жизни, словно на контрасте, Ребекка была сумасшедше горячей в постели. В его постели. – Сто процентов. – Винчесто захотелось вспенить юбки её наряда и хорошенько полапать там всё своими пальцами, чтобы уже сбить спесь с надменного лица. – И если в конце года тебя не выберут демоны, я сам выберу тебя во фракцию Павших. Предварительно её основав. – Если процесс Инициации не будет похож на сегодняшнюю ночь, - Уокер произносила это так, словно они тут про школьное расписание треплются, а не про всю ту дичь, вытворяемую на досуге, - то даже не зови меня. – Трусливая, презренная покорность! – На сцене буйствовал Тибальт. – Я кровью должен смыть её позор! – Студент попытался выхватить шпагу на поясе, но пальцы запутались в полах камзола. Публика неминуемо разразилась гоготом. – Непризнанная, давай свалим. – Сосед по ряду встал и дёрнул Ребекку за руку. – У нас же… - блондинка обвела взглядом актовый зал – на них начинали с интересом поглядывать. – А это не предложение. – И он сильнее потянул её, вынуждая отрываться от места и поспевать за ним на выход. – Вы куда? – У дверей замаячил какой-то старшекурсник из числа Тёмных. – Репетировать, - оскалился Винчесто, ловя однозначную ухмылку понимания. Уокер от этих первобытно-общинных игрищ лишь хмыкнула – в любом измерении популярным мальчикам надо меряться количеством перетраханных девочек. Минутой спустя демон втолкнул её в пустующий класс. – Человекознание? – Она не смогла скрыть улыбки. – Символично, ничего не скажешь. – Я решил вплотную изучить эту науку, - мужчина запирает дверь и почти мгновенно скидывает с себя театральный пиджак, притягивая партнёршу за подбородок. – Буду на практике стараться найти ваше с нами «по образу и подобию». – И какие данные уже внесены в дневник наблюдений, учитель? – Уокер не нужны никакие предварительные ласки. Под платьем прорваны плотины, горят панталоны и зудит даже хуже, чем в старшей алабамской школе. Господи, а ведь она ещё считала себя опытной рожавшей женщиной, повидавшей достаточное количество мужских достоинств в дозамужнюю пору! Теперь называть часть своей смертной жизни половой, можно было лишь имея ввиду низкое качество этой самой жизни – на уровне пола. – Например, что у тебя глаза, как у Девы Марии. – Пока пальцы Винчесто гладят лицо, вторая рука дёргает шнурки на платье. Со скоростью истинного профессионала он способен снимать с блондинки корсеты, пока горит спичка. – Она плохо кончила. – На этом сходство завершается, Уокер. – Наряд падает к ногам, и теперь на ней только трусы-антисекс из некачественного хлопка. – Кончишь ты божественно хорошо. Адмирон затягивается сигаретой и протягивает ей, позволяя сделать спасительный вдох прямо из его пальцев: – У нас могло что-нибудь получиться? – Нет, - отчётливо понимает Ребекка и льнёт к мужчине. Ей слишком хорошо для масок и слишком плохо для любви, поставленной на повтор. – Выбери меня ваша фракция, я бы не стала ни верной женой, ни благодетельной матерью. – Лежит и мучается от того, что она лишена этой способности – наслаждаться счастьем. Словно успела за двадцать семь лет на земле уверовать, что счастье – для простаков, а значит не для неё. И от того чувствует себя какой-то недо-женщиной: с ней в постели единственный человек, с которым она хотела бы быть больше, чем никто, но быть с кем-то для Уокер – эшафот похуже виселицы. Шлюхи не плачут, королевы не любят, и Создатель просто не слепил для бывшей медсестры и нынешнего серафима никакой второй половинки. Нет для неё судьбы, нет места. А значит она напишет свою историю сама. – Ты бы мне не изменяла, непризнанная. – Винчесто рывком приподнимает её к своему лицу и пугающе ласково гладит по коротким волосам. – Просто нацепила бы на себя другие шмотки, другую роль, другой грим. И отыграла бы на отлично. – В яблочко. – Целует его мягко-мягко, прижимается к подбородку и старается отпечатать этот момент в памяти, чтобы в иные вечера греть об него свои ледяные копи. – А потом бы пряталась под одеяло и выла там без слёз, потому что меня мутит от прокисшего супа бытовухи, что варится в очаге. – Я тебя люблю, Ребекка. – Адмирон произносит это абсолютно спокойно. Как само собой разумеющееся. – Студентом я был в тебя влюблён. Сейчас я тебя люблю. И чем недоступнее ты, тем больше я хочу быть с тобой. – Он улыбнулся с каким-то злобным весельем. – Ты как-то рассказывала, почему вышла замуж и что чувствовала в браке. Тогда я думал, что тебе просто попался неподходящий мужик, не вызывающий ничего, кроме рвоты. Теперь знаю – подходящего не существует. Перебери ты хоть всех нас, не найдёшь. – Скользит рукой по тонкой спине, по массивным крыльям и сжимает пышное полушарие бёдер. – И мне просто повезло с чуть более успешным членом, пришедшимся по вкусу серафиму Уокер. Не созданной ни для любви, ни для семьи, ни для покоя. – И я тебя люблю, Винчесто. – Она не знает, чего хочет больше – расплакаться, как девчонка, или потрахаться, как потаскуха. – Того тебя, который меня сначала вовремя не