Завет

      Мими размазала сельдерей по тарелке и посмотрела на ту с вызовом:       – Ну и что ты мне сделаешь? – Она фыркнула, отодвигая фарфор. Есть не хотелось, наводить марафет тоже. Нечёсаная, неумытая, демоница забралась на стул с ногами и мстительно подумала, что ей даже не выскажут. Никогда не высказывали. У всех родители, как родители, – могут похвалить, могут запретить, если понадобится, всечь, а ей фантастических подкинули. Гомункулы какие-то, а не предки: все о них мечтают, а Мими возьми и сорви джек-пот.       – Э-ээй, я сижу, как забулдыга на погосте! – Она прикрикнула, втайне надеясь, что от стен сейчас отделятся отцовские нравоучения и материнские вздохи. Обступят её и выскажут всё, что накопилось. Но нет. Ни слова. Ни звука. Ни единого «хватит», которого она заслуживает. Лишь помещение, залитое солнцем и сиянием мрамора, всё сильнее ухмыляется ставнями. Там, за ними, укрытыми дорогущим тюлем, царствует июньский полдень – жаркий и томлённый, похожий на румяную головку сыра прямиком из погребов. – Да и чёрт с вами! – Девчонка закинула босые пятки на стол и намеренно столкнула чай с молоком. Горожане в летний зной – сонные мухи, они едва двигаются в кишечнике Чертога и совершенно обленились летать. Прогулки напоминают игру в классики, правила которых запрещают выходить на солнцепёк, поэтому народец шатается от одного навеса к другому, а те, кто побогаче, сидят в паланки́нах, пока слуги потеют за себя и за своего господина. «Неподходящее время, чтобы быть казнённым», - выдал отец о Винчесто, а Мими не стала спорить. Адмирону следовало погибать в лютые морозы, в голодную, холодную зиму, когда в кабаках тесно и зло, и семьи собираются целыми кланами, чтобы сетовать на новости, которые обрастают небылицами. Умирать на исходе мая невыгодно. Никто не захочет вникать в плохое, грозиться кровной местью и обещать вендетту, когда вокруг бесконечное солнце, влюблённое в гранитный волнорез. В такое время года хочется дрейфовать в подступающем мареве и не двигаться лишний раз, даже шестерёнками в голове не шевелить, потому что каждому очевидно – будет новый день и новый восход, и жизнь не кончится завтра. В столовой ни души. Слуги давно исчезли, сервировав стол. Отец, вероятно, в королевском замке. А где мать, Мими затрудняется ответить: логистика Прозерпи́ны всегда давалась ей с трудом. Едва прибыв на каникулы, студентка окунулась в привычный образ жизни. Вечерами – званные ужины, после которых дают танцы, посещают таверны и бары, чествуют старую, добрую гвардию позолоченных деток, где из сокурсников она уже дважды засвидетельствовала почтение Ости и Нааме и не отлипала от Ади. По пятницам и субботам – спектакли: одни из них отыскались на Земле, другие давали местные труппы. Даже гардероб, и без того важный и раздутый, будто придворный «лоб», удостоился полной реновации, папина мышка хорошенько перетрясла полки – сначала шкафа, затем столичных салонов, - и всё это под аккомпанемент звона ли́вров. Но то, что раньше приносило удовольствие, вдруг перестало работать этим летом. И, не вертись рядом Ади, она бы заскучала. Без Люцифера их тусовка поредела, теперь напоминая лысину, которую стараются скрыть. Хотя сам инфернальный Принц, казалось, был везде, но только на бумагах. О нём трубили в ежедневном «Огоньке», его видели в каждой из провинций, а назначение советником на прошлой неделе привело к неожиданному, хаотичному празднеству, охватившему Чертог. Внезапно выяснилось, что, куда бы Высочество не отправился, вокруг него вились десятки незамужних и необъезженных девиц – от самого мелкого дворянства до холёных аристократок. Словно понимание, что наследнику остался последний школьный год, и Сатана неслучайно призвал его в совет, открыло волшебные двери, сквозь которые хлынул водопад демонических дочек. И в какой-то момент Мими осознала, единственные женщины, которые не крутятся возле, - это она, да Ости. Зато пыл старшей Вельзевуловой наследницы уже был воспет прессой. Елизáздра, закончившая академию пару лет назад, явно пользовалась близостью своего отца к Милорду, поэтому каждый приём и банкет, от делового до светского, где мог появиться Люций, не проходил без неё. Дочь Мамона припомнила демоницу – крупная, медноволосая, с глазами-черешнями, одетая по последней столичной моде, - она считалась почти такой же удачной партией, как сама Мими.       – Убийца на полшестого! – Пророкотал Ади на ухо. – Только оцени её наряд. Брюнетка мгновенно повернула голову в нужную сторону, без стеснения рассмотрев Елизáздру: годный макияж со стрелками, улетавшими к бровям, и бархат платья, обтянувший массивные грудь и бёдра.       – Ей следует играть богиню плодородия. – Демоница скривила рот. – У неё в декольте бахча. Тем временем обладательница арбузоподобных форм не теряла времени – удивительно быстро примостилась к беседе наследника и одного из адмиронов, разливаясь песней.       – Я восхищён, - Ади спародировал аплодисменты. – Не прошло и трёх минут, как Сеéра будто ветром сдуло, и Елизáздра оккупировала наше Высочество. Судя по выражению лица, она планирует его съесть и не подавиться. Здесь, в тени монументальных барельефов, украшающих королевский зал, они с Мими и скрывались. На полную ставку отрабатывали теми гостями, кто стоит на галёрке и ловко футболит шуточки в адрес других приглашённых, перетирая всё – от внешнего вида до намерений.       – По-моему нам пора его спасать. – Демоница разозлилась. Вдруг представила Уокер во дворце и подумала, что та уже давно что-нибудь выкинула. У Виктории было это умение, роднившее её с Люцифером – талант привлекать внимание, поглощая его на завтрак, обед и ужин, и оставлять кого-то вроде Елизáздры не солоно хлебавши. – Пошли, рыжий, это наш священный дружеский долг.       – Думаешь, он не мечтает, чтобы какая-нибудь властная, рыжая женщина захватила его в плен?       – Не хочу знать подробности ваших с матерью отношений, - хохотнула Мими, уже ринувшись в бой. – Не отставай!       Бонусом к этой череде дней, похожих друг на друга, шло то, что дочь Мамона неплохо подковала себя в эпистолярном жанре, написывая Дино. И он исправно делал то же самое, оставаясь в Школе. Но птичий «десант» работал против них, на доставку почты уходило по двое, иногда по трое суток, и, в какой-то момент, Мими снизошла до истерики: наорала на зефира в каждой строчке, развопилась заглавными буквами и щедро расставленными на пергаменте финтифлюшками, а, под конец, от души поплакала. Письмо, конечно, сожгла – не отправлять же нытьё уровня «с жиру бесится» мужчине с такими ясными глазами, что он точно решит спасать её из Ада, - но призадумалась крепко: «Что тебя гложет, Мими, дочь Мамона, раз ты просто требуешь себя наказать?». Ладно родители, с ними она привыкла с детства прощупывать границы дозволенного, пока не поняла, что тех попросту нет, и ей можно всё. А блондину за что прилетело? Прилетело бы, не преврати она послание в горстку золы. Ответ нашёлся быстро, ждал своего часа где-то на подкорке сознания и шагнул вперёд, представая Вики Уокер в полный рост с выражением лица «Ты – предательница». Всё стало понятно тут же: демоница себя извела, проела нутро чувством вины, и дальше так продолжаться не может. Друзей у дочери Мамона много, но Непризнанная и тут смогла выпендриться, так глубоко засев, что Мими стало стыдно – у неё даже поддержки не искали, готовые довольствоваться простым «не осуждай меня пожалуйста», но она и этот тест провалила. Идея посещает мгновенно – формируется, крепнет. Она похожа на чай в обрамлении материков-осколков. И чем больше брюнетка смотрит на заварку, тем темней вокруг пролитая вода.

