Завет

***

      «Сопротивление бесполезно, - поняла Малена, собирая жалкие остатки платья, что, ещё недавно, как влитое сидело на ней, а теперь повисло клочьями на тонких руках. – Не убежать мне от безумца…». Мужчина в чёрных доспехах и таком же чёрном, как его прошлое, шлеме, сверлил взглядом качавшиеся полусферы её грудей, выставив вперёд меч и полагая, что это – не единственная негнущаяся вещь в комнате.       – Тёмный колдун Гектор, тело моё ты можешь взять, как брал уже не раз обманом, но душа моя тебе не достанется. И ребёнок… - она перешла на высокие ноты, волнующе откинув рыжую копну волос, - …наследник мой в безопасности!       – Я, - глухо прорычали из-под стали, скидывая обузу с головы, - не Гектор, я – Родрик! – Перед ведьмой и правда стоял тот, кого, когда-то, она любила больше всех песчинок на дне морском, больше всех кувшинок на глади озёрной, больше всех тычинок в череде пестиков.       – Но как?! – Нежные ладони взлетели к разгорячённому лицу всё такой же прекрасной, как он её помнил, женщины. Лохмотья наряда неминуемо упали к ногам. – Я думала, погиб ты! Сгинул вместе с Вильгельмом Рукоблудом, оставив меня совсем одну в этом опасном мире!       – Я выжил, - в голосе сира Родрика сквозили годы странствий, лишений и страшных пыток в тёмных, обтянутых красным бархатом и увешанных кожаными плетьми подвалах леди Алексы. – Где сын мой, владычица моих чресел? – Своими сильно возмужавшими, мускулистыми руками, обветренными всеми зюйд-вестами, серафим прижал Малену к стене, заставляя чувствовать чувства.       – Ангел мой, - в её тоне просквозила сиюминутная дрожь. Она плавилась под его пальцами, как свечной огарок, брошенный в демонический огонь. – Минуло столько лет! Я замужем теперь за Тристаном! И он – отец ребёнку нашему, да супруг мне верный!       – Как ты могла?! С моим врагом заклятым?! И ложе поделить?! – Херувим едва сдерживал ярость, прорывавшуюся из самых потаённых уголков души, и совсем не сдерживал желания, что уже прорвало его тугие панталоны из бычьего покрова и теперь упиралось в обнажённое бедро огневолосой красотки. – Его ты любишь?!       – Ему жена я, - сладко простонала дама выпуклостями губ и прильнула иными выпуклостями, - но его я не люблю. И никогда, конечно, не любила! Сойдя с ума от слов услышанных, ангел впился в рот своей прекрасной леди таким отчаянным поцелуем, что у той помутился разум, и, без чувств, она упала ему точно в объятья.       – Цветочек мой! Соловушка! Свет душеньки моей! – Родрик встряхнул колдунью, - очнись, слышишь!       – Очнись! – Донни гаркнул, что есть сил, которыми уже не мог похвастать. – Вики, очнись немедленно! – Гулко, глубоко, словно из-под толщи воды слова доносились до затуманенного сознания первокурсницы. – Уокер, Шепфа тебя побери! Приди в себя! – Он явно пытался докричаться уже не первый раз. Виктория застонала, вырываемая из пьянящего, тягучего, как её собственная кровь, забытья:       – Ч-что? – Отяжелевшие веки не желали подниматься. Разум пребывал в не самом прекрасном, но интригующем продолжении «Серафима моего сердца». Однако зычный окрик ангела разогнал из воображения девушки любые образы – и сира Родрика, и любовь всей его жизни, и изящество кожаных рейтуз.       – Ты его чувствуешь? – Тембр студента был непривычно тихим. «Замученным до смерти…», - с жутким смирением присовокупило сознание.       – Кого? – Не про Тристана же он, право слово. И не про второе дитя, которого колдунья Малена уже носила под сердцем, хоть и не знала об этом. Как и не ведала, кто именно – отец ребёнка.       – Люцифера. – Закряхтел парень. – Он тут. Мы с Моникой давно очнулись. Слышали. «Он тут?.. – И опять этот сомневающийся тон. – Конечно тут! Даже напрягаться не надо, чтобы ощутить и Печать Крови, и его энергию, и то, что он рядом. За стенкой, но вполне живой».       – Да, чувствую! – В пылу радости Вики дёрнулась и тут же взвизгнула. Боль под лопатками волнами расползалась по телу. Невыносимая настолько, что хочется кошкой бежать как можно дальше, малодушно надеясь, что причина мук исчезнет.       – Слушай, непризнанная. – Судя по голосу, Моника кончалась. От неё не осталось практически ничего: хуже любых ран, хлеще ночного кошмара. – Ты же чёртов транслятор! Мы тут с Донни всё обсудили, пока ты безмятежно валялась на капище в отключке. Транслируй ему наши энергии! Мы бессильны сами по себе, но в нас всё ещё есть магия. – Она закашлялась. Послышались звуки плевков. Такие, обычно, издают старики в хосписах, когда до финала остаётся так мало времени, что медсёстры уже не рискуют отлучаться в уборную. – Кровь… Дьявол! Транслируй, пока не стало слишком поздно, слышишь?!       – Моника права. Адский сынок очень силён. И если он жив и ещё не прорубает себе мечом вход, значит его просто обездвижили количеством того быдла, которое притащил этот чокнутый мудила! Ты не видела, сколько народу нас крутило, а мы ещё были в сознании! – На фоне демоницы присвистывание сокурсника казалось эталоном бодрости. – Забери у нас энергию и транслируй. Давай! Не мешкай! Мы умираем, Уокер! Мы – все!       – Я понятия не имею, как мне это сделать, - Виктория не врала. Но по пальцам рук и ног, что теперь даже не желали слушаться, понимала – от первого до последнего слова Донни прав. Кровопотеря велика, вся троица балансирует на грани. С одной стороны пусть призрачный, но шанс, с другой – темнота, в которой нет ничего. О которой даже на проповедях не рассказывают. – Но я попробую.       – Не медли! – Моника судорожно взвыла. – Иначе это всё вот-вот закончится. Я – точно… Виктория попыталась представить тот огонь, которым так ловко управляла демоница, и буквально услышала голос Люцифера «Какого он цвета?». Жёлтый, наверное, как и полагается огню. Какого ещё цвета могут быть языки пламени? Но в носу вдруг проклюнулись запахи тропического леса – влажного, живого, хищного. Где-то там, между изогнутых стволов, тенистой башней высилась сама мулатка. Цвет воды, расходящийся от неё кругами, был изумрудным. А сама Моника – отливающая оливковой кожей и почему-то в амазонской одежде, - смотрелась одним из тех диковинных эко-строений, что Уокер не раз видела на презентациях принстонских сокурсников. Нет, её энергия никакая не жёлтая. Жгуче-зёлёная, пахнущая преющей листвой и лианами. Вот какая она. Внутри завибрировало в подтверждение слов. Брюнетка согласно вскрикнула:       – Хрена… это неприятнее, чем я думала… словно вырывают кусок плоти! Снова! «А что с твоей энергией, Донни? Ты же как Сабзиро из Мортал Комбата, да? Лёд – это синее, холодное, голубое. Но сам ты совсем иной. Такой простоватый, богатый мальчик, который, кажется, единственный любит пышки в столовой. И сила внутри тебя такая же подрумяненная, хрустящая, сдобная. Самый обычный, ладно скроенный домишко, где каждый угол известен и понятен», - так чётко увидела это перед собой, будто на потолке сменялись слайды. В детстве, когда Ребекка ещё была жива, Вики часто включали проектор перед сном. Мультфильмы на шторе котировались выше материнских сказок, к которым миссис Уокер питала лютую неприязнь. Вот и сейчас всё выглядело знакомым «киносеансом». Правда вместо шторы на узком окне мансарды – дырявый зев купола, а вместо сладостной усталости – мышцы, которые начинают отмирать. Виктория прикрыла глаза, рисуя себе образ Люция. Картинка выходила столь заманчивой, что девушка закусила губу – одуряюще, невозможно красивый, он смотрел в ответ и чуть щурился. Прекрасный, красный взгляд. И сам Люцифер внутри весь такой горячий, сияющий. Но светит отнюдь не опасностью. Он, как монолит, сверкает для неё фантастическим золотом. Мерцает, словно персональное светило, раскалённое добела. Самая яркая путеводная звезда на небосклоне. Он, наверняка, из тех людей, кто долго не может уснуть. Сон для наследника Ада – как желанная, но недостижимая страна. Бесконечно далёкая. Пока доберёшься туда, пройдут века, поэтому реальнее закрыть глаза под мерную череду собственного дыхания. Не герой ни разу. Скорее – мерзавец, по которому будут сохнуть все фанатки затянувшейся саги. С первой встречи в начале сентября он повзрослел. Естественно внешности это не касалось. Широкие плечи и острые скулы оставались неизменными, как полагала Вики на многие тысячелетия, а простая бритва, наоборот, была способна преобразить облик в два счёта – от горячего мужика, которым она впервые его увидела, до легкомысленного, гладко выбритого мальчишки, каким он щеголял в Капитуле. Люцифер неизбежно вырос в том своём состоянии, что в дурацких, дамских романах, которые не терпели ни он, ни она, называли настоящей любовью. Отрицать мог сколько угодно, но правду, как пацана, не скроешь за широкими штанинами: он и только он приходил на помощь, с изысканной ошеломительностью проявлял свою странную заботу, будто демона самого поражало то, что он делает, и вытаскивал её из мест, где она не хотела оказываться. А ещё, хотя Уокер и не желала с этим соглашаться даже мысленно, именно сатанинское отродье, словно громоотвод, приглушало те молнии неверия, что с самого начала били-искрили из неё во все стороны. Словно центр Вселенной, перетягивал внимание на себя – подзуживая ли, провоцируя ли, но заставляя не сомневаться в происходящем. Как тут дать слабину, когда на тебя смотрят, как на финал «Мстителей» до показа? Заранее неприязненно, но со всеми затаёнными надеждами. Блин, да на неё так даже экзаменатор не взирал, когда проектную работу сдавала! Что уж говорить про тех парней, которые успели перейти дорогу её короткой земной жизни.       – Забери это всё пожалуйста… - Виктория шепчет мысленно, но выходит, что губами шлёпает. То ли тело не совсем контролируя, то ли поддаваясь тому обожанию, что в ней буйствует. Господи, да она без ума от него! Любит всё, что он ей даёт, прекрасно понимая, что это – лишь сотая часть того, что Люций реально способен подарить, проживи они вместе такую огромную, пусть и неуместно разрекламированную в Империи «вечность». Потому что ни к чему ей благочестивый герой, вечно занятый чужой справедливостью. И привычный образ избранника – весёлого, в меру хорошего, в меру нахального, в меру попсового, - тоже померк на его фоне. Вики ведь даже нравится, что он вроде как её, но в тоже время всегда чуть в отдалении: мол, ты меня колышишь, но не как шторм – море, поэтому просто имей в виду, что у меня ещё пара сотен дел покрупнее твоих сисек. Хотя сиськи классные. Куда отныне девались в его компании её хвалёные «Слишком красивые не в моём вкусе» вкупе с девичьей гордостью, требующей заставлять мальчишек бегать хвостом, Уокер не знала. Их пара – не из той истории, где один гонится за другим и от другого разом. За ними и так все спешат, причём с целью разлучить, поэтому только успевай уворачиваться, нанося непоправимые увечья идеальной прожарки во всех мыслимых и немыслимых позах. И – до чего ж глупо признавать! – но она таки отхватила свою сказку. Презирая покорность Белоснежки, ненавидя безропотность Золушки и лишь немного радуясь строптивости Мулан и идейности Моаны, Вики сейчас лежит в своём чёртовом «хрустальном гробу» и ждёт волшебного поцелуя. И уж лучше б с мечами из узумской стали, что рассекут путы, чем без. «С тобой нескучно, - понимает вдруг студентка со всей ясностью мудрой женщины, убелённой не сединами, но первыми пакетами, не отправленными в мусорку сразу после посещения Walgreens. – И никогда не станет тухло», - он из другого теста. А, может, и не теста вовсе, а смеси особых, местных ингредиентов. Но как бы это было славно, оставь ей судьба достаточно времени раскрыть всю тайну дьявольской рецептуры. Потому что Уокер вдруг очень сильно верит в нынешнюю жизнь и совсем не хочет с ней прощаться.