отверг, дав встать на ноги, а потом так же вовремя послал к Лешему, позволяя стать тем, кем я стала. Знаешь, ответь ты тогда, что я тоже многое для тебя значу, что ты тоже испытываешь ко мне чувства, ничего бы из меня не получилось. – Блондинка вжимается носом в его шею и старается надышаться. – И был бы у меня «Пол Уокер – дубль два». – Я выпустился, ты оставалась. У меня были планы на будущее, у тебя не было планов даже на уикенд. – Слегка толкает её голову своей и переворачивается, оказываясь сверху и подминая Ребекку под себя. – Целых полгода я писал тебе руководства к земным заданиям, чтобы, по итогу, ты попала к Тёмным, ты не воспользовалась ни одним из них. – Ладони исчезают с бёдер и оказываются на заветном лице сердечком. – Прийти после Инициации в том поганом платье, в которое ты уже и дочь успела обрядить, и ляпнуть, что мы сможем оставаться любовниками, даже если нам придётся строить карьеры династическими браками, было так себе идеей. – Мне больно. – Она пискнула от его пальцев, всё глубже давящих на кости черепа. – Мне тоже больно, непризнанная. Я впервые влюбился, а меня отмели ради более перспективной даже не партии… стороны, водя за нос почти год и всячески намекая, что уже скоро наши перепихоны приобретут законное основание. – Понял, что хочет её снова, и не стал отказывать себе в этом обоюдном наказании, грубо раздвигая ноги и до закатывающихся уокерских глаз вставляя себя в неё. – Ни одной женщины в моей постели, пока мы сношались по всем школьным углам. И что в результате? – И в результате ты сказал мне, что я – никто! – Она обхватывает его шею, она вцепляется в его волосы, она хочет, чтобы ночь не заканчивалась. – Прекрасная трагедия! – Оскалился и до всхлипа прикусил её левый сосок. – Жаль, придуманная тобой от первой до последней строчки акта. Я сказал тебе, что ты – лживая тварь, - замирает в ней, с дурацким отчаянием понимая, что лживая тварь – самая шикарная баба из всех, кого он видел, трогал и трахал, - потом, что ты меня использовала, как лестницу вверх. И лишь после, что «ты – никто для меня». – Касается потемневших губ и тут же впивается языком, заранее затыкая собой любой её потенциальный дебют. – Согласись, в полной версии пьесы трагизма поубавилось. Я всё ещё не герой и жалею о сказанном, но и ты – не обесчещенная невеста, брошенная у алтаря надежд, пресвятая сука. – Так легче… - он почти не слышит, что она там шепчет, пока двигается в такой тугой, такой своей Уокер, будто между ними не лежат рухнувшие обещания, другие мужчины и женщины и гектары непризнанных территорий. – Так легче, Винчесто. Так легче думать, что я права. – Всегда, непризнанная. – У него в крови повышенная серафимость: бороться с кризом бесполезно и даже опасно. – Всегда права. Ты всегда права, любимая. – Хватает её запястья и вскидывает вверх, хаотично впечатываясь в Ребекку, которая глухо, тихо стонет, словно кричать о своей любви для неё – непозволительное мещанство. – Поэтому я давно возвёл тебя на пьедестал. А кого-нибудь другого поведу под венец… – Делай что хочешь, любовь моя, - женщина отрывисто говорит ему в рот и выгибается в оргазме, предоставляя возможность тут же кончить следом. – Неважно, чьё клеймо будет на твоём пальце, мы всё равно встретимся… - дышит до ужаса тяжело, до судорог прекрасно, - и всё повторится. «И тут ты тоже права, непризнанная», - обнимает её, пропуская руки под спиной, и сжимает так, что убить серафима Уокер сейчас легче лёгкого: просто сдвигать локти до предела, пока её рёбра не начнут хрустеть и не разорвут сердце – лишь орган из мышечной ткани в её конкретном случае. – Да, - адмирон рассеяно скользит по лицу любовницы разгорячёнными губами, - у нас бы ничего не получилось. *** Утро выдалось невыносимым. Потому что она до сих пор дрыхла без задних ног, а он уже хотел её до самых порочных картинок перед глазами, от которых в голове больше не оставалось места. «Это форменный пиздец, Уокер! Просыпайся и сделай со мной что-нибудь настолько грязноеблядскоепрекрасное, чтобы как-то компенсировать ночь, которую мы с тобой на хуев сон потратили. А не протрахали, стирая казённое бельё в пыль. Хватит терять время, когда тут человеку плохо! Ёбанная, голая Мадонна, открывай глаза… открывай рот… раздвигай ноги… твоё тело – храм, и кто ты такая, чтобы не пускать туда страждущего?!..», - Люцифер сдвинулся, прижимаясь как можно ближе к девушке, что спала себе на боку и знать не знала, какие волнения происходят в их рядах. Конечно же они выбрались из двухэтажных застенок злобной ведьмы без приключений. Непризнанная соскользнула по кромке окна, опираясь на козырёк, и угодила точно ему в руки, заставляя очередной конец недели стать по-настоящему классным. А потом, пока плыли в гондоле, отчаливая из островной части столицы, слиплись губами под усмешку рулевого, не способного рассмотреть в темноте ни цвет их крыльев, ни выражения лиц. – Мне кажется, мы слишком много трахаемся... - полулёжа на красном сидении, она тлела от его руки в вырезе платья, что насиловала грудь с неспешностью собственника. – Крестись, когда кажется. – ...