***

      Шезлонг Вики притащил Ади. Он залетал на прошлой неделе и приволок отличный, вполне себе земной аксессуар, с которым Мисселина погнала первокурсницу со двора, заявив, что тут дом знаний, а не анатомических исследований. Поэтому вышло так, что место возле статуи Равновесия, куда без дела не заглядывали ни Энди, ни Лора, ни Дино, ни ещё пара студентов, оставшихся на лето, ни, тем паче, учителя, облюбовали эти трое – Виктория Уокер, купальник Виктории Уокер и шезлонг Виктории Уокер. Шорох травы отвлёк от книги: она всерьёз взялась за учёбу, желая доказать себе, а может и матери, заглянувшей несколько дней назад, что её чадо способнее длинноногой сколопендры.       – Как ты могла допустить, чтобы Винчесто казн… - студентка заряжает с порога, но осекается, увидев серафима. Ребекка похудела, хотя всё ещё превосходно выглядит. Белое платье, белое лицо, белые короткие волосы – саван мёртвой женщины с глазами, похожими на колодцы. Воды в них не осталось, больше нет никакого источника. – Ма-а-ам… - Вики не удаётся вытравить этот жалобный тон. Им предоставили один из пустых кабинетов, который просто создан для того, чтобы вдоволь нареветься. И Уокер-младшая готова стартовать. – Ты в порядке? Кажется, слухи об их связи с Винчесто не были преувеличенными. Кажется, её мать прошла свой личный фронт.       – В газетах прочитала? – Бекке хочется обнять дочь, но это рисуется чем-то лишним. Она даже с днём рождения её не поздравила, понимая, что та не откроет ни письма, ни посылки, учитывая особенности их отношений. Поэтому желание своё серафим отбрасывает в сторону, как устаревшую шмотку, которую уже не следует надевать.       – Он сам мне написал. До.       – Понимаю, - прогорклый кивок. – Каялся.       О Люцифере Виктория старается не думать, потому что бросил. Слово затасканное, но точно передаёт обиду. Очень легко представлять, что это он её бросил, и ласкать себя мыслью, что только в порыве тот способен убить ради неё, умереть за неё. Но быть с ней – лишний пункт назначения. Непризнанная ещё не потеряла надежду. Просто свернула, отгладив до тщательности, и убрала в ящик: вещичка-то не на каждый день.       – Значит никакого решения? – Родительница осматривает крылья, и трудно понять, довольна она или нет. На лбу нет морщин, брови не хмурятся, улыбкой тоже не пахнет. «Однажды, - понимает Вики, - мать окончательно превратится в монумент, зацементируется без права на радость. И уже никто не снимет с неё этих чар, потому что злых колдуний обращают в камень, но не обратно».       – Сказали, их повторно вырвут в сентябре, когда начнётся учебный год.       – А ты, конечно, молча согласилась и продолжаешь предаваться своим страстишкам?       – Если ты о Люции, то мы расстались. – Девушка легко бросает слова. За минувшие дни каникул она говорила их всем, кто пребывает в Школе, а язык не отсох и не отвалился. Просто из груди что-то вырвали, и пальцем погрозили – мол, не вздумай пытаться дышать.       Среди кустов сирени показывается макушка Дино, и это заставляет Викторию вскочить и быстренько натянуть спортивную форму поверх купальника. Его она и ждала.       – Уже закончили с Энди? – Смущение между ней и сыном Фенцио больше не зиждилось. Довольно трудно изображать бывших, когда вы занимаетесь Крылобоством или фехтуете, и никогда по-настоящему не встречались. Оказалось, с мужчинами можно говорить. Услышать Дино, который – спасибо за ангельскую честность! – признался, всё началось сильно раньше, с романа его папаши и её матери, срабатывая спусковым крючком. В ответ Вики молчала: краснеть за Ребекку не хотелось, быть на неё похожей – тем более. А когда монолог подошёл к концу, предложила просто забыть один неловкий петтинг и парочку поцелуев, не преминув добавить, что целуется он отлично, и что Мими сто процентов повезло.       – Ага, - старшекурсник засучивает рукава своей рубашки. То ли белой, то ли бледно-голубой, порядком застиранной. – А с тобой подерёмся.       – Сегодня не летаем? – Она сама к нему подошла в тот день, когда встретилась с матерью. Стоило Ребекке сесть в карету, отправляясь обратно, Виктория устремилась на поиски Дино с вопросом, который не выходил из головы: «Ты можешь тренировать меня в полётах и в бою?».       Серафим опирается на парту, слушая дочь. Та бухтит, как летняя гроза, которой не дают пролиться. Про библиотеку, про книги, которыми она вооружилась, про факты, которые успела почерпнуть, - суть деланной вежливости. Им и поговорить не о чем, потому что никакого доверия.       – Хочешь, мы погуляем? – Уокер-старшая прерывает поток слов. – Можно пойти в сады и поискать счастливый цветок сирени.       – Хочу. – Младшая Уокер не знает, кому это больше нужно – ей, матери или им обеим. Но у неё сохранилось воспоминание, как в четыре года они оборвали соседские кусты, высматривая заветный семилистник. И это было хорошее воспоминание.       В школьном фехтовальном зале слишком тесно. Здесь редко занимаются, так как в учебный план не вписано никаких атак. Их максимум – Техника Защиты, которую преподаёт Геральд. И только демоны – особая каста, которых дополнительным факультативом таскают в вооружённые до зубов залы Дилигента, тренируя так, словно война случится, и случится уже завтра. Думать про Тёмных – огромная ошибка, в голове тут же всплывает свежая фотография Люцифера, вписанная в первую полосу «Огонька». Он до совершенства прекрасен, там, в объятиях адской столицы. «Истинный сын Нижнего мира» или как гласило название?.. Ладно, на заголовок Вики не смотрела. В основном пялилась на святотатство в чёрном костюме, пока в глазах дыру не протёрла, и всё думала, почему он весь светится, а никто не замечает? Ответ нашёлся быстро – её подсознание играет и обыгрывает: и Люций вполне обычен и красив ровно как всегда, и никакого сияния от сиятельства не исходит. Это спустя полчаса, а то и час она заметит фигуру дамы в бордовом платье, и вчитается в статью. Там будет про советников Ада, про Герцога Вельзевула и про его старшую дочь, которую жирными полунамёками пророчат в царские невестки. Сложное имя, жадный рот, до порнографичности огромные сиськи – Виктория так и не запомнила, как зовут эту дрянь: «Елизавета? Елезамёрзла? Еле-Залезла!». Логично, потому что подобное платье да на такую массу шьют из чехла аэроплана. И ещё не факт, что по шву не разойдётся!       – Уже лучше! – Финальным жестом Дино выбил клинок из рук. – Особенно, когда тебя не тяготит твой меч.       – Я требую второй раунд, – Вики быстро подхватила сталь с пола, готовая атаковать.       – Погоди, непризнанная. Нужно другое оружие. – Он цепко, но без всяких двусмысленностей ощупал фигуру девушки. – Ты высокая, худенькая, но плюсы своего телосложения с мечом не используешь. Оставь его для ближнего боя.       – Ага, палка на ножках, - она оскалилась, утирая пот. Стройность вдруг перестала быть достоинством. Не удивительно, когда в Чертоге трещат юбки на чужих, аппетитных задах.       – Палка? – Ангел задумчиво потеребил подбородок. – Вот ты мне и подсказала. – Выбор казённого орудия не велик, но копьё среди них сыщется.       – А ты? – Она удивительно ловко словила кинутое ей древко.       – Что я?       – Ты возьмёшь копьё?       – Моё оружие – меч.       – Ну да, как у Люц… - Виктория мучительно прикусила язык, надеясь, что фраза ускользнула от чужого уха. Но сын Фенцио всё расслышал:       – Нет, Люцифер дерётся двумя клинками из узумской стали, они – мощные, быстрые, лёгкие. Похожи на птиц. А мне удобнее с тяжеловесом. Это обычный металл, такой даже в Озёрном крае добывают. Ему неловко и совсем не хочется объяснять Уокер, что Принца Ада с самых пелёнок учили тренироваться. Его мечи – продолжение его рук. А Дино лишь в академии добрался до мальчишеских игрушек и стал самоучкой на дешёвом сырье. Так долго норовил превзойти своего вечного соперника и угодить отцу, что полюбил эти громоздкие железяки. Других-то не было. И теперь ангелу нравится понимать, его руки – не мечи, но в его руках – меч.       – Как в Цитадели отреагировали на вторую статью? – Вики не хочет выслушивать претензии от матери, но спросить надо. К её удивлению нотаций не следует:       – Никак. – Вместо них Ребекка молча рассматривает ветку за веткой, пока дочь мнётся рядом. – Эрагон уверовал, что «Вестник» - часть плана Бонта. И теперь занят судебным делом его родителей, и поисками тех, кто спонсирует мальчишку.       – А его спонсируют? – Конечно. Естественно. Виктория и сама в курсе. Держит это в голове с тех самых пор, когда пергамент его писем оказался слишком роскошным для портового работяги.       – Определённо. – Серафим поворачивается к дочери, что-то торжественно сжимая в ладони. – На!       – Семь лепестков?       – Жуй на удачу.       – Ты нашла, тебе и есть, - улыбается студентка: всего лишь ещё одна часть детской забавы, которая вдруг становится важной.       – Ешь, пиратка. Я плохо играю в команде, нам с удачей не по пути. А тебе она может понадобиться. С цветком сирени Уокер-младшая сгладывает ком:       – Мам, я с ним, ну с этим Бонтом, переписывалась! – А потом, не выдерживая, утыкается в серафимское плечо и чувствует, как её обнимают: закостенелыми руками, зато крепко. – И поэтому Люций бросил меня.       – Знаешь что, - Вики задумалась о чём-то своём, занимая позицию. – Мы тренируемся уже три дня…       – Слишком маленький срок для результата. – Дино сделал выпад.       – Я не об этом. Мы тренируемся уже три дня. Ты оказываешь мне услугу, - она закрутилась, словно в танце, и отбила удар. Очень хорошо отбила удар. – Эта услуга должна быть оплачена.       – Нет, Виктория, это не приемлемо.       – И что ты мне сделаешь, когда в моих руках копьё? – Девчонка подсекла меч, пользуясь длиной основания, и прибила клинок к стене, фиксируя соперника в смешной, застывшей позе.       – Никаких гонораров, я работаю за идею, непризнанная!       – Поздно, я уже всё решила, - она широко осклабилась с лёгкой безуминкой. – Давно пора принимать решения самой. И моя плата, Дино, сын Фенцио, - наконечник оторвался от чужого меча и просвистел у самого лица, - твои золотые кудри в случае поражения! – Отсечённая прядь плавно заскользила вниз, но Вики вовремя выставила ладонь.       – М-да. Если дела и дальше так пойдут, к концу лета я рискую стать лысым.       – Скажи об этом своей демонице. – Уокер отвесила поклон: пусть театральный, но в Империи принято благодарить после дуэли, и она готова перенять лучшие из привычек. – Думаю, она покажет тебе парочку фильмов, где лысые парни дают стране угля.       – Боевики? – Дино вкупе с наивностью – до неприличия крепкий тандем, раз Мими до сих не растлила этих двоих.       – Почти. – Вики вернула копьё на место и отправилась к выходу, стараясь сохранять серьёзный тон. – Социальные драмы. Герой вынужден работать то сантехником, то электриком, то чистильщиком бассейнов, то тренером, то космонавтом, лишь бы избавить мир от скверны!

***

      Глаза он открыл резко, словно остатки утреннего сна прогнали грохотом. Но нет, в Чертоге тихо, а на часах ещё нет шести утра. И, если прислушаться, можно различить ярмарочный шорох: там, за крепостной стеной, на главной городской площади только разгорается жизнь – лоточники спешат на рабочие места, растягивают маркизы, укрывающие от жары и внезапных июньских ливней, раскладывают свой нехитрый товар, перебрасываются сплетнями. И Люцифер отчётливо представляет, как это.       – Кума, ты видела «Вестник»? – Кузнец спрашивает тихо, зыркая глазами-жуками по сторонам. Газета в изгнании и теперь запрещена в Нижнем мире, а, значит, особенно интересна.       – Про мальчишку-чудотворца? – Шёпотом уточняет полная, вихрастая женщина. Чепец сбился на затылок, пока торговка раскрывала свою лавку и таскала тюки, и теперь лицо обрамляют кудри, щедро исполосованные сединой. У неё грубые руки, которыми она месит глину и прямо тут, вооружившись гончарным кругом, лепит изящную посуду – такую затейливую, что с трудом верится, что эти пальцы-сосиски способны породить столько утончённости.       – И я видел, - в разговор влезает зельевар. До этого он просто набивал трубку на пороге своей травницы, но диалог слишком пикантен, чтобы стоять в сторонке. – Поговаривают, что несколько деревень среди Гор Основателей присягнули ему на верность.       – А какой с них прок? Там ничего нет – ни провизии, ни сырья, ни бойцов, рискни парнишка развязать войну.       – Драконы, - с сознанием дела замечает курильщик, выдыхая густой, вонючий дым. – Там есть драконы. А ещё налажено производство Колдовского Огня. Плохонького, но своего. Кузнец чешет бороду. Он далеко не Первородный, но его бабке рассказывала её бабка, что именно Огонь уничтожил эту площадь когда-то, в стародавние времена.       – Рискни пацан устроить бойню и агитировать к себе, моих рук ему не видать!       – Мне понравилось, как он ответил в интервью, - жмёт плечами зельевар. – Про устаревшие законы и… - быстрый взгляд на башни Чертога, всё ещё темнеющие на фоне зари, - …устаревших правителей.       – Если он представляет из себя что-то путное, пусть двигает во власть, а не сидит незнамо где.       – Да разве ж туда попадёшь…       – Ну-с, дамочке с Земли это как-то удалось. – Мастер хмурится, припоминая фамилию. – Уокер! Дочка ейная ещё в газетке была. Чего тогда этот «Мальбонте» прячется, прикрываясь легендой? Толстуха пропускает первую часть мужского диалога – скучного, про политику. Она не обучена грамоте, но её сестрица работает в оружейной палате и немного читает. Это она пересказала статью.       – Мне так жаль студенточку, - зато на серафимской фамилии женщина оживляется. – Быть в разлуке с любимым, когда весь мир против тебя…       – Девичьи сопли, - жамкает губами кузнец. – Вам, бабам, лишь бы про амуры!       – А как этот мальчик красиво сказал в конце «Милая Вики Уокер, если ты прочитаешь этот текст, если к тебе в руке попадёт этот выпуск, просто знай – у нас ещё есть шанс!». – Мастерица мечтательно прикладывает руки к смятому временем бюсту и…       Люцифер вынужден вскочить с постели, чтобы это прекратилось. В последние недели в столице ему удалось подчинить себе всё – от королевской гвардии до собрания адмиронов, от утренних тренировок до вечернего изучения бумаг. Абсолютно всё. Кроме собственной башки, ловко играющей воображением. Статья вышла дня четыре назад, и сознательная часть Люция была уверена, о ней уже не вспоминают ни в каких кулуарах. Но другая часть демона, не отличавшаяся ни спокойствием, ни осознанностью, жаждала крови. Отлично понимая, что в строчках нет правды, что история – псевдолюбовна и раздута, чтобы придать выблядку драматизма, первые пятнадцать минут после пробуждения Принц всё равно тратил на то, чтобы договориться со своим самолюбием. Пока оно кровоточило, рвало, метало и требовало убивать. Свежий выпуск подпольного «Вестника» попал в руки быстро, Ронденту не занимать расторопности – свёрнутые шеи страшно продуктивны. Поэтому, когда статья была проглочена, наследник сделал то, в чём отказывал себе с момента, как умчал из Школы, не прощаясь ни с кем. Люцифер грандиозно нажрался.       – Занято. – Он был уверен, это кто-то из слуг. За окнами библиотеки наметилась полночь, самое время убираться, пока монархи спят.       – Я не спрашивал разрешения. – Из темноты дверного проёма разлился бас отца. – Что за праздник? Сатана с интересом осмотрел натюрморт у ног сына, который возлежал в кресле: не меньше шести пустых графинов Глифта и парочка полных, смиренно ожидающих своей участи.       – Омываю своё назначение советником Короля.       – Судя по количеству тары, ты купаешь в бухле своё назначение.       – Зачем пришёл? – От выпитого все инстинкты притупились. Поэтому теперь Люций лишь пьяно и нагло пялился на отца, не пытаясь создать даже видимости этикета. – Я уже сказал, я отдам кинжал не раньше, чем ты посвятишь меня в подробности, почему Аду так нужны четыре артефакта, что Винчесто на радостях аж голову потерял.       – Дерзко и тупо. – Ему показалось, или Сатану веселит ситуация? – Нет, Люцифер, у меня нет намерений обсуждать с тобой сейчас, куда ты спрятал безделушку. Ага, безделушка, как же! Когда он с порога заявил бате, что остатки Огненного меча в надёжном месте, но координаты наследник сообщать не планирует, дело запахло переломанными рёбрами. От внимания не ускользнуло, как приподнялись сатанинские пальцы, готовые в любой момент ударить чарами. Поэтому прежде, чем это произошло, Люций выставил блок и молча покачал головой: «Нет, отец. Не в этот раз, отец».       – Тогда что тебе нужно? – Демонстративный взгляд на часы. – Сразу предупреждаю, с душеспасительными проповедями о вреде пьянства ты припозднился на тысячу лет. Не особо вслушиваясь в пьяную речь, Сатана рухнул в кресло напротив и призвал магией одну из непочатых бутылей. Само собой эта великорослая детина не позаботился о бокалах, лакая прямо из горла. Поэтому Милорд предпочтёт закрытый графин, а не тот, куда наследничек уже успел напускать слюней.       – Хотел выпить в хорошей компании. – Король откупорил Глифт. – Но придётся в твоей.       – Ха-ха. – Без намёка на смех долетело в ответ. – Чем удобряли, то и выросло, Ваше Величество.       – Никогда не видел в себе таланта к садоводству. У твоей матери лучше получалось.       – О-о! – По этому «о» стало ясно, Люцифер не просто не трезв, он мертвецки пьян и театрально, надрывно переигрывает. – Выпьем же за эту, достойнейшую из женщин, которую ты выгнал к херам собачьим. – Он резко отсалютовал вверх, выплёскивая приличное количество пойла себе на одежду.       – Я не выгонял твою мать.       – Что?       – Что?       – Что ты сказал?       – Что не выгонял твою мать и свою жену.       – Ещё соври, что она сама расторгла союз.       – Думаю, Лилит мечтала об этом с первого дня, как только нас связали брачными узами.       – Брехня!       – Она не хотела замуж. – В какой-то степени даже не была создана для отношений. Тем и «купила».       – Брак по залёту?       – Умеешь считать.       – Женщины часто проделывают этот номер, создавая иллюзию, что не собирались под венец. – В голове синеватый туман, пронизанный Глифтом. Видимость близится к нулю, но демону всё равно хочется понять, какая из зол – меньшая: папаша, давший отставку супруге, или мать, на которую Люций даже толком обидеться не в силах, потому что не помнит её в этой роли, а значит и обижаться не на кого.       – Ты – баран. – Сатана закатил глаза.       – Баран может родиться только у другого барана. – Огрызнулись, но без былой, хмельной удали. Теперь наследник выглядел поникшим, бесконечно взрослым и выпотрошенным.       – Ты – баран и ты страдаешь. Полагаю, причина кроется в сегодняшнем «Вестнике» и в том, что за полторы недели ты ни разу не наведался в Школу к своей подружке.       – Она мне не… - он осёкся, различая, как хмыкнул отец.       – Это мы уже проходили.       – Тогда упростим задачку с известными неизвестными: всё кончено. – И снова китчевый взмах бутылкой вверх. На этот раз тост действительно уважаемый – не чокаясь, до дна.       – У каждого Рая один итог: кто-то кусает яблоко и всё летит к чертям. – Сатана чуть качнул графином навстречу.       – Какая мудрая мысль для того, кто собственноручно разрекламировал запретные плоды. – Люцифер гротескно оскалился широкой, нездоровой улыбочкой. – Что теперь? К чему этот разговор? Мне что, нужно понять, что все эти столетия ты всегда принимал меня таким, какой я есть? Обнимемся? И я отсморкаюсь в твою затейливую жилетку?       – Вижу, у тебя большие планы на ночь. Надеюсь, ты способен реализовать их без меня и моего гардероба.       – Тогда какого беса ты всё ещё сидишь здесь и пялишься с этим своим снисходительным выражением лица, словно всё знаешь?! – Сын вызверился. – Ты ни черта не знаешь, отец! Тебе вообще невдомёк, что такое чувствовать, блять! Ты же в жизни никого не любил кроме… - Принц завращал глазами в поисках подходящей кандидатуры и выкрикнул, - …долбанных жилетов!       – Когда закончишь тонуть в Глифте и собственной жалости, уберись. Полы ты наверняка заблюёшь. – Милорд встал, направляясь к выходу. – И ещё одно, Люций, любовь – не самая плохая причина, чтобы всё перекроить. Жилет, себя, мир – выбирай по вкусу.       Люциферу хватает двух недель, чтобы жизнь во дворце въелась проказой. Его тошнит от приёмов, на которых он вынужден быть. Его тошнит от совещаний, на которых он обязан присутствовать. Его тошнит от старшей, Вельзевуловой дочки, которая караулит его, как кухарка – набухающее тесто. И даже от стряпни Саломеи его тоже мутит, словно алкаша в притоне. Можно найти тысячу объяснений политического характера, вызвать придворного лекаря и прописать себе постельный режим в приятной компании, благо, недостатка в выборе последней нет. Но существует неразрешимая дилемма – раковая опухоль внутри самого Люция. В иных заведениях общеобразовательного типа её ещё называют Викторией Уокер, но он предпочитает думать о Непризнанной, как о метастазе. Однажды он читал, что должна наступить ремиссия, чтобы отболело. И не находит ничего лучше, чем хвататься за любое дело, поручаемое папашей, награждаемый такими эпитетами, как сын года.       – Ты ходил на ярмарку?       – Да, - румяный дошкольник сияет похлеще солнца в этом тусклом ноябре. – Там шло наказание, отец! Двум женщинам отрубили языки!       – Было интересно?       – Очень! Это значит, они много болтали?       – Да, мальчик, языки отрубают за клевету.       – А уши?       – Тем, кто подслушивал и доносил.       – Значит руки отрубают ворам?       – Именно так.       – Почему тогда ты помиловал того бродягу, который залез в сад и рвал яблоки?       – Он не был вором. Он был голодным.       – Но его следует наказать!       – Считаешь голод недостаточным наказанием?       – Ты – Король! Тебя должны бояться! Тебе нужно причинять боль!       – Есть вещи пострашнее боли.       – Чары? – Паренёк оживляется пуще прежнего. – Энергия? Свести с ума воздействием?       – Пошли, покажу кое-что. – Сатана берёт сына за руку и ведёт коридорами. У него горячая, сухая ладонь, и Люцифер вцепляется в пальцы крепче, втайне мечтая прижать те к себе. Но как-то стыдно и не по-королевски это всё, и мечты остаются мечтами.       – Кухня? – Они приходят в распаренное сотнями запахов помещение, где снуют слуги. – Мы не будем обедать в столовой?       – Видишь вон ту девицу? – Милорд не слушает, легко кивает в сторону девушки в переднике, чьи крылья кажутся слишком большими и неповоротливыми. С таким размахом кухарке неудобно тесниться у огромной, как огнедышащая пасть, жаровни – одно лишнее движение и перья вспыхнут.       – Да, её зовут Эола. Она – дочь повара.       – Верно. – Соглашается отец. – У Эолы редкое заболевание крыльев, они слишком велики. Это болезненно и доставляет массу хлопот. – А ещё её шансы удачно выйти замуж близятся к нулю, в Империи такое считается уродством, как горб или хромота на Земле, знает Сатана.       – Тогда почему она не укоротит их?       – Их нельзя укоротить. Только вырвать. И пока растут новые, Эола будет в норме. – Заметив их, повар кланяется Владыке и кивает в ответ на такой же кивок.       – Милая, пора, - мужчина подходит к дочери, и та морщится, уже догадываясь, что последует дальше. Ей хватает вежливости присесть в книксене при виде монарших особ, но не хватает никакой силы воли сдержать крик, когда крылья покидают тело.       – Что ты увидел, Люций?       – Ну-у-у, - он завороженно смотрит туда, где только что подрагивали две чернеющих махины, - что Эоле помогли. – А потом, подумав, добавил, - и что визжит она, как малолетка, хотя сама вон какая старая!       – А следовало увидеть, что боль – это всегда вынужденная мера, не цирковое представление. – Если девица стара, какими древними Принцу должны казаться придворные и сам Сатана?       – Но мы – дьяволы, мы должны причинять боль нашим врагам, чтобы все нас боялись! – Упорствует сын.       – На одном страхе государство не построить. Причинять боль надо в том случае, если наказание заслужено.       – Почему тогда не сделать из этого спектакль, пап? – Люцифер припоминает, какое весёлое представление давала уездная труппа. В конце шоу актёру с крыльями, выкрашенными в золотой, сносили бутафорскую голову, а массовка скандировала «Не все стрижки одинаково полезны, Эрагон!». – Туда можно было бы продавать билеты!       – Если, однажды, ты начнёшь получать удовольствие от наказания, ты закончишься, как государь.       – Закончусь, как государь? – Он не понял ни слова. И вскинул любознательно прищуренные глаза на отца. – А кем же тогда я стану?       – Всего лишь психопатом.       – Но их боятся!       – Недолго.       – Почему недолго?       – Психопаты быстро умирают.       – От чего? Сатана ухмыльнулся:       – Чаще всего, от ножей в спину. Или от табакерки в висок.       У Люция куча планов на сегодняшний вечер: в программе заявлены свершения на благо Ада, выглядящие сплошной бюрократией, и три тупых, ночных часа в постели, за время которых он пересчитает все резные балясины и заставит кровоточить личные причины для ненависти. И мозоли на ладонях. Теперь ему даже нравится, что за спиной о нём говорят, как о надёжном, серьёзном и ответственном, приписывая заслугу взрослению. Сам Люцифер считает иначе. В сосудах у него газировка, которая взяла и выдохлась. Бурлить её заставляет Непризнанная. Но признать этот факт – прослыть сраным рыцарем в сраных доспехах. Однолюбом из сопливых историй, которые пересказывают девчонки пяти сотен лет.       – Так что ты хочешь? – Спрашивает она. – Страсти или кораблекрушения?       – На обломках кораблей особо не разгуляешься, - мурлычет Люций. У него не руки, а орудия палача. И казнят они каждый дюйм девичьего тела. Сначала щекотка, потом нарочито нежные ласки, финальным аккордом – клейма пальцев. «С меня можно снимать твои отпечатки, - осоловело проносится в сознании Виктории, пока она давит тихий, сладкий стон. И его пятерня давит в унисон, на внутреннюю сторону бёдер. – Нет ни одного сценария, ни одной реальности, ни единого сюжета, где я выбираю не тебя. Помилуй меня, божество чёртово…».       – В отличии от твоих сказок, в моих все жили хорошо и долго. От счастливых концовок редко дохнут.       – У меня наследственная болезнь. – Ему следует сообщить, что речь идёт о психологическом отклонении, вызванном кожей её ног, но вслух разносится иное, - я не выношу чушь.       – Что ж, - в размышлениях она прикусывает губу и чуть хмурит брови, - я и ваши «Благие легенды» прочитала. Могу рассказать небесную сказку, раз земные адским отродьям не по нраву.       – «Благородный бес», «Повелитель змей» или «Волхв и циркачка»? – Новеллы, известные каждому. Будь тебе от роду неделя, уже процитируешь это собрание для деток с любым оттенком оперения.       – Конечно «Волхв и циркачка»! – Не брось Сатана это название с неделю назад в их вынужденном заточении, Вики не зацепилась бы глазами за книгу в библиотеке.       – Напомни. – Люцифер рисует пальцем спираль, которая закручивается от подколенной чашечки до самой ягодицы. При желании в ней можно угадать английское «Hello» или самое редкое проклятье – всё зависит от фантазии.       – Там про мужчину и женщину, - Виктория переходит на заговорщицкий шёпот, словно о героях не следует знать даже стенам. – И про любовь.       – Очень содержательно, очень подробно. В кредит рассказываешь?       – В лизинг.       – И вместо подписи Кровная Клятва? – Представление о лизинге смутное, но само слово демона дурацки смешит.       – Хочу растянуть повествования не на один день. Чтобы пришлось встречаться снова.       – Это уже слишком, Непризнанная. – Шлепок по ягодице показательно громкий. – На такое я не подписывался.       – Значит никогда не услышишь от меня, что главный герой – пижон и красавчик. А ещё слишком богат, чтобы быть славным. Его любят девчонки, а он любит коллекционировать. Картины, спектакли, кукол. Так он называет любовниц, которым срок – пара ночей. – Она гнёт губы, давая понять, что намёки – и близко не намёки.       – Мне нравится этот парень. – На её заднице флагштоками маячат родинки, шрам из детства и быстро светлеющие следы его пальцев. И Люциферу слишком нравится, чтобы просто взять, просто отвернуться, просто не смотреть. Поэтому он предпочитает пересчитывать каждую отметину, будто само их существование зависит от его внимательности. – Будем проводить параллели или молчаливо кивнём друг другу в полном согласии?       – Нифига, он куда романтичнее! – Уокерское возмущение ласкает слух. Она блядски хороша, об этом следовало предупреждать на манер тайфунов и цунами. Осторожно, повышенный уровень опасности: точно влипнешь, сын Сатаны! – Всё мечтает о какой-то звезде. Чтоб прямо с неба и в сиянии света. – Пожимает плечами Вики, млея под мужскими ладонями. Её трясёт от касаний, и не существует лекарства, чтобы вылечить эту лихорадку.       – Ты просто не видела меня раньше! – Где-то там тлеет демоническая улыбка. – Все эти связи… непорядочные, беспорядочные… было непросто.       – Трахал и плакал?       – Держал за волосы и прогнутые спины слезами заливал. – Великолепно. Сейчас она его стукнет. Пяткой. В наглый, развратный лоб. «Сучий сын. Сучий потрох. Сука».       – Не реви, - Виктория давит зачатки ревности и тычет сына Сатаны в бок, всё ещё доступный для кулачного боя. – В общем, этот Бессмертный летает по разным городам и скупает произведения искусства. Пока, однажды, дорога не приводит его в самые жуткие жути и трущобные трущобы.       – Естественно, разве может быть иначе, - он закатывает глаза с физиономией «Пошлость! Звенящая пошлость!», но первокурсница лежит задорной задницей к верху, сопит в одеяло и не видит чужого экспромта.       – И там он встречает цыганку.       – Дерзкую? – Люций уже решил, что за бёдра Непризнанной можно продать не один десяток душ. Как в той песне, в которой и про цыганку было.       – Обычную. Старую. Каргу. И та ему гадает и видит цирк. Купол какой-то, сотканный из сплошных печалей и бед. Мужик, конечно, не верит предсказанию, но в том же городке вечером дают представление. И вот, чтобы развеяться, он идёт на шоу передвижного балагана. Самого убогого – плохо сколоченная арена, да шатёр, перештопанный безнадёжностью.       – А там она?       – Да, девушка. Акробатка, трюкачка. С номером «Павшая звезда», представляешь?       – Вот это поворот, - сыронизировали тут же. – Кое-кто влюбляется, словно сосунок?       – Сначала он просто хочет её в свою коллекцию побед.       – Но она ему не даёт.       – Она его не слышит. Циркачка глуха и нема от рождения. И его искусительные речи её не трогают, а внешности, даже самой идеальной, иногда слишком мало. – С самым мудрым видом изрекает Уокер. – Тогда герой решает добиться её расположения и начинает путешествовать вслед за цирком из провинции в провинцию. Дарит ей цветы, подарки, охотничьи трофеи. Одним словом, шлёт огонёчки в Инстаграме. – Она хихикает, припоминая что-то своё, и ему это не нравится. – От чего вся труппа нарекает мецената «волхвом, приносящим дары». Но девчонке всё равно на тряпки и цацки, она любит то, что делает, и мечтает облететь весь свет.       – Погоди-погоди, чую жуткую трагедию.       – А как иначе? – Вики елозит животом на мужских коленях и разминает крылья. В ответ её мягко, но уверено скручивают в бараний рог: лежать, нельзя рыпнуться.       – Дай угадаю. Или вспомню. – Люций меряет двумя пальцами расстояние от позвонка к позвонку – как Спаситель, идущий по воде. – Они из разных сословий.       – Верно, - мягкий выдох. Утвердительный кивок белобрысой макушки. Растрёпанной, как шлюха. Красивой, как чахотка. – Он знатен, а она носит вуаль. Наподобие слуг в Чертоге.       – Сéрва. Их называют сéрвами.       – Это другой вид?       – Вроде того. – Так принято считать с самых давних времён. И хотя у серв даже крылья имеются и физиология один в один с ангелами и демонами, энергией они не управляют и к полётам способны слабо.       – Циркачка сдаётся, - продолжает девчонка. – Дарит ему поцелуй.       – Так себе подарок.       – Ты хочешь сказку или порно?       – А ты? – Пара пальцев скользит между ног и вопросительно замирает на половых губах. – Я не жадный, Уокер. – Подушечки нахально пробегают по клитору и упираются в плотно сжатые мышцы выше. – Готов одарить по случаю дня рождения ещё разок. – Туго. Упруго. Сыро. И с зáпахом волшебства. – Если сдашь изложение.       – Ты родился мотивационным оратором ещё до того, как это стало мейнстримом, - она хихикает, запрокинув голову и ловя мужской взгляд. Правда ей и близко не до смеха. Провалиться в Люцифера – вопрос секунды. – Наконец герои влюблены, но против них мир, законы, правила-ах!       – Нах. – У неё чертовски нежные складки – розовые, пошлые. – Новый регламент, Уокер. Одно твоё предложение – одно моё движение. – Люций демонстрирует. Презентует собственный план, растягивая стенки её влагалища. Наглядно показывает, как убедительна пара пальцев в в-ведении переговоров. – Стон приравнивается к укусу, В и к т о р и я. Место выбираю я.       «С гардеробом покончено, - он резюмирует это, стоя перед зеркалом, - и с Уокер тоже», - от неё ни строчки за целых две недели, хотя адрес известен каждому. Наверняка слишком занята: написывает революционные простыни, в которых скрыт самый главный вопрос бытия - «Какую я люблю яичницу?». Поэтому Люцифер планирует жить дальше, не оборачиваясь. И, как только у него получится не представлять, как он вносит её в эту комнату, запирает дверь на ключ и самозабвенно ебёт уокерские дырки неделю, будто они на Олимпиаде, а не в кровати, сын Сатаны всенепременно попробует. Постарается. Блять.