***

      Фома вспомнил всё.       Как прятался в стогу сена; как улавливал остатками закошмаренного сознания, что сначала убили отца. Как пытали мать, видимо нанося удары. Тугие, звонкие, разлетающиеся по окрестностям почти смешным «Шлёп!». Словно били по коже свежеперетянутого барабана, а не по живой женщине. Как, не получая ответа, вырвали её крылья, выброшенные в окно. Как на этом моменте шумно затворились все прочие окна в трущобах Эгзула. И, в довершении, как она кричала. Наверное, как все прочие.       – Наш ребёнок не выжил при рождении из-за кровосмешения! – Иначе откуда ещё взяться той байке, что всегда преподносилась единственно верной: полукровки погибают, не протянув и трёх дней. Вероятно именно тогда эти воины в сияющих доспехах пытались считать мысли, но события опередили намерения. К дому подоспел приятель. Тщедушный идиот. Нищий пацан, у которого не было никого, кроме оглохшего в Многовековой войне деда-демона, да затасканной до потных жёлтых пятен рубашки. Он и спросить-то ничего не успел, лишь в дверь стукнулся, как один из солдат оттолкнул её, впуская неудачника внутрь…       – А мам-ма… - его рот болезненно кривился. Про Люцифера он почти забыл, рассказывая свою выболенную, выблеванную за десятки столетий историю самому мирозданию, - … она же всегда мама. Она – до последнего мат-ть! Крикнула мальчишке «Беги!», тем самым обрекая чужого ребёнка на верную гибель. Чтобы… тут же оказ-заться убитой. – Тренер всхлипнул. Всем своим печальным видом демонстрировал трагедию, достойную античности, вызывая в адском наследнике нешуточное желание отрезать себе кисти золотыми путами и растереть педагогическую челюсть до зубного порошка. – Убила знакомое дитя, чтобы спасти родное! Сначала Фома ненавидел именно тех, пришедших в отчий дом ангелов. Не помнил ни одного лица, но с математической точностью воспроизводил в голове узоры и шипы на их сапогах. Потом, успешно угодив в самый центр Нижнего мира – его талант к полётам не оставил его без куска хлеба, - пылал местью к Цитадели в целом. Вдоволь наслушавшись при дворе о всех деяниях главного советника Эрагона и его прихвостней, почти уверовал, кто причина всех его бед и неспособности жить дальше. Пока, однажды, не спас самого директора Кроули. Тоже серафима. Тоже небесного чиновника. Неожиданно неплохого. Мужчина, чьи крылья отказали на глазах у Фомы, пошатнул его убеждения. Ангел оказался по-отцовски добросердечным, даже отзывчивым. И совсем не походил на чиновника, способного ратовать за Закон об Уничтожении.       – И тогда ты решил предъявить Шепфе, которого никто не видел уже тысячи лет? – Люций старательно отвлекал внимание. Повод имелся достаточный. Буквально пару минут назад его, обмозговавшего все варианты, как освободиться из паутины, созданной специально для того, чтобы не вырваться, прошибло волной чужой энергии. Даже трёх. Холод, жар и что-то такое, что он узнал бы даже в полном беспамятстве. Он, конечно, кретин тот ещё. Похуже Фомы Неверующего. Раз сначала списал это на приступ ужаса, лишь после понимая: пробрал не страх, а план. План спасения одной девчонки, которая сейчас погибает за дверью, и только он способен это исправить. «Не сдаёшься… никогда не сдаёшься… сообразили там что-то на троих, хýевы неспокойные недо-покойнички… Не вздумайте! Не смей, милая… блять, Уокер, не надо, подожди, дай мне только добраться до тебя…», - времени много не понадобилось. Люций чувствовал, что теперь может управлять огнём и холодом на совсем новом уровне. И это подходило как нельзя кстати. Безумец на ступенях всё ещё продолжал заговариваться, а демон уже вовсю замораживал ладонями основание колонны. Простое решение – превратить камень в лёд, а затем хорошенечко толкнуть назад огненной сферой, тем самым защищая себя от обломков. Как Непризнанная разобралась, что и куда транслировать, демон планировал выяснять у неё лично на протяжении ближайших трёх миллионов лет. Допрашивать с пристрастием святой Инквизиции, каждым судебным вердиктом приговаривая эту ненормальную девицу к очередному веку общественных работ – под ним, на нём и – убедили, согласен! – иногда, изредка, плечо к плечу. В голове отказывалось укладываться, что будет, если её не будет. Это как спросить, что случится, если утром не взойдёт солнце, а в сумерках – не засияет луна. Как поинтересоваться, что станет с рыбой, которую выкинут на сушу. И что станет с драконами, которых лишат неба. Настолько невероятное, что такого просто не может быть. Камень под пальцами, распластанными по колонне, стал совсем ледяным, но в полутьме и бреду Фома не замечал изменений. Маниакально бубня себе под нос, он всё пытался дотянуть до уровня классического злодея, что вступает в долгие разговоры, неизбежно приводящие к собственному краху. Только связанный собеседник общаться не желал. Потому что всё, о чём Люцифер думал, это что вот так оно в настоящей жизни и происходит: в новогоднюю, якобы счастливую ночь; в месте, где не должно быть ни его, ни её; в череде крошечных, блядских, злых случайностей, которые привели к оковам и ране на рёбрах. А как сильно пострадала Уокер, он пока и предположить не мог. Это в уважаемом земным плебсом кино герои величественно сражаются на поле боя, побеждая с пафосом на устах или погибая с тем же пафосом. А в реальности на них просто однажды падает кирпич. И Гневное море не вскипает. И снег не окрашивается красным. И орлы не прилетают на помощь в соцветия вспаханных руин.       – Вся несправед-дливость – от Шепфы. – С очередным вздохом Фома рожает мысль, которую произнёс не меньше десятка раз. – Служба в Чертоге сослужила мне, уж извините за тавтологию, Ваше Высочество, хорош-шую службу. Я ведь работал в Доме Вельзевула. Оттуда и узнал, что низшие на Кругах имеют доступ к душам умерших. – Тренер потёр лоб и бросил взгляд на помещение, за которым притаился жатвенный алтарь. По его прикидкам, жертвоприношение вот-вот завершится. – Интересно получ-чается, да? Мы – Бессмертные – самые сложные и опасные существа на этой планете, но с чем-то аморфным взаимодействовать не можем. А черти, бесы, раззаки, которых лег-гко с положить одним нашим импульсом, без проблем крутят в котлах грешников, то и дело снуя между физическим и нефизическим мирами. И уж сколько интересного там, среди мёртвых, могут накопать, даже д-диву даёшься! Попав в Школу сразу в двух статусах – как учитель Крылоборства и как шпион Сатаны, - он довольно быстро нашёл себе занятие по душе – пропадал в библиотеке. Именно там и наткнулся на полную подшивку «Священного Писания». Газета, издаваемая Небесами с незапамятных времён, оказалась настоящим складом знаний. Король Ада только-только начал собирать так называемых «четырёх всадников Апокалипсиса», а Фома уже догадался – Огненный меч Гавриила не канул ни в какое небытие, а был расплавлен в кузнице, где его и выковали. С ветерком слетать в Эдем, разгрести там завалы, отпугивая местных «призраков», найти остатки инсендиума и изготовить из них кинжал, оказалось всего лишь вопросом времени. На полноценное оружие металла не хватило, но и тонкого лезвия ножа было достаточно, чтобы призвать Создателя к серьёзному разговору. В конце концов, на разный лад об этом судачили все легенды, предания и сказания, которые тренер сумел обнаружить. В каждой – простая мысль: Санктуарий Скифы и Церцеи был построен на камне, лично благословлённым Шепфой. «Я услышу всех, кто будет просить здесь не за себя». Скрестить идею с тёмным обрядом призыва и напитанным кровью Огненным-Уже-Не-Мечом, которые способен нанести раны, что не будут заживать от регенерации, было вопросом времени. Ещё в прошлом году Фома лелеял план провернуть дельце на соревновании первокурсников, но гороскоп и полное отсутствие непризнанных в академии диктовали свои условия. В этом – словно сошлись все звёзды. Сначала появляется глупышка Палмер. Затем ему удалось подкупить низшее звено на одном из Кругов, которое доставляет по озеру ветхий пергамент. Это даже не было сложно, Защитные чары Школы настроены на вторжение людей, но никак не раззаков, которых они даже не распознáют. Бумажка была интересна лишь одним: в ней красочно описывался весь ритуал жертвоприношения Бессмертных. Но тренеру повезло куда больше. Пропутешествоваший несколько веков, свиток хранит в себе следы пребывания Гласа Метатрона – ещё одного артефакта, который должен быть в Цитадели, однако находится совсем не там. Потом в академии оказывается Энди, которому демон так симпатизирует за старательность в полётах, что сам убирает его имя из кучи пергаментов, отправившись с Геральдом сжигать списки. Лишь одно идёт не по выверенному плану. Вместо безмозглой Лоры на состязание вдруг уходит серафимская дочка. Причину удаётся выяснить довольно быстро. Уже на пятый день пути с Фенцио вслед за первокурсниками, он порядочно накачивает коллегу настойками в «Танцующей ослице» и буквально откапывает в хмельной памяти всю историю – от любви до ненависти, от мужской глупости до старческого маразма. Видит воочию, как профессор мечтал об отчислении Вики Уокер, оценки которой к тому и вели; как заказывал зачарованный переводчик через замок Дилигент, пользуясь знакомствами; как зарёкся использовать волшебную ерунду у статуи Немезиды, понимая, что ненавистная студентка всё-таки прошла полугодовую аттестацию. А затем – большим, бедовым взрывом! – как Фенцио застал Викторию на балконе со своим сынишкой ровно на Рождественском балу. И дальше действовал уже на сплошных эмоциях, не особо вдумываясь, а желая уже хотя бы на неделю избавить Школу от присутствия той, в ком видел причину всех бед.       – А если ты, мразь, сдохнешь раньше, чем Шепфа услышит? – Люций вырвал убийцу из сонма мыслей.       – Ис-сключено, - Фома съёжился на ступеньках. Из дыр в куполе на него саваном спускался вихрь снежинок. – Ты связан. Твой желудок проткнут. Рекомендую не дёргаться лишний раз, чтобы к утру дож-ждаться помощи. Чуть ранее он опрометчиво сообщил старшекурснику: остатки наёмников разбежались. Оно и понятно, никто не подписывался умирать от рук сына Сатаны, когда Принц тут косил без разбора, как жнец в урожайную осень.       – Я бы хотел снять с тебя твою гавённую шкуру, наслаждаясь каждой минутой, тренер. – На лице брюнета расцвела странная ухмылка. – Не ты один бывал в гостях у Вельзевула, который знает толк в пытках. Но сейчас понимаю: ничего хуже, чем не дождаться, не узнать, не увидеть никакого результата дела всей твоей никчёмной, жалкой, положенной на алтарь тихого безумия жизни для тебя просто не существует. И едва Люцифер договаривает это, как за его спиной с треском разлетается опора, освобождая из плена и позволяя схватить первый попавшийся меч. Сверкнув, лезвие устремляется точно в голову. Секунда, и всё было кончено. Фома так и умер. С немым, ошеломлённым удивлением в глазах и железкой, раскроившей центр черепа. Распластался на ступенях, запрокинув лицо к чернеющему небу, более неспособный стряхивать снежинки, гроздьями полетевшие в рот. «У меня нет на тебя времени. У неё нет на тебя времени», - с этими мыслями, игнорируя адскую боль, старшекурсник срывается с места и толкает дверь на капище.

***

      Первое, что подумал: под ногами каша. Ненавидимая детьми любого мира манка комьями, обильно приправленная вареньем. И уж лучше бы так оно и было, чем вселяющее ужас осознание – пол устлан снегом и затоплен кровью. На два ближних каменных стола демон едва бросил взгляд. Его хватило, чтобы понять, ангелу и демону уже не помочь. Тела Моники и Донни были такими серыми и мёртвыми, что не оставалось сомнений – их больше нет ни в одном из миров. В горле пересохло от чудовищной мысли, пока в пару шагов достиг третьего пьедестала.       – Вставай, Уокер! – Люций рухнул на колени, пытаясь сорвать с её щиколоток и запястий золотые нити, до мяса разрезая собственные пальцы. – Я видел раны и похуже. – Жива. Это всё, что он знает, безнравственно торжествуя, что сдох кто угодно, только не Непризнанная. – Поднимайся! Вдруг понял, что кричит. Буквально орёт на неё, когда она лежит и просто смотрит – так тихо и спокойно, что ему до блевоты страшно, и он напрочь забыл про мечи. Хватает один из них из-за спины, вытирая чужую вонючую кровь о свою одежду, как будто сейчас это имеет значение, как будто с её телом нельзя соприкасаться никакому дерьму. Режет – спешно, но бережно, - боясь задеть порванную девичью кожу из-за своих дрожащих, не вовремя подводящих ладоней. Заканчивает со всеми этими оковами и пытается поднять её с жертвенника, соображая, что тщедушные килограммы вдруг стали тяжёлыми.       – Я не могу. – У неё нет голоса. Рот Вики открывает, но из него вылетает едва слышный шёпот, который он с трудом способен разобрать. Лишь бешеный стук собственного сердца в ушах.       – Можешь конечно. Что за чушь?! – Сажает, понимая, что все её мышцы полностью одеревенели, и она их не контролирует. Но Уокер тут же заваливается на бок. Голова безвольно свисает с каменной кромки стола.       – Прости, не могу. – Он даже не услышал, скорее, прочитал по губам. И вдруг всё понял. Никогда не видел, кроме как в бою или на казнях, как умирают, но точно знал, что сейчас происходит. И не нашёлся, что произнести, потому что язык прилип, примёрз, присох к нёбу. «Ты… ты… ты! Не вздумай…», - глаза застилает дикий ужас. Такой первобытный, что в голове ни единой мысли. Сжимает её плечи, словно это что-то изменит. Словно это вольёт в неё обратно всю ту кровь, что вытекла из тела и теперь кругами расходилась в желобах вокруг лобного места.       – Сейчас. Будет. Помощь. – Так отрывисто произносит каждое слово, иначе просто не выдержит – вырвет к херам своё сердце и засунет в Непризнанную, лишь бы её не останавливалось. Вобьёт в божественную глотку. Отдаст ей всё. Всю свою энергию. Всю свою силу. Всю свою вечность. Умрёт за неё. Для неё. Во имя неё. – Потерпи. Сможешь. Потерпеть? Совсем. Чуть… - фраза обрывается, потому что Люцифер видит, как она размыкает губы, и уже знает, что будет дальше.       – …мне надо кое-что сказать… сделать… - на самом деле Виктория прекрасно понимает: это то, чего делать не надо. Не хочется уж точно. Но чёрт побери! Ей двадцать один, и теперь всё понятно. Теперь она заканчивается. Как классный сериал на HBO, у которого не будет продолжения. Не будет сиквелов и кроссоверов. Не будет ни до, ни после. Ни будет ни-хре-на. И ей пора прощаться.       – Заткнись! – Его глаза горят пожаром. Лицо исказилось, а скулы свело судорогой. – Завали, Уокер! Закрой свой поганый рот, замолчи! Молю, пожалуйста, нет, не надо, не так! Не смей, идиотка! Я не хочу, слышишь?! – Вики понимает, он и правда молит и молится. Не Богу, нет. Ей. Символично стоит перед столом на коленях и держит своими руками её голову, которую она уже почти не чувствует. Сжимает макушку в тисках пальцев, в которых долбится его сумасшедший пульс, пока её организм сдаётся. Как будто устал и решил взять паузу. – Ничего не хочу знать! Не смей прощаться со мной! – Люций прикусывает губу, лишь бы не заорать на неё, и ощущает, как стучат собственные зубы. «Ты. Не. Можешь. Ты же просто не можешь… Ты не… Уокеруокеруокер! Я не… я не знаю что мне делать… Что мне с этим делать? Ты как, блять, прикажешь жить? Янемогубезтебя… Янемогубезтебя… Янемогубезтебя… Ты соображаешь? Не пытайся даже! Не смей меня покидать! Скажешь мне всё, что угодно… будешьпиздетьбезумолку сутками напролёт, и я даже не перебью тебя… только не смотри так… я знаю, что значит этот взгляд… я всё знаю… иясейчассдохну, если ты… слышишь меня?! Нетнетнетнетнет… Ты же Бессмертная. По настоящему, а не как все остальные! Ты же не можешь. Ты же не…». Её безвольно свисающая рука собирает остатки сил и хватает за запястье:       – Дай. Мне. Это. Сделать. – Огромные, болезненно вспухшие губы потрескались и кровоточат. Но Вики, внезапно, начинает говорить в полный голос, лишь ускоряя неизбежное. – Мне жаль. – Тяжело выдыхает. – Мне очень жаль, что я повстречала тебя… - мужчину рядом колотит паникой, рот болезненно искривлён, - …так поздно. И у нас оказалось так мало времени. Чертовски мало… Но мне не жаль, что каждая из этих минут у нас была. Мне не жаль, что мы пересеклись… буквально втемяшились друг в друга лбами… и всем другим тоже. Не жаль, что я попала в твой мир. Не жаль, что ты угодил в мен…я, - ей не хватило воздуха, так сильно он вцепился в её виски, содрогаясь от каждого слова. – Не жаль, что всё это между нами было. Не жаль Нью-Джерси. Не жаль Принстона. Не жаль ту себя, из прошлой жизни. И, самое главное… мне не жаль, что я сейчас здесь, не жаль, что всё то невероятное, что со мной случилось… - попыталась улыбнуться, - …должно завершиться, как сеанс крутого блокбастера. И я хочу, чтобы ты тоже не жалел об этом. Потому что у нас всегда будет наш Капитул, наши рассветы, наш пляж. И наша бесконечная история. Потому что ты – самый высокомерный демон и самый хороший человек, которого я встречала. Самый лучший, самый невероятный, самый великий мужчина с задранным до небес носом, достойный всего, что заслуживаешь. И мне не жаль, что всё заканчивается… ведь оно заканчивается любовью. – Он знал окончание этой фразы, и это было страшнее всех в мире пыток. Страшнее самой жуткой жути. Страшнее всего. – Всегда. – Сил у Уокер больше не нашлось. – Я люблю тебя, Люцифер. Как никого и никогда. Всегда любила. И всегда буду любить. В любом мире, в любом обличье, в любом времени – я буду искать тебя. Найду, выберу и вновь полюблю. При любом раскладе. Мне не жаль… что всё это было, потому что ты – самое захватывающее, что со мной случалось. Увидимся… - Последний выдох, последний блеск в глазах, последнее касание. Плёнка Виктории Уокер зажёвывается, рвётся, кончается. Он всё ещё держит её голову, но самого его больше нет. Силится почувствовать энергию, нащупать хоть что-то, но вокруг пустота, звенящая тишина, ни единого звука. Связь, скрепляющая их Печатью, исчезает, не оставляя после себя даже следа – дополнительное условие сделки выполнено, один из участников сгинул. Встаёт, весь в крови, как огромное умирающее животное, сгребает в охапку тоненькое тело, теперь ставшее ужасно лёгким, почти невесомым, и забивается с ним в самый дальний угол, подальше от горячей, густой, снежно-багровой жижи. Вжимает в себя, старается запихнуть её в собственную грудь, гладит руками лицо с потухшими провалами на месте того, что раньше было влажными, серыми зенками. И кричит. Так отчаянно кричит на Уокер. Так ужасно ненавидит.       – Нет… Нет, Непризнанная! Смотри на меня! – Сжимает светлые волосы, пытаясь привести в чувства. Не верит. Не желает. Отчаянно требует. – У тебя нет такого права! Красивая, пиздец, как последний выстрел… Говори со мной, блять! Хватает за руки. Трясёт за плечи. Целует её мёртвый рот. Кусает побелевшие губы. Чувствует, как по скулам и рту начинает течь его собственная кровь. Она солёная и прозрачная, и его вот-вот вырвет внутренностями. Почти собирается ударить студентку по щекам, чтобы пришла в себя. Но потом ещё глубже вползает в угол древнего Санктуария, прижимая её руками и коленями. Унося в спасительную тьму, где никто не посмеет забрать его девчонку. Пусть только попробует. Пусть только рискнёт подойти. Начинает тихо, мерно раскачиваться, положив её голову себе на плечо и баюкая, как маленькую.       – Да ты же и есть моя маленькая, да?.. И я больше не буду тебя обижать. Правда. Правдаправдаправда! Давай ты вернёшься, а? А я никогда больше так не буду. Я тебе обещаю. Никогда больше не дам тебя в обиду. Делай всё, что захочешь. Люби меня или кого захочешь. Только вернись… Больная дура, умирать – так вместе… пожалуйстапрошутебя… я тебе каждый ёбаный день буду спасибо говорить… я тебе города отстрою. А захочешь, наоборот, сожгу! Буду самым хорошим, самым замечательным… буду тебя с ложечки кормить… сказки рассказывать на ночь… я буду всё… понимаешь, всё… убью, уйду, исчезну… что угодно… я всё сделаю, только давай ты вернёшься. Захочешь – прогонишь меня. Вот прямо пошлёшь к чертям, гореть в Аду, а то и похуже – на задворки Империи! – Пальцы сводит судорогой в её тускнеющих волосах. – И я отстану от тебя, Уокер. Даю слово. Я даю слово! Можем Клятву Крови заключить, - выдыхает скрежетом в макушку и забывается, хрустя остатками её перьев в тисках своих ладоней. Времени нет. Эта единица исчезает. Просто перестаёт существовать в той черноте, в которой демон пытается спасти и спастись. И сколько он так сидит, не имеет ни малейшего представления. Дрожит от холода и думает, что она, наверное, тоже совсем окоченела в этом светлом наряде и отсыревшей от крови мантии. Обвивает Непризнанную руками в попытке согреть и начинает шептать в самое ухо – про дальние острова, на которых они побывают, про Гневное море, которое пересекут, про скалы Бесприданницы, где, обязательно, отыщут последнего Чёрного дракона, про Великого Архитектора, что построил этот храм, про волшебное побережье Лита, где песок белее снега… И целует, целует, целует. Зацеловывает губы, нос, распахнутые пустые глаза, темнеющие впадины щёк.       – Простипростипрости… Прости меня! Прости и прекрати молчать. Хватит этих дурацких шуточек. Просто, - его колотит, - нужно было дать мне хотя бы немного времени, понимаешь? А в тебе так мало крови… и ты – такая тощая, дура Уокер. Дакактыпосмела! Теряет счёт уже не минутам, часам. И хочет только одного – повернуть этот день вспять. Так или иначе.       – …бросим всё и отправимся путешествовать, Непризнанная. Найму корабль… нет, лучше куплю. И мы с тобой просто исчезнем на пару десятков лет, пусть хоть обыщутся, - он смотрит на её лицо, но понимает, что не различает черт – оно уплывает. – Знаешь, в Капитуле продают чудесные бригантины. Быстрые, тонкие, звонкие. Давай снова туда телепортируемся, чтобы уже не возвращаться. И я, наконец, свожу тебя в таверну за мысом, которая оказалась закрыта. – Перебирает в пальцах локоны и до крови прикусывает себе щёку с внутренней стороны, хотя это не имеет ровным счётом никакого значения. – Будем есть жаренных перепёлок и напьёмся так, чтобы ты не могла идти. Я тебя сам отнесу домой. Я отнесу тебя куда угодно, Виктория… Даже если ты ещё долгие столетия будешь приходить в себя от ран, делая по шагу в год, я буду твоими ногами, руками, ушами, глазами, крыльями… кем хочешь… кем захочешь… милаякемзахочешь… - захлёбывается своим горем, бормоча как на повторе. Не прекращая одинаковых, хаотичных движений ладонями по её лицу. Потому что всё это просто не может быть правдой, и сейчас она порозовеет, подскочит и захохочет по-гиеньи, - можешь прогнать меня… можешь побить… отпиздить до синяков… проткнуть меня своими ногтями… что угодно со мной делай, только будь, - Люцифер с больным ликованием замечает: девичье тело дрожит. А потом вдруг выдавливает горькую улыбку отчаявшегося, размазанного страшной потерей мужчины – это не её, это его лихорадит, а хрупкий стан лишь вздрагивает в повторе. – Как ты можешь меня оставить, дура?! Я же ленивый. Мне нужен твой пинок. Мне ты нужна. Янемогу… Я не могу, бля… я не могу без тебя. Я не могу тебя не уберечь, Уокер, понимаешь?! Лучше я, чем ты. Лучше все… весь этот ебучий мир, чем ты! – Хватает за плечи, снова дёргает с жутким остервенением и шипит страшным голосом, - не будет никакого Капитула, да? Не будет никаких кораблей… не будет других измерений… тебя больше нигде не будет. Вообще. Совсем. Никогда. Это невозможно… проснись, я тебя умоляю… хотела, чтобы сын Сатаны тебя умолял?! Признавайся, хотела! Так вот, я умоляю тебя, Непризнанная! Хочешь, на коленях стоять буду? Хочешь, ноги твои целовать стану?! Ты должна! Должна где-то быть! Дьявол, хоть как-то… хоть не со мной… но не в пустоте. – Её лицо совсем побелело, стало идеально фарфоровым, лишённым любой крупицы жизни. – Самая мёртвая… самая красивая… самое красивое из всего, что я видел. Он знает, это конец. Её больше нет. И его уже тоже нет. Возможно больше нет ничего, и стоит открыть дверь святилища, а за порогом окажется сплошная чернота. И Люций даже рад этому. Потому что миров, где нет Уокер, просто не должно существовать. Их надо уничтожить, разнести до космической пыли и остаться с ней, во мраке, навсегда смешаться с кровью и впитаться в древние камни Эдема, оказавшегося отнюдь не Раем.       – Прости меня, Непризнанная. – Наконец поднимается вместе с ней, не оставив в себе ничего. И несёт так аккуратно, как никогда, едва двигая ногами, будто они могут подломиться. На руках, бережно придерживая голову, без всяких «через плечо». – Я тебя не спас. – Ему хочется выть от бессилия. – И должен быть наказан. Опускает на стол обратно, расправляя складки платья. Делая тупые, бессмысленные действия. Наводя суету, которая уже ничего не решит. А потом, вдруг, страшно злится, отступая на шаг назад и рассматривая фигурку перед собой.       – Доволен? – Бросает это туда, где когда-то должен был находиться древний алтарь. – Отец. Всемогущий. – Сплёвывает на пол, чувствуя привкус железа. – Как тебе там в Царствие Твоём? – Вскидывает руки и вцепляется в своё левое крыло. Сминает его, кромсает, ломает, крошит до адской боли, до хруста костей и перьев, пока не вырывает с ошмётками себя, совершенно ничего не ощущая. – Не икается? Хорошо спится? Такова Твоя Воля? – Принимается за правое крыло. – Мало ей быть убитой один раз вне Твоего Блядского Промысла? – Заканчивает со второй, истекающей кровью конечностью. – Надо сгноить и здесь?! – Подходит к Уокер шатающейся походкой пьяного и укрывает её. Старинный, небесный обычай похорон, когда усопшему складывают его собственные крылья на грудь. Вот только её крылья стёрты в пыль. Значит он отдаст ей свои. Последний раз смотрит в тусклые зрачки, видя в них своё пугающее отражение. И медленно, словно это не его рука, а ладонь измученного бессмертием старца, опускает ей веки. Целует в лоб. Не выдержав, касается губ и думает только о том, какие же они ледяные. А потом делает что-то странное. Страшное. Невероятное. Опускается перед ней на колени, складывает ладони и начинает говорить молитву – на таком древнем и забытом языке, что уже и сам не знает, откуда она взялась в его голове:       – …и да святится Имя Твоё, Непризнанная. – Пока язык от боли совсем не перестаёт ворочаться, и Люцифер не рушится на пол, ломая обрубки костей под лопатками тяжестью веса и проваливаясь в никуда. Но даже тут слишком много голосов из ветхозаветных сказок, когда-то рассказанных няньками. Щебечут-стрекочут, не дают отключиться. Сначала про «просил не для себя». Потом про «была убита с нарушением земного равновесия». А затем наследник Ада то ли слышит, то ли вспоминает то, во что не верит, и ставит крест на своём разуме, окончательно убеждаясь, сойти с ума от горя – не просто название для соплежуйской песенки, способной увлечь романтичных девок. Однако, уже в следующий миг, вынужденно распахивает глаза от нереальности ощущения. Из тех, которых просто не могло быть, но они случились. Ещё секунду назад старшекурсник ничего не чувствовал, а сейчас капище вновь заполняется уокерской энергией, и в голову лезет единственное объяснение – самые древние легенды не врали. С огромным усилием Люций поднялся на ноги и склонился над телом, до сих пор укрытым его крыльями, которые пришлось смахнуть вниз. Ничего не происходило. Сжал тонкое запястье и вдруг почувствовал едва уловимый удар пульса. А затем – ещё и ещё. На лице – даже не радость, триумфальная гримаса ликующего смертника, чей расстрел перенесли или отменили. Подспудно понимает уже, какую жизнь она не прожила и какую жизнь ей вернули, и что у него будет даже не секунда, а так… жалкие её доли. Но плевать, лишь бы была, пусть и на Земле! И когда Виктория Уокер, родившаяся в 1999-м году от Рождества Христова, прожившая двадцать один год и успевшая за это время дважды умереть и столько же раз воскреснуть, распахнула сияющие, серые глаза, выдохнул, встречаясь с ней взглядом:       – Я люблю тебя, Вики Уокер. – Прижимаясь к приоткрытым губам и скользящим движением языка в последний раз пробуя её на вкус. – И всегда буду любить.

***

      Она растаяла, как чёртова Снегурочка, едва их рты встретились, но это не мешало Люциферу лежать в её крови, в окружении своих истерзанных крыльев и испытывать самое бессмысленное, самое бескорыстное в его жизни счастье. Счастье, потому что она будет жить – долго и хорошо. Бессмысленное и бескорыстное, потому что он – уже никогда. «Виктория Уокер вошла в мою жизнь в конце одного лета… как… Звезда, упавшая на голову. Да так из неё и не вышла, - с горькой улыбкой он вспомнил записку с мемориала её памяти в Принстоне, равнодушно глядя в пустоту потолка. – Потому что никогда раньше я не видел и не знал никого, на неё похожего. Такого же красивого. Такого же остроумного. Такого же весёлого. И… такого же любимого». И бесконечно устало прикрыл глаза. Полагая, что впервые в своей демонической жизни всё сделал правильно. В стрельчатых окнах замерцал восход, принося с собой лучи тусклого, первоянварского солнца и крики подоспевшей помощи. На востоке Империи загорался первый день без Непризнанной. Первый день его теперь уже не самой эгоистичной вечности. В которой Люциферу больше не жаль себя, потому что… Она. Будет. Жить.

Конец первой части.