так много, что я уже готова составлять заявление на академический отпуск в Школе. – Просто напиши «Я не могу учиться, он меня заебал» и приложи свои трусы. – Демон обвёл её торчащий сосок по окружности и сжал кончиками пальцев. За бортом шумела вода, в ушах шумела кровь, подмышкой шумела его персональная мёртвая малолетка: одним словом, эта ночь уже шла со знаком плюс. – Какие трусы, Люцифер? На мне нет трусов. Они все порваны. Я хожу без трусов, дышу без трусов, живу без трусов! Да мои гениталии за всё голозадое детство столько не проветривались, сколько за эти два месяца! Пока она что-то лепетала, он счёл это отличным поводом приподнять подол и проверить статус уокерских рейтуз. Нижнего белья не оказалось, на что недвусмысленно намекнул сверкнувший в лунном свете лобок. – Готовилась ко встрече, сиротка без приданного? – Чуть не разразился смехом, хотя смешного было до головокружения мало – его член рисковал проткнуть его в районе пупка. – Десять юбок! – Шикнула она. – Было очень жарко, знаешь ли! – Всего два месяца? – Мужчина вернулся к диалогу. – Обсудим изменения в расписании нашего секса через двести тысяч лет. – Достойный срок, чтобы надоесть друг другу и найти адюльтер на стороне. – Всё, что ты сможешь найти на стороне, уместится в урну для праха. – Ладонь сдавила грудь до сладостной боли. – Ты их заранее убивать будешь? – Она не осталась в долгу и провела ногтями по мужской ширинке, заставляя задышать учащённее. – Это называется профилактика, Непризнанная. – Перехватил её пальцы и добавил, - а не перестанешь так делать, этот бородатый Харон станет свидетелем твоего захватывающего грехопадения. – Двести тысяч лет... ужасно долго. И, однажды, тебе станет скучно. – Его тело было раскалённым и чудовищно приятно контрастировало с прохладой декабрьской полночи. – Это не скука, это спокойствие. Но я понимаю, что долбанутая баба, которая начала общение со слов «Я хочу быть отчисленной», с такими терминами не знакома. – Значит любовник всё-таки появится у меня... – Знаешь, в Чертоге отличные подвалы. Большие, тёмные, страшные... Именно там Сатана хранит свои овощи, но всё может измениться. – Люцифер оказывается сверху и нависает над ней. – Ты ревнуешь меня? – Нет. – Грудь сжата в тиски, и Виктория смотрит в ответ почти жалобно. – Ревнуешь! – Но всё равно не останавливается. – Ни на грамм. – Ревнуешьревнуешьревнуешь! И к этому эльфу столичному тоже приревновал! – Я не ревную, Уокер. Просто убью тебя, если посмеешь взглянуть в чужую сторону. – Я тебя — тоже! А потом, внезапно, звёздное небо мигом уступает пальму интересности непризнанным дёснам… Потому что оба знают, что на самом деле только что прозвучало. Спроси кто Люцифера, как так вышло, что ещё минуту назад он раздумывал, будить девицу или нет, а сейчас уже ласкает её ладонью промеж согнутых ног, он бы списал всё на низко летящие облака, тяжёлый год и отсутствие одежды на них обоих. Демон сам стащил платье со школьницы, когда принёс в гостиницу спящее тело, ушатанное дорогой. И даже позволил по-королевски продолжить свой трип в мир сновидений, засыпая рядом. Но сейчас, когда занавески стал пробирать белый свет, льющий из окон, ждать казалось чем-то непростительным. Водил пальцами по тонким, чуть выпирающим рёбрам, выглядывающим из-под одеяла и решил, что откинуть его будет офигенной идеей. «Довела и заслужила». Вики сонно замурчала, стоило морозному воздуху лизнуть ей пятки и двинулась навстречу чему-то несомненно горячему за своей спиной, тут же широко распахивая глазищи. – Доброе утро, Непризнанная, - прикусил её такую живую, такую синюю в лучах рассвета жилку на шее, вырывая крик. И тут же вставил в нежную, влажную, плохо соображающую девушку, истомлённую его рукой. – Ты… что…м-м, Люцифер… - она непроизвольно прогнулась навстречу, раскрываясь и позволяя оказаться глубже. – Последнее слово – верное, - мужская ладонь вновь легла на клитор, проникая спереди между плотно сжатых бёдер. – Слишком долго спишь. Кто-то должен был воспользоваться твоим положением. – Шепнул в самый край уха, улавливая безумные удары сердца. Своего… её… он не смог бы ответить. – Я… господииисусе… пожалуйста… - Вики так и не закончила мысль, потому что её тело, как и голову, распирало от полноты ощущений. До предела. До мурашек. До заблестевших от смазки ягодиц. Всё, что она знала: они – это двое сумасшедших. Самые поверхностные, самые неглубокие, самые прекрасные главные герои, заслуживающие чего-то большего, чем спрятанный от любопытных глаз отель, где вдруг начинает твориться волшебство, утирающее нос любой бессмертной магии. В декабре в Нью-Джерси уже совсем сыро. И Уокер вдруг представила, что на работу ей пришлось бы ездить в высоких ботинках, чтобы, выходя из машины – той самой, что полегла на магистрали, - не запачкать брюки, в которых она спешила бы в офис на каком-нибудь двадцать третьем этаже. На работу, что не предусматривает ни