***

      Двери главного входа хлопнули, вырывая Мими из нервного ожидания. И, не поворачивая головы, демоница знала – это Уокер. Возможно, открыла в себе столь ожидаемый родителями дар, способный лишь на одно – предсказать приближение Виктории. А, может, они с соседкой и впрямь чувствовали друг друга. Так или иначе, но за время в академии она научилась узнавать её безошибочно. Не по цвету и осязаемому вкусу энергии, не по звуку шагов, не по запаху тела – волосы пахнут хвоей и шоколадом, ровно так написано на этикетке шампуня в их ванной комнате, от одежды – аромат хрустящих от мороза простыней, потому что подмышками Вики елозит хлóпковым дезодорантом, обещающим защиту двадцать четыре на семь, - нет, каким-то шестым чувством дочь Мамона предсказывала её появление. А обернувшись, улыбнулась – точно Непризнанная. Некстати вспомнилась тётка Астарта: перед тем, как окончательно отъехать в мир радужных единорогов, та часто предсказывала погоду. Свои прорицания Астарта несла в массы с аргументами, какие всегда бывают в ходу у немолодых уже людей – чуяла ливни по хрустящим коленкам, ломотой в крыльях предвещала песчаные бури, ванговала по низко летящим облакам, подгоревшим гренкам, сервировке стола…       – Пожалуйста, только не безумие! Лишь бы не безумие! – Мими шепнула для острастки, не приученная молиться даже Скифе с Церцеей.       – Лишь бы не Везувий? – В пустом, школьном, июньском дворе звукопроводимость, как в концертном зале. Поэтому Вики недоумённо приподняла бровь.       – Тебе послышалось. – Брюнетка скопировала жест, тут же стирая с лица улыбку. Злости на Уокер не осталось, но, раз уж это она, дочь Мамона, пошла на мировую первой, притащив свой зад в Озёрный край, пусть и подруга постарается.       – Мисселина сказала, ты ждёшь меня тут. Что-то случилось? – Видимо на её физиономии всё было написано. Огромными такими, взъерошенными буквами, не утруждавшими себя вежливостью. Потому что демоница тут же отмахнулась.       – Что случилось? Святые несвятые, Вики, конечно нет! Люцифер жив, здоров и о нём трещат в каждом выпуске «Огонька». – Мими прищурила глаза и вздохнула. – Ты и сама можешь написать ему. Не думаю, что он высморкается в твоё письмо.       – С некоторых пор я перестала любить этот способ связи.       – От моего конверта тебя это не спасёт. – Дочь Мамона замялась, но свиток протянула. – Вот, держи.       – Приглашение? – Хрустящий картон, подбитый шёлком, да упаковка, что дороже западного крыла. И, если принюхаться, пахнет роскошью. – Бал?       – Как видишь. «Жизель» и Ковент Гарден до сих пор на карантине, - Мими с деланным высокомерием дёрнула подбородком.       – Бал у Сатаны?       – А ты предпочла бы приём у Эрагона? – Демоница развела руками и мстительно гоготнула, - серафим балы не жалует. Боится, что в пасодобле слетит его парик.       – И как это выглядит?.. – Как по мановению волшебной палочки, в Вики принялись бороться две сущности. Одна требовала немедленно ринуться к шкафу, другая – припоминала всё земное, культурное наследие, живописующее празднества у самого дьявола. Дочь Мамона оживилась:       – Уокер, ты смотрела «Калигулу» Тинто Брасса? – В ответ отрицательно замотали головой. – Это хорошо, - брюнетка тонко улыбнулась, - потому что совсем не похоже.       – Дресс-код? «Можешь пойти голой. Уверена, кое-кто будет счастлив».       – Это обычное приглашение. – Она его лично у матери выцыганила, используя запрещённый приём – фирменное нытьё единственного ребёнка в семье, которому не умеют отказать. – И ты не дебютантка, в этом году они будут в синем. Так что… сгодится любой вечерний наряд, дорогуша. Виктория тут же нарисовала образ, ловко заложенный Голливудом:       – Думаю, мне нужно красное платье. Но от подруги не последовало понимания. Вместо утвердительного кивка дочь Мамона затрясла гривой в приступе хохота:       – Поздравляю, вы стали миллионной идиоткой, которая явится на Бал Сатаны в красном.       – Ты серьёзно? – Хлопок ресницами – один, второй, третий. Видок у Непризнанной самый что ни на есть растерянный, и чем дольше Мими смотрит на подругу, тем больше ту хочется затискать. Даже больше – объятиями задушить, защекотать, с лихвой продемонстрировать, как дочь Мамона по ней скучала.       – В красном ходит каждая вторая. Не женщины, а знамёна!       – Чёрный?       – Сольёшься с толпой мужчин, упакованных во фраки.       – Значит белый.       – Третий по популярности колер, - снова смех. – Безешками наряжаются те, кто уверен, что перехитрил тренды. И да, сразу подскажу – обнажёнка тоже была, этим публику не удивить. – Она не стала уточнять, что голым на балу расхаживал сам наследник трона. Ну как голым… предание гласило, на Люцифере были щегольские бóксеры. Но Мими до сих пор злилась, что была слишком мелкой для того мероприятия, ещё не получив своего первого приглашения, и всё пропустила.       – Ты ежегодно посещаешь бал?       – Да, с шестнадцати земных лет. Это главное июньское событие в столице.       – И какой наряд у тебя был прошлым летом?       – Зелёный, очень современный, - демоница провела ладонями по фигуре, обозначив длину и вырезы, с которыми точно не пустят на воскресную службу.       – Яхочувыделиться, - поначалу это долетело скороговоркой, но, спустя паузу, Вики медленно, со вкусом, повторила фразочку, словно распробовав ту на зуб, - именно так, Мими. Я. Хочу. Выделиться.