одной, парящей по небу колесницы. На работу, где не будут выдавать на долю каждого свежепринятого архитектора по паре завалящих крыльев. На работу, случись которая, не гореть её заднице от шлепков пресса одного-разъединственного сына Сатаны. И перестала дышать. «Не хочу. Больше не хочу. Не желаю!», - безмолвный вопль потонул в его губах. – Непризнанная, - Люций едва может оторваться от её глотки, запрокидывая девичью голову в свою сторону. И между ними влага. И нега. И две тысячи лет какой-то полной хуйни. Её язык скользит по его скулам, подбородку и щетине. Уокерский зверинец в действии: каждый их раз, каждый их секс, каждую сверхненормированную ёблю, ради которой стоит проделывать блядскую тьму усилий на зло любым препятствиям. Слюни, пот и серебро её глаз, где он согласен расплавиться заживо. – Скажи мне. Блондинка не понимает: – Что? – Скажи мне «Всё». – Он не просит, властно требует. И нет больше никаких причин придумывать витиеватое кружево фраз, способное разить с неменьшей точностью. – Я тебя, - шепчет до крика, – всё, Люцифер! – Выгибается, полностью оказываясь в его объятьях, на его члене, привариваясь к его сияющей коже. – Я в тебя – вдоль и поперёк. Я тебя – до самого конца. – Почти рыдает. Почти молится. Почти повелевает. – И нет больше никого. И, наверное, никогда и не было. – Его зубы впиваются в её плечо, вырывая стон. – И всегда был лишь ты. Потому что я в тебя угодила. Вляпалась! Втюрилась! Влюбилась! Так беспощадно… иди ты к чёрту, я люблю тебя! «Я не ранен. Даже не убит. Я к херам уничтожен. Упокой меня с миром. Присыпь могилку своими розовыми маечками. Станцуй на ней своими трахнутыми ногами. Только, блять, не переставай меня… вот это всё! Самая долбанутая тварь… самое прекрасное в мире создание… блаблабля… япростонемогу… янемогубезтебя… ябезтебя… ятебя…». – Пойду, Уокер, - вбивается в неё – тугую, мокрую, распахнувшую рот, вскрывающий вены смертельными фразами, - и знает наверняка, скажет ещё слово – и Аду точно не избежать зелёного снега, оседающего буквами её имени. – Не сомневайся. Там – мой дом. – Лишь ускоряет движения, превращая простынь под ними в один туго стянутый морской узел. – Ты – финиш. Финал. Ты – ебаная черта, за которой больше ничего и никого нет. Кромешный мрак. Судилище, пытки, смертельная доза. Мечта, хуева клубничная поляна, сама суть ублюдского мироздания! – Умирает в ней, кончает, но продолжает долбить с решимостью помешанного. – В Капитуле ты произнесла: «Иногда может быть слишком поздно». И я всё понял, Уокер. Ты не та дура, что будет довольствоваться сраной частью. Не та, кого устроит «Хоть он и не сказал мне, но я знаю, что он меня тоже…», - вмазывается пальцами в её промежность и буквально истязает, заставляя содрогаться от оргазма. – Не та, что будет ждать за прялкой с лучиной из дальнего плавания. Не та… Совсем не та… Ты – Вики. Вики, мать её, Уокер! И я всё могу без тебя, но без тебя я не могу. – Топит тонкое тело в себе, пытаясь запихнуть его куда-то в собственную грудь, накрывает её губы ладонью, засовывает в непризнанный рот сочащиеся её смазкой пальцы и не останавливается, вновь свергая в экстаз. – Это ты со мной сделала, Непризнанная. Ты и расхлёбывай. Виктория ощущает себя левиафаном, выброшенным на сушу: ни вдохнуть, ни выдохнуть, лишь судорожно распахивать челюсти, чувствуя, как его ладонь заменяет язык, проникающий до самой глотки. Оставляя без капли кислорода. Без шанса на спасение. Без единого целого моста, по которому можно было бы убежать. «В какой момент мы повернули на дорогу, с которой нет возврата? Когда всё зашло настолько далеко, что всё, что я могу, это возводить тебе соборы, демон, пока ты клеймишь меня своими сияющими татухами? Где случилась та точка невозврата, после которой за спиной не видно горизонта?», - сгорает, падает в глубину алых радужек и с каким-то злорадством шепчет в его терзающие губы: – Не сказал. – Даже думает, а не плюнуть ли прямо в лицо, когда он тут почти в агонии, в болезни, в здравии, и «Да святится Имя Твоё, Люцифер». – Так и не сказал, неудачник! Не успевает закончить, потому что на шее петлёй возникают мужские пальцы: – Повторишь ещё раз, и я её откручу. – Слабак! Ничтожество! Вечный папенькин, не дееспособный сынулька! – Вики ощущает, как ладонь сжимается, но всё, что она хочет, это хохотать до абсурдности, и пусть он хоть десять раз скрутит её в бараний рог. Их конченный бой. В их бесконечной истории. Где победит проигравший. Однако, вместо сражения, хватка демона вдруг ослабевает, а сам он выходит из девушки и переворачивает ту на спину. Чтобы смотреть так долго, пока ей не начинает казаться, что она – и есть те самые Небеса Обетованные. – Люций… – Я не готов тебя потерять. – Он не слушал. Лишь сдул с её лица налипшие локоны, всё также глядя сверху вниз с пугающей серьёзностью, пока не случилось то, от чего никто из них уже не воскреснет, - и я тебя не потеряю, Виктория. Где-то в воздух поднялись все ядерные боеголовки. Моря обратились в кипяток. А кишащие ими чудища сварились в питательном бульоне. Но только не в пожарной части номер четырнадцать штата Огайо и гостинице «Кошачья доля» в Цитадели. В первой – ничего не загорелось и не взорвалось. А во второй – голова одного демона славно устроилась на груди Уокер, что с трудом собирала реальность в цельное полотно, зарываясь в тёмную шевелюру пальцами. Всем бы так! *** Если говорить откровенно, чего Ребекка не делала даже наедине с собой, между ней и Винчесто крутилось так много всего, что на рассвете она была рада сбежать куда подальше – к чёрту на куличики. Фигурой речи тут и не пахло, потому что пахло золой и какой-то вонючей снедью, с самого утра продаваемой на площади Чертога. Именно в замок женщина и направлялась, укрывшись плотной мантией с капюшоном и пряча под ней не только лицо, но и крылья. Адмирон был тем, в ком серафим рисковала захлебнуться и не выгрести. Никакой уверенности в самоконтроле, никакого постоянства в собственных решениях, сплошные праздник и конфетти. Яркий, сверкающий как драгоценность, густоволосый мальчик из студенческой жизни – как затянувшаяся пьянка. Сначала всегда круто, но на утро неминуемо наступает похмелье, приносят счёт за сломанный писуар, а вылизанный гелем ди-джей намерен засудить тебя за фиолетово-голубой засос в районе лодыжки. Ещё бы, за всё надо платить. А как это делать, если счёт пуст, а кредитку она давно разрезала на кровавые махры?.. Не в этом году. Не в этом десятилетии. Возможно, не в этом веке. Она отказывается решать вопросы, которые не ведут её к цели, когда есть дела поважнее. Например, сбежавшая дочь. Или наследник, устроивший трезвый дебош и поставивший её в положение человека, вынужденного оправдываться и прикрывать задницы глупой парочке перед соратниками по цеху. Хорошо, что Вики осваивает трансляцию. Плохо, что именно этот шут гороховый заставляет её постигать азы, имея колоссальное влияние мужчины, которому она слепо вручила тело и душу: «Ад – ужасен. Смраден, грязен, мрачен. В нём даже не пытаются создать видимость уюта, пиратка. Здесь всегда пахнет кровью и потом. Здесь даже камни зданий никогда не будут к тебе дружелюбными», - и, словно в подтверждение слов, за Уокер-старшей громко захлопнулась калитка, едва не прижав хвост подола. – Проводи меня к Сатане. Он ждёт. – Она повелительно кинула безобразному служке, не ожидая ответа и верно полагая, что язык у того отрезан, чтобы не трепал лишнего. Пока шла через анфилады галерей и коридоров, собиралась с мыслями. В Империи было всего два существа, вызывающих у серафима неконтролируемую ненависть. Шепфа, в существование которого она не верила. И Король Преисподнии, одним своим фактом существования заставлявший её сомневаться в отсутствии Бога. Ведь если есть Дьявол, должен быть и Всевышний. Письмо, прибывшее из Чертога, по началу привело женщину к вспышке ярости. Там не было ни намёка о давнем должке, ни полслова о той безобразной ночи в этом замке, ни единой запятой, пятнающей её репутацию, поэтому Ребекка сразу поняла – он её шантажирует. А значит у неё есть лишь один шанс из ста, что амулеты защитят от прочтения памяти, и она сможет разыграть свою партию как по нотам, собираясь разом избавиться от двух исчадий Ада в жизни своей маленькой семьи. – Как приятно видеть вас в добром здравии, - Сатана выглядел до нелепости просто. Идеальный костюм и лёгкая растрёпанность в облике. Словно провёл ночь на шумной вечеринке и только заявился домой, увлечённо изучая прессу за круглым столом. В её сторону он даже не взглянул, оценивая «доброе здравие» исключительно по стуку каблуков и шороху платья. С неприятной усмешкой Ребекка зафиксировала всю элегантность демонической иронии – принимал он её в малом тронном зале. Восемь лет назад в этом же зале им довелось не только поговорить. Она высунула руку из-под мантии и бросила к ногам два меча: – Наследничек забыл в спешке. – Полагаю, вашу дочь Люцифер не забыл. – Мужчина, наконец, оторвал глаза от газеты и рассмотрел её, как под прицелом. Махнул одному из слуг, сервирующих завтрак, и жалкое создание подхватило мантию, оставляя Уокер в ослепительном по меркам любого измерения наряде. – Манерам вы его не обучили. – Она знала, куда шла. И знала, как одеваться. И если её женское обаяние, подчёркнутое лоском, блеском и правильностью фасона, способно отвлечь собеседника хоть на мгновение, значит эту карту следует разыграть. – Дети – наша общая боль, серафим. – Он махнул головой в сторону символичного трона в этом покое и хлопнул в ладоши, выпроваживая персонал. – Не стесняйтесь, присаживайтесь. Помнится, он вам шёл. Блондинка сцепила зубы: ещё один укол… да что там, целый шлепок в её адрес. Она не забыла, чем они занимались на этом деревянном уродце, у подножия которого осталось не меньше сотни её золотых перьев и таких же золотых волос. Но никакого другого стула в зале просто не наблюдалось. Лишь кресло, где сидел сам хозяин, и трон, украшенный изысканной резьбой: «Браво, подготовился, не поленился, чёртов драматург!». – Других