***

      Нельзя сказать, что Бонта пугала потенциальная стража, которая его ищет. Тогда, на старте своего побега, он провёл слишком много времени, умываясь страхом. А сейчас то ли отпустил мысль, смутно догадываясь, воды утекло прилично, чтобы архангелы в военной форме не вызывали ужаса, то ли просто свыкся с паникой, поэтому и сидит спокойно на постоялом дворе, когда за соседним столом обедает какой-то офицер, любезничающий с официанткой. Теперь он неузнаваем внешне, от былого мальчика из башни не осталось и следа. Тощие руки обросли мускулами, шея стала задубевшей и плотной, а ангельские крылья тяжёлыми. Они, наверное, больше всех рады этой свободе: сколько не тренируй крылья в заточении, сколько не маши до потолка, они не развивались столетиями, а сейчас вполне крепкие. Впрочем, неблизкий путь Маль всё равно предпочёл проделать на драконе, вылетая ещё затемно. Пришлось сначала выбраться в горы и посетить одну из тех деревень, что стала им полностью подконтрольна, а уже там, взяв зверя порезвее, махнуть в сторону журского тракта. Берд, конечно, проявил бдительность с ужина – может заметил его возбуждённое состояние, а может чуйка подсказала… значения уже не имеет, потому что молодой человек обхитрил и этого без пяти минут старикана. Обыграл их всех. Заранее подсыпал сон-траву в Глифт и с удовольствием наблюдал, как Берда, Зигзу и пару офицеров из личной охраны Саферия сморило в считанные минуты. А потом мысленно поблагодарил Вефанию: это её опиумный чемоданчик с зельями сослужил Бонту добрую службу. Хоть какой-то прок от покойницы. Но было кое-что, чего он действительно боялся, кутаясь в мантию и потягивая овёс. То, что заставило, привязав дракона в ближайшем пролéске, долго стоять у дороги и дёргаться в размышлениях «Идти или не идти?». То, что мучало по ночам и не отпускало при свете дня. «А вдруг я ей не нужен? А вдруг она мне не нужна?», - он нарисовал лицо Вики таким, каким его помнил, и панически прикусил губу: страшно, очень страшно, вдруг она изменилась до неузнаваемости? Речь не о внешности. Какие тут могут быть перемены, когда в апреле виделись. Его грызли чувства совсем иного рода. Первое – он боится, что в Виктории Уокер не осталось ни капли сострадания, и теперь, встретившись с ней глазами, он сразу поймёт это, просто не сможет не заметить. И второе, ещё более мрачное: увидев её равнодушие, он сообразит, у него не лучше – и всё давно перегорело, успевая остыть. Но сомнений, что Девушка С Именем придёт, не было. Пусть она так и не ответила на письма, пусть ненавидит его, пусть в рожу хочет плюнуть, встречу он назначил. Сразу после второй статьи прислал ей короткую записку, где они могут пересечься, чтобы дать ему шанс объясниться, поэтому страхам места не осталось. Маль затолкал их куда подальше, и снова ради неё.       – Привет, Бонт. – Он оторопел, вскидывая голову, укрытую капюшоном. Не сводил взгляда с двери битые полчаса, но Вики Уокер воспользовалась альтернативным способом проникновения. И в таверну, и в его черепную коробку. Такая красивая в жёлтом, по-летнему весёлом сарафане, что можно поверить в мираж: крыша заведения испарилась и теперь над ним воссияло солнце. – Или теперь тебя следует называть Мальбонте?       – Прошу, тише. – Он вскочил, сам не понимая, что за этим последует. Она же не кинется к нему на шею, как в прошлую встречу, просто радуясь, что знакомый пацан жив? Конечно не кинется. – Привет. – Поэтому он снова сел. Шепфа, как же глупо! – Привет, Вики Уокер. – И снова встал, чувствуя себя ещё нелепей.       – Пошли поговорим там, - со знанием дела блондинка качнула головой в сторону отдельных кабинетов – наспех сколоченных кабинок из грубых досок. Такие же стол и стулья, но, бонусом, иллюзия уединения. Уговаривать не пришлось, это не удивило.       – Твоё платье тебе очень ид… - но договорить Бонту не дали. Едва они оказались за столом друг напротив друга, и он раскрыл рот, чтобы нарушить гнетущее молчание, её ладонь звонка впечаталась в мужское лицо, а на столешницу рухнула газета. Маль даже не посмотрел на заголовок, и так понятно, она швырнула «Вестник». – Что ж, я это заслужил.       – Определённо, гандон! – Уокер трясло от злости. Пока добиралась до таверны, специально прокручивала каждую строчку в голове и распалялась. Да плевать ей, что теперь он больше и опаснее, чем был в декабре, когда она могла отбиться от парня сапогом, вздумай тот распустить руки. – Снова будешь петь мне свою слезливую песнь про журналистов, что развели тебя, как последнего лошка?! Учти, я могу сдать тебя первому же гарде, Бонт!       – Не буду я ничего петь. – Он насупился и скрестил на груди руки, защищаясь от Вики, как от строгой воспитательницы. – Хочешь правды?       – Да! – Крикнула с такой силой, что испуганная девица в переднике заглянула в их каморку.       – Простите, господа, у вас всё в порядке? – Толстоватая и неопрятная, с желтоватым пучком волос, официантка лишь больше разозлила Уокер.       – Всё отлично! Закройте дверь с той стороны!       – Тогда получай свою правду. – Официантка с шумом схлопнула створки, но Маль едва слышал этот звук, сверля в Виктории дыру – такая гневная, такая прекрасная, решительная и без всяких сомнений, что у него тех тоже не осталось: Вики нужна ему до самого конца. – Я – грязнокровка. Гибрид. Помесь ангела и демона. Какой-то поломанный, испорченный Бессмертный, который угодил в особое колесо эрагоновских репрессий! Меня не насадили на нож, как большинство! Я не скрывался всё своё детство, как кто-то вроде тренера! У меня иная роль в этой постановке! Я – показательная жертва, демонстрационный материал. Меня запрели, как бешеного бáку, дрессировали, как бешеного бáку, не выпускали, как бешеного бáку… да только пристрелить не успели. Я сбежал раньше, чем это могло случиться. – Он начал тихо, но с каждым словом его голос становился твёрже и чётче. И теперь Бонт слышит себя со стороны, ещё больше презирая тех, кто превратил его жизнь в трагичный абсурд. – Обычные люди, Вики Уокер. Не палачи, не твари. Мисселины эти все, Геральды, Фенцио… такая же часть системы! Всего лишь встроенные в неё колёсики, исправно выполняющие долг! – Её покрасневшее лицо прямо напротив – до ужаса близко, хотя девушка ни на миллиметр не сменила позу. – Читала в своих земных учебниках эти ваши истории геноцидов? Думала, как это мог поддерживать простой народ? Так вот тебе пример. Я, Вики. Я, который сидит прямо перед тобой! Все они так часто повторяли, что это норма, что сами себе поверили, чтобы спокойно спать по ночам!       – И чего ты хочешь? – Она процедила это ядовитым шёпотом, но от него не укрылось уокерское смятение. – Починить весь мир, затирая сказки про Мальбонте?       – Я не хочу чинить мир. – Мужчина внезапно угомонился. Перестал кривить рот в истерике и сухо отрезал, - я хочу его сломать. Сломать систему. – «И тебя. Я до ужаса хочу тебя. Я хочу тебя так сильно, что если бы ты только подалась мне навстречу, я бы уже кусал твои губы, и пропади он пропадом, весь этот мир, Вики Уокер. Я бы переспал с тобой прямо здесь. Я бы… нет, не так! Я бы трахнул тебя прямо на этом столе, прямо в этой таверне, прямо…».       – Меня учили строить, а не рушить, Бонт, Маль или как тебя там. – Но она даже вперёд не качнулась. Наоборот откинулась на спинку стула, рассматривая собеседника из-под полуопущенных ресниц. А знал бы шатен, о чём Уокер думает, поводов для печали стало бы больше. Потому что думала Виктория о совсем другом мужчине, которому не требовалось вопить правду в лицо. И любое откровение он произносил удивительно спокойно, будто дозрел до него, и теперь уж ты, будь добра, лови каждое слово.       – Отстроишь заново, - он на секунду запнулся, но решения не поменял, - отстроим. Вместе.       – Мы с тобой? – Смешок, от которого физически больно – до саднящей кожи.       – Да, мы с тобой. Потому что ты не такая, как все.       – Я – такая, как все.       – Нет, ты не такая. Всё, что ты думаешь, всё, что делаешь… Дьявольщина! Ты даже к официантке обратилась на «вы», хотя злилась. Она, может, впервые за пару столетий почувствовала себя кем-то бóльшим, чем человеком второго сорта! Так что нет, ты – не такая. Ты – особенная! – Он припоминает её строчки из писем и кидает приговором, - говори сейчас что угодно, Вики Уокер, но ты доверилась мне тогда, в переписке. Иначе не было бы твоих мыслей про законы Империи, не было бы истории Фомы, которую ты мне как на духу выложила, про кóму твою ни слова не было бы, рассуждений об аварии – тоже. О том портрете в Иране, который ты видела, о том билете из отеля… Ты – не из этого мира, он тебя не устраивает. Тебя бесят правила. Поэтому ври, но не завирайся, твои серые крылья – живая улика! – Бонту не требуется смотреть в календарь: Инициация прошла, но перед ним сидит непризнанная. – И я тоже не из этого мира. Ты пришла к нам из другого измерения, а меня сделали изгнанником. Какие ещё нужны доказательства, что мы созданы друг для друга?! Что все легенды о равновесии написаны про тебя и про меня? И что ложь из газет следует сделать былью? И вот тут она двинулась навстречу. Перегнулась через стол, позволяя декольте слегка приоткрыться, а лямке сарафана соскользнуть с плеча, чем буквально выключила Бонту речевой аппарат, потому что все слова, заготовленные заранее, продуманные до мелочей там, в Эдеме, отрепетированные чужим, хриплым голосом, которого у него не было и который он старательно пытался обрести, застряли в горле.       – Мм-м, быть созданными друг для друга… - ироничное растягивание, но с иронией у Маля плохо. Он фиксируется на кончике языка, которым Вики скользит по своим губам, и готов отдать всё, чтобы очутиться на его месте, - …звучит, как диагноз.       – Можешь сдать меня гардам Жура, я не убегу. Ты нужна мне. Ответь, нужен ли я тебе?       – Бонт.       – Нет, ответь!       – Загляни под стол. – У неё жаркий шёпот. Щекоткой от зажившего промеж лопаток клейма и электрическим током до самой поясницы. – Там все ответы. Когда он рушится на колени, хочется исщипать себя до смерти, врезать по собственной скуле, лишь бы убедиться – не сон это, не отражение в зеркале. Не та история, где не его татуированные руки сжимают её бёдра, вколачиваясь между гладких, стройных ног. Не те картинки, где надрывно распахнутый рот Девушки С Именем трахают языком, долбят чужими пальцами, пропитывают чужой слюной…       – Вики, я… - юноша осекается, привыкая к темноте, и с шумом сглатывает. Потому что вот он, подол пышного сарафана, неуловимо ползёт выше, пока она разводит коленки в стороны прямо перед ним. – Скифа и Церцея… - Бонт уже не девственник, но риск сойти с дистанции, не добравшись до цели, высок.       – Ближе. И Маль послушен. Когда её юбка до пены взбита на талии, он подаётся вперёд, чтобы тут же почувствовать – в центр его лба упирается меч. Короткий клинок, определённо дорогой – червлёная сталь, различимая во мраке.       – Что ты?..       – Вставай! – Она вскочила со стула, окончательно вынимая оружие из-под платья, и тут же одёрнула подол. Острие сместила на заматеревшую шею. Черепушку пробить непросто, а под кадыкóм как раз сыщется мягкое местечко.       – Вики Уокер!       – Вставай, я сказала! Мне говорили, мой меч хорош в ближнем бою. Хочешь убедиться?! – Нет, убивать Бонта она не собирается, ей вообще сложно представить, что она способна убить. Но, покуда он не знает об этом… Девица вытянула свободную руку и как следует дёрнула воротник мужской мантии. – Я что, похожа на идиотку?!       – Нет, - наконец он встал. Неуклюже выполз, проклиная свою неловкость, и вытянулся. – С чего ты… Она перебила, перекрикнула:       – Письма, Фома, бла-бла-бла… Но! – Голос зашипел, Виктория ощетинилась. – Я никогда не говорила тебе про кому, Бонт. Ни разу, ни строчки, нигде!       – Слушай, я… - едва начал, как тут же умолк, закрывая рот. От усердия даже надулся и покраснел, заставляя визави думать, что он, скорее, лопнет, чем сдаст свои источники.       – Чёрная рубашка под этой хламидой! Причёска назад! Прядки на лоб! И куда только делся расхваленный газетчиками на все лады национальный наряд эгзульского побережья?! – Она сверкнула глазищами, ещё раз сканируя его костюмированный выход. – Чего же татухи не нарисовал, Маль-бон-те?! Так и быть, подкину тебе картинок-переводилок по случаю! – Ладонью девушка крепче сжала рукоять, видя, как на лице пленника заходили желвáки. – Всерьёз думал, что в полутьме я вас спутаю и случайно присяду на твой член, преисполненная достоинства?       – А ты присаживаешься на Его член с достоинством? – В каком-то смысле Маль и правда произнёс местоимение с большой буквы. И вдруг понял, отныне так будет всегда, пока оба они – он и Люцифер – живы. Не из уважения конечно, а из концентрации ненависти, которая достигла своего предела, перелилась через край, как его собственная эрекция на Вики Уокер, пылающую рядом, и переродилась во что-то новое, запредельное в своей злобе, чему даже слóва не придумали. – Потому что мне показалось, он просто имеет тебя, как последнюю суку. Выпад оказался правильным: Уокер опешила, поражённая то ли его грубостью, то ли тем, как быстро он изменился. И эта заминка лишила её преимущества. Мужчина просто сгрёб оба запястья резким движением и заставил опустить клинок, прибив ладони к стене.       – Значит маски скинуты, мудак?!       – Раньше ты называла меня «чувак». – И его тембр голоса тоже изменился, теперь от того холодно.       – Раньше я и в носу ковырялась, но с годами поумнела!       – Умная к моим словам бы прислушалась.       – К каким конкретно? К тем, где ты говоришь, какой ты – бедный и несчастный? – Бонт наступал, и ей пришлось вжаться в перегородку. – Или к тем, где про мир, что предстоит разрушить?       – И разрушу. С тобой или без тебя. – Большим пальцем он провёл по её руке. – Но с тобой будет приятнее.       – Отойди от меня, пока я не вспорола твои яйца. – Угроза не пустой звук: маленькая дрянь изловчилась и подняла клинок, упираясь острием точно в пах.       – Ничего ты мне не сделаешь. – Мальбонте улыбнулся, сильнее сжал её запястья и отчётливо понял, он прав: ничерта Вики Уокер не сумеет. Потому что стоит и боится сейчас так сильно, что страх вокруг неё осязаем, хоть за руку с тем здоровайся. Страх – третий гость в их кабинете. – Ты никогда никого не убивала, не ранила, не дралась по-настоящему. И от одной только мысли приходишь в ужас. – Картина закончена, все мазки нанесены: Девушка С Именем, что впечаталась в стену, и Бонт, достигший границ. Там, за их пределами, её хрустящее, сладкое тело. Дозором служит меч, но мужчина может применить магию, которой у него в избытке, и не дать ей двинуть орудием. Он может вырубить её, дождаться, когда в таверне станет пьяно и многолюдно, и вынести под своим плащом. Он может посадить её на дракона и увезти в Эдем, возвращая тому статус истинного рая. А потом он может делать с ней, что угодно. Как угодно. Куда угодно. – Чего медлишь? – Ухмылка – острая, колючая. Не попытка быть похожим на кого-то другого, а самая что ни на есть настоящая. – Или тебе нужен повод? – Гибрид выпускает запястье, удерживающее меч, и резко впивается пальцами ей в лицо. – Может так? Да, точно! Так тебе нравится! – Он жмёт на щёки, наблюдая, как смешно её порочный рот складывается бантиком. – Я видел. Тогда, в ночь на Рождество, в зеркале: ты, Он, красный полог кровати. Любишь, когда тебя не спрашивают, милая Вики Уокер?.. Она не ответила. Да, наверное, и не могла. Потому что губы Маль смял своей пятернёй, а потом, не в состоянии больше контролировать этот мóрок, оттянул её челюсть, всунул большой палец точно между зубов и просиял. «Смотри. Я тоже так умею», - внутри горячо и влажно. Раскрытый рот, которому он не позволяет схлопнуться, - его персональная темница, и он готов мотать новый срок. Но прежде, чем колено Виктории с силой влетает ему между ног, прежде, чем она выдёргивает подбородок ценой расцветающего на коже синяка, прежде, чем зубы угождают в фалангу, прокусывая до крови, Бонта затапливает мыслью – он не хочет быть подделкой, он хочет быть собой. Тем собой, каким он стал, но не пародией в чёрных одеждах. Тем, кто научился отвечать «Нет», взращенный в бесправном зверинце. Тем, кто завоюет женщину, которую любит, а не обратит в рабство.       – В следующий раз в твоём пахý окажется меч! – Виктория утирает рот и чувствует, что её знобит от гнева. Маль сложился пополам, охнул, вынужденно схватился за живот, но не выглядит тем, кого вывели из строя.       – В следующий раз, - тембр сиплый и доносится в спину, пока она распахивает створку, чтобы выбежать прочь, - там окажутся твои бёдра, и ты сама их раздвинешь, Виктория Уокер. Пулей к выходу из таверны, попутно сшибая кадку с цветком. Апельсины. Апельсиновое дерево. Виктория ненавидит апельсины. Оборачивается она лишь на улице и, словно в кино, видит, как там, вдалеке, в полумраке комнатушки, Бонт восстаёт во весь свой немаленький рост, больше не стесняясь сутулости, пока дверь медленно, со скрипом закрывает обзор прямо перед её носом. И в голове единственная мысль: у неё был клинок, она им не воспользовалась и это полностью её решение с привкусом крови на зубах. Совсем скоро оно приведёт к последствиям, сомнений у Вики нет.