наследников у нас не завалялось. – Она села, куда было предложено. И Сатана счёл это невероятно забавным, послав улыбку, от которой молоко могло скиснуть прямо в коровьих тушах. – Всегда себя этим утешаю. – Он вновь опустил глаза в прессу. – Раз вы получили моё письмо, значит понимаете, что я прошу не так уж и много – справьтесь с дочерью, образумьте красавицу. Пусть вырастет в милейшего ангелочка, счастливо выйдет замуж, благословлённая Небесами, и нарожает какому-нибудь престолу десяток сыновей. – Я и забыла, что в Аду функция женщины нивелирована до вагины, - воздух разрезало сталью. – Так почаще залетайте в гости, серафим Уокер, и я вам напомню, - он снова улыбнулся. На его лице – красивом, породистом и совершенно жутком, - простые человеческие эмоции смотрелись восковой, посмертной маской. – Вопрос уже решён. – Теперь Милорд действительно заинтересовался. – Не позднее середины недели этой вспышке чувств придёт конец. Мяч на вашей стороне. – И что же вы сделали? – Мужчина показательно отодвинул от себя всю стопку журналов и газет. – Определённо не замуж выдала. – Прекрасно понимала сейчас: ей надо рассказать ложь, столь грамотно смешанную с правдой в нужных пропорциях, чтобы это вызвало доверие. – Если ваша дочь в вас, то замужество её не украсит. Такие женщины должны приравниваться к общественно-национальному достоянию, - унижение, сказанное в форме комплимента, стало лишь бóльшим унижением. – Я хочу Клятву Крови, Сатана. – Глухо прочеканила дама, приподняв подбородок. – А я хочу равные права в Конклаве, Ребекка. – В его устах имя прозвучало пощёчиной. – Но не всё происходит так, как мы хотим. – Мы заключили соглашение. Каждая из сторон получила желаемое. Теперь я жду гарантий, что подробности договора нигде и никогда не аукнутся. Мужчина притворно вздохнул: – Вы, смертные, слишком часто забываете, что сделки с дьяволом всегда заканчиваются паршиво. – Он встал и обошёл трон, рассматривая её без малейшего намёка на мужской интерес. – Вам к лицу эта мишура. – Будто подбив резюме, вновь опустился в кресло. – Для начала расскажите, что вы сделали, чтобы вернуть дочь в лоно пресвятой церкви и отвадить от дьявольских сынов. И если история покажется мне хотя бы на одну тысячную такой же откровенной, как вырез вашего платья, я обещаю обдумать предложение. *** Здраво рассудив, что, раз у Люцифера есть сумка в номере, то должна быть и сменка, Уокер с видом грабителя принялась разорять образчик высокой моды, выполненный из столь качественной кожи, что её уже можно было выставлять в парижской палате мер и весов. Облачаться в бальный наряд, бессмысленно красивый и страшно неудобный, девушка не собиралась. И если у него сыщется хоть одна запасная рубашка, она сможет соорудить себе новое платье, плащ, пальто, а то и целую шубу в пол. В конце концов не зря же Люций всё время ржёт над ней и её босоногостью фразочками в духе «Выбирая между встречей с Вендиго и встречей с одетой Непризнанной, я поставлю на первого». Надо соответствовать уровню привокзальной нищенки. Одежда и правда обнаружилась, но в самой глубине багажа первокурсница нащупала какой-то смятый листок с красивым, размашистым почерком и не смогла отказать себе в праве всех дочерей Евы – ткнуться туда любопытным носом. И чем больше читала, тем больше становились её глаза… «Сегодня на площади отрезали язык, Непризнанная. Крайне увлекательное зрелище. Вроде ваших новостей CNN из горячих точек, только без цензуры. Однажды приглашу тебя на свиданку на казнь. Вот такой я – романтичный мужик. Будем есть всякое дерьмо с уличных прилавков и запивать всё «Элем Падших». Это такой коктейль на основе Глифта, так что тебе точно понравится, алкоголичка. Потом протащу тебя по самым непристойным кабакам – «Экстаз святой Терезы», «Кварта преткновения», «Мятежный сосок». И если полезешь в последнем плясать на стойку бара, даже не стану останавливать. Скорее всего придётся убить парочку перепивших бесов, которые будут глазеть на твои сочные булки, но кто я такой, чтобы не давать хореографическому таланту раскрыться?!..». Виктория нервно оглянулась на ванную комнату – вода в душе, который она приняла, уступая место Люцию, ещё шумела. «Помнишь тот грязный отель, в котором ты копалась под кроватью? Я тогда чуть не сдох. Буквальным образом скончался и обкончался, пока твоя жопа сияла между матрасом и полом. Не соображал, ни что происходит, ни где мы, ни какое на дворе тысячелетие. Думал лишь о том, что почти чувствую, как ты, блять, охуенно пахнешь смертной ёблей, и представлял, что с тобой можно сделать прямо тут, прямо сейчас. Знал бы в тот день, к чему мы дойдём и как это будет восхитительно… не терял бы времени. Столько просратых часов, Непризнанная. Столько пустых минут. Ты ведь в августе сдохла… И мы могли бы… чёрт… Я мог бы… ещё с той стычки во дворе… Не отталкивать руку, а засосать твой поганый рот. Вот бы ты охуела, да? Вот бы все охуели… Хорошо, что ты никогда этого не прочтёшь». У девчонки дрожали ладони, но в груди лихорадило ещё большее, не оставляя деликатности, требующей откинуть свиток, как прокажённый, ни единого шанса. «Осенью отец прислал мне подарочек с намёком – было за что. Очередную фамильную хрень с проклятьем. Это из-за него у меня были опалены крылья, которыми я едва мог двигать. Ты заметила, я помню. И знаешь что? Я даже не думал о травме, пока был с тобой. Как будто там, где ты, я больше ничего не замечу – словно на тебе, как ляпнул всё тот же наблюдательный папаша, сошёлся клином свет. Там, где есть ты, я буду регенерировать в миллион раз быстрее, иначе мне за тобой не поспеть, даже не поравняться с тобой на той скорости, на которой ты летишь жить жизнь, идиотка. Я не знаю, что ещё написать. Ты должна была валяться на полу и целовать мою обувь. Это было бы так привычно и правильно. И что по итогу? У твоих ног… между твоих ног, счастливо пуская сопли, лежу я и зализываю твои голые пятки… Появись прямо здесь, сию минуту, чтобы я мог ненавидеть свои пальцы на твоей горячей коже. Ты же умеешь, Уокер. Пробить путь своим тупым, лихим лбом. Умеешь шастать сквозь любые стены, снося их ко всем ебливым бесам. По Школе. По всему миру. Внутри меня». У Вики случилось то, что в бульварной беллетристике принято описывать как «комок в горле встал». Она вдруг поняла, что если издаст хоть звук, то несомненно разрыдается. Потому что её невероятный царевич вдруг приобрёл совершенно человеческое и совершенно прекрасное лицо двадцатишестилетнего демона, что нуждается в поддержке. И это должна быть её поддержка. «На свете не так много вещей, которые мне нужны. Мне нужен мой дом. Мне нужен мой статус. Мне нужны люди, которые верят в меня. И мой отец… это так дико, но он тоже мне нужен. А теперь мне нужна ты, и как раз это – полная чушь. И рушит всю стройность того, что я не привык ставить под сомнение. Теперь хотя бы понятно, почему вы, люди, живёте так быстротечно. Если на Земле это постоянно чувствуют, то с такими уебанскими, как причёска Диньдония, симптомами и впрямь долго не протянуть. Я никогда не боялся огня. Никто, рождённый в Нижнем мире, его не боится. Но ты хуже опаляющего проклятья. Ужасное, мерзкое, блядское обнажение. Такое гнусно даже писать… даже думать… не то что произносить. Ты – всего лишь человек. Ты – всего лишь обычная девка. Ты – всего лишь Всё». Ей было и стыдно, и хорошо. Такое простое, земное, растекающееся темнотой чужих, подсмотренных мыслей по венам «хорошо», что она махнула рукой на «стыдно» и продолжила проглатывать слово за словом. «На хуя ты мне снишься? Как будто наяву мало. Чего тебе? Что ты лезешь ко мне? Уже везде. Абсолютно везде. Всюду ёбанная ты, Уокер. Как под гипнозом. Как таблетка от опухоли эгоизма. Раньше было так понятно, так ровно, так обыденно. Я бы просто отлёживался и сращивал свои дьявольские кости за чтением. Ровно так, как делал это сотни раз. А теперь закапываюсь в себе, чтобы что-то для нас придумать. Закапываюсь в тебе, чтобы не сойти с ума в ожидании встречи. Зарываюсь с головой в мыслях о том, что больше нет тебя и меня, а есть только мы, и у нас такая херова туча сложностей, преград и Великих Китайских Стен на пути друг к другу, что это уже звучит как самый дерьмовый сценарий к самой тупой мелодраме. Звучит, как вызов. Как о тебе не думать, если ты везде?». В голове ни одной здравой мысли, сплошное месиво из «Он – только мой!» и желания облизать чьи-то сверкающие ботинки. «Ты – как фильмы Девида Линча, Люцифер. Когда, казалось бы, уже посмотрела финал и знаешь развязку, но тут открывается новый уровень, второй слой, которых, по факту, добрые сотни. И тебе не избавиться от твоего непризнанного исследователя. Я от тебя – нихрена!». «Привет, Непризнанная. Я тебя не люблю. Не люблю. Не люблю. Не люблю. Нелюблюнелюблюнелюблюнелюблюнелюблюне…люблю», - последний, шестой абзац на листке. И у Вики не остаётся слов – это самое красивое признание в любви, которое она получала. – В следующий раз, - из-за плеча появляется татуированная рука и выдёргивает свиток из пальцев, заставляя залиться позорной краской, - когда ты будешь трахаться с мужиком, который решит поиграть с тобой в три вопроса и спросит о твоём самом дерьмовом поступке, смени пластинку с покойной мрази-мамочки на мразь, которая лезет в чужие вещи. – Простипожалуйстапрости! – Она оборачивается и сталкивается с абсолютным холодом. Минус триста по Фаренгейту. Возможны осадки в виде сломанных шей. – Я не хотела. – Хотела. – Люций и не смотрит в её сторону, превращая бумагу в пылающий комок, пепельными останками оседающий на пол. – Дьявол! – Школьница рычит, а потом вдруг тухло добавляет, - да, хотела. – Дёргается, чтобы прижаться к нему, прибиться в повиновении и затопить все демонические скалы своими водами, согласными на что угодно, лишь бы не отталкивал. – Но это не отменяет того, что я не права. И прошу за это прощения… Да стой же ты! – Руки. Убрала. – Взгляд, которым он её удостаивает, мог бы подрабатывать гильотиной. – Мне не нужна твоя жалость. – Но я!.. – Виктория опешила от осознания. – Чувства не делают тебя слабым. – Ага. – Мужчина сел на подоконник, перекидывая ногу в открытую створку, за которой занимался рассвет. – А огонь не оставляет ожогов. А меч не наносит ран. Какие ещё постулаты вылетят изо рта королевы непризнанных отбросов? – Все твои «истеричка», «дура» и «идиотка» меня не обижают. И говорят о тебе куда больше, чем просто оскорбления из уст богатого красавчика. – Девушка рухнула на кровать, понимая, что бегать за ним с обнимашками, проявляя неожиданную мудрость, в свои двадцать один она не готова, умище пока не отрос. – Знаешь, как мальчик в школе, который сильнее всего дёргал за косичку… – …оторвал косичку. – На самом деле он чертовски поражён. Ему следовало сломать ей обе руки и разбить этот мерзкий, тонкий, вездесущий нос. Но у него даже злости не осталось. Не к ней. Не для неё. «Ты вся, блять, во мне проросла. Застолбила… вусмерть захватила каждый клочок меня, расставляя свои флагштоки и подчёркивая право владения». – Я всё понял, Уокер. – Закурил, глядя на просыпающийся Местре. – С тобой я становлюсь хуже. – Звучит, как начало монолога, в конце которого ты разобьёшь мне сердце. – Вики дёрнулась от тона и нервно втянула носом воздух: в номере запахло табаком. – Я становлюсь хуже, как демон, который должен сеять плохое и олицетворять это плохое собственным примером. Слишком херовое я теперь зло, которому надо что-то большее. – Люций, наконец, повернул к ней голову и стал разглядывать чуть прищуренным взглядом. – Думаю о том, чего я хочу, о том, чего я достоин, и даже о том, как мне всё это получить. И это отвратительно. Потому что не волновало меня десятки столетий, пока не появилась ты. – Не смей! – Ещё как посмею, мне твоё разрешение не нужно, женщина. – Выбросил курево и в два шага оказался рядом, уронив себя в кресло напротив, - я стал слабее, потому что теперь любой, жаждущий мне насолить, может угрожать тобой. Уверен, однажды из-за этого начнут гибнуть люди. И знаешь что? – Он посмотрел на неё с какой-то спокойной, обречённой улыбкой. – Что? – Ты этого стоишь. – Уокер смутилась. Нелепо и от того очаровательно заалела и не смогла не отвести взор. – Стоишь всех этих излишне активных телодвижений, стоишь того, чтобы вылезать из своего уютного, ленивого мирка Всего-Лишь-Наследника, стоишь всех пиздостраданий. И если будет нужно ещё раз выбирать между сытым, привычным образом жизни и губительным ураганом в лице одной Непризнанной, я выберу тебя. – Он был готов делать ставку, что от этого признания в Аду разверзлась парочка бонусных Бездн. Слишком много катастроф для Нижнего мира. А ведь понедельник только начался. – Я всегда выберу тебя. – Засчитываю это вместо слов, которые ты не можешь произнести и написать на бумаге, Люцифер. – Да. – Да. – Да. – Диалог теряет разумность, потому что между ними меньше метра, наполненных такой ебанутой значимостью, что он никак не поймёт, от чего в гостинице под этой тяжестью до сих пор не проломился паркет. – Поцелуй меня, овца. И Виктория сегодня – сама исполнительность. Ведь только что сидела на кровати, а теперь уже – на его коленях, проводит свои изыскания в опасной темноте и на большой глубине, куда только может дотянуться языком в мужском рту. *** Мими вылетела на занятия из комнаты, проклиная на чём свет предательски не зазвонивший будильник, и тут же врезалась в Уокер. – Ты жива! – Она вцепилась в шею, заставив соседку по спальне чувствовать себя фронтовиком, воротившимся с поля битвы. – А вот мне хана. Если опоздаю на Боевые Искусства у демонов, пиши-пропало! – Привет. Жива. Поняла. Тогда увидимся у Фенцио, да? – Пытаясь вставить хоть слово, Вики зачастила на выдохе. – Мне с т о л ь к о всего надо рассказать! – Брюнетка уже было бросилась в коридор, но в последний момент развернулась и бегло чмокнула подругу в щёку. – Я так рада видеть тебя, Непризнанная! Даже в рубашке с чужого плеча и с губёхами, в которые не иначе как осы жалили. – Рассмеялась и тут же рванула дальше, на ходу кидая, - до встречи! С губами и правда надо было что-то делать, поняла Вики, оказываясь в девичьей обители и внимательно рассматривая себя в зеркало. – Потому что пока они выглядят так, словно все выходные я отсасывала яд кобры из глубоких ран. – Хихикнула, соображая: не яд, не кобры, не весь уикенд и, в целом, обошлось без ран, если не считать их успешные попытки вывернуть друг друга наизнанку отборным филологическим изнасилованием. Как вдруг заметила свёрток на постели. Ей ещё ни разу не приходила почта. Ни единого послания, не считая записок Мими. Тем паче, никакой посылки. Покрутив шуршащий пергаментом пакет и заметив убористую «Р», принадлежащую матери, Виктория возвела глаза к потолку, но упаковку сорвала быстро, раздираемая затаённым интересом. Внутри обнаружилась лишь дорого украшенная шкатулка, замóк которой поддался обманчиво просто. А в следующую секунду её не стало: Вики Уокер 1999-го года рождения от Рождества Христова сгинула, взяв и окончив своё существование.