Завет

      Невыносимо холодно. До мурашек по коже, которая дубеет с каждым шагом по незнакомому городу. Морозный, мёртвый воздух, как печальное свидетельство былого быта – здесь раньше шумели, тут пили и пели, а там любили. Виктория в красном плаще, точь-в-точь в таком же, в каком бежала на состязания первокурсников, а прибежала на заклание. Вокруг то ли темно, то ли пыльно от разрухи: часть домов не устояла, сгорбилась и почернела, словно в ту плевали огнём с сáмой высоты, другие высятся вполне невредимыми, но ставни закрыты наглухо, некоторые даже заколочены, забиты тряпками по контуру и щерятся вдовьими улыбками. Себя она видит со стороны, как зритель – экран кино. Ряд первый, но картинка вязкая и тусклая, и в голове свербит мысль, не перепутан ли сеанс. Хотела пойти на «Фантастических тварей», но ошиблась залом и теперь одна, в полной тишине, Уокер вынуждена смотреть чужую, документальную хронику. Она на какой-то площади. На том, что от неё осталось. Узнаваемые очертания ратуши, потерявшей часовой механизм. Тот словно выгрызли, утончая кладку, которая держит верхушку либо магией, либо благими молитвами, либо и тем, и другим разом. Здания подальше – в основном деревянные, весь камень остался тут – заупокойно, полуразрушено лежать. Ни души. Даже ветер не воет. Снега едва намело, и под ногами тот не хрустит, лишь жидко расходится вдоль подошвы, чтобы тут же превратиться в грязь. Хотя, если присмотреться получше, кое-где снуют тени: болезненно худые, с руками-реками, что тянутся из тощих тел, или, наоборот, юркие, крепко сбитые, но всё равно напуганные. Жмутся к стенам домов или к остовам, которые были ими прежде, и стараются быть незаметными.       – Псс, - шипит голос из ниоткуда. – Ты куда вырядилась, глупая, уйди с дороги!       – Что? Вы кто? – Виктория крутит головой и успевает заметить древнюю бабушку в окне первого этажа. Та качает головой боязливо и неодобрительно и вскидывает подбородок вверх:       – Они ж увидют! – Старуха жамкает это беззубым ртом и схлопывает ставни. Слишком плотно для дома, где нет никакого источника света. Впрочем, света нет ни в одном из домов. В полном смятении Уокер дёргается в тень балконов, кое-где выступающих из стен, и чувствует рывок, надрывный треск плаща, похожий на плач.       – Пустите! – Наверное это громко и дерзко для такой подавленной тишины. Но Вики и не пыталась прослыть любезной. Впрочем, обернувшись, сообразила, никто её не удерживает. Сама зацепилась подолом за валун и теперь трепыхается канарейкой. Выдернуть ткань – вопрос секунды, гораздо дольше Непризнанная пялится на причину остановки, пока не понимает – никакой перед ней не камень, огромная, медная голова коня Апокалипсиса, будто оторванная от монумента. Она такой где-то видела. Точно видела. Просто не помнит, где.       – Жители Сильвы, провинции Лигия! – Скрежещет монструозный звук – воющий, лающий, каркающий. Он нигде и повсюду, напоминает сирены. Так бывает, когда по городским громкоговорителям дают объявление, Уокер припоминает Землю. Вот только здесь нет громкой связи и голос живой – не трек, поставленный на повтор, - просто усилен чарами. – В регионе действует комендантский час. Покиньте улицы! Покиньте улицы! Покиньте улицы!       – Проснулась, умница?! – Мими тормошит подругу в поту. Сегодня жарко, а вчера они знатно перебрали в «Мятежном соске», но Виктория слишком бледна даже с учётом всех гульбищ. Ещё и испареной покрыта, будто чахоточная. – Эй, Непризнанная! – Она отвесила гостье шлепок по лицу, стараясь привести в чувства. – Ты в порядке?       – Сильва! Лигия! Комендантский час! – С расширенными глазами Вики подскочила на кровати, садясь по стойке смирно.       – Что ты там лопочешь, крошка? – Выглядит сокурсница вполне здоровой, но зрачки расширенные и напоминают наркомана из опиумных курилен, дочь Мамона видела эти места в борделях, хоть и чисто в ознакомительных целях. – Комендантский час в Лигии давно отменён.       – А что я сказала? – Блондинка схватила край простыни и начала тереть им лицо, словно с удушливым пóтом можно стереть всё остальное. Неудобно, конечно, она в гостях второй день, а уже переводит чужое бельё, но по Мими видно, что та незнакома со словом «неудобно», когда речь касается всего лишь вещей.       – Что-то про столицу Лигии, Сильву. – Демоница отмахнулась, подмигнула и суетливо заходила по спальне. – Но раз не помнишь сон, то не считается. – Внезапно она замерла и посмотрела пристально и серьёзно, - не помнишь ведь, да?       – Я даже вечер смутно помню, какой там сон! – Убедительно соврали в ответ. К вящему ужасу помнила Непризнанная каждую деталь – и краски, которых не было, будто те высосали из зданий и клумб, и сладковато-морозный запах гниения. А вкус жжённый пыли до сих пор вяз на губах. Те она с остервенением почесала. – Как мы попали вчера сюда?       – Спасибо рыжему. – Хихикнула демоница, кокетливо поправляя пижаму. Шёлковые шорты и рубашка с узнаваемой эмблемой LV: «Только не говори мне, дочь Мамона, что и их ты украла!». – Вернее, спасибо камердинеру его матери. Он пригнал экипаж и три наших прекрасных тела… хотя, ладно, два наших прекрасных тела и одно, ушатанное туловище Ади, в нимбе блевотины став менее прекрасным, погрузили и развезли по домам.       – А твоя-ик мать? – От неловкости Виктория икнула, чем только позабавила подругу.       – Моя мать давно спала. А не спи она, и слова бы не сказала, посмеялась бы с утреннего видка, а потом сварила бы кофе крепче Глифта, которым мы налакались.       – Мне нельзя пить, - Уокер выпустила одеяло, и теперь тёрла виски́ пальцами. – Пора сказать алкоголю «Нет», Мими – дочь Мамона.       – Вечером бал!       – А ты умеешь убеждать, - наконец блондинка улыбнулась. – Пора сказать алкоголю «Нет… мы не прощаемся». – Потому что трезвой она туда точно не пойдёт. Не сегодня. И не в своём наряде. Мими снова забегала по гостевой комнате, решаясь озвучить то, что давно теплилось. Она встретила Викторию в Дилигенте пару дней назад, как они условились, но за эти несколько суток не было ни минуты, чтобы как следует поговорить. Сплошные урывки, да комки, напоминавшие кашу, и ни единого «потрындим». Сначала демоница ещё раз представила подругу родителям: Мамон уже был знаком с Непризнанной, а Прозерпина нашла Уокер «очень хорошенькой с такими-то серыми крылышками», и во фразе примерно поровну крылось как сочувствия, так и ехидства. Потом, конечно, требовалось протащить сокурсницу по всем примечательным местечкам – от салонов модисток до столичных кабаков. А минувшим вечером они добрались до Ади, и Матильда усадила их за стол, несмотря на все отговорки.       – Да вы ж тощие, как горные козы! – Она хлопнула в ладоши, сотрясая хрусталь в серванте собственным эхо. – Не выпущу пьянствовать, пока не поужинаете.       – А можно не надо? – Взмолилась Вики. Она устала есть. Она ест больше суток. Она чувствует, как её пупок вот-вот развяжется. И напоминает себе самодвижущуюся ёмкость с едой, хотя Матильда с ней точно не согласна.       – Что за мода пошла на суповой комплект? Не девушки в добром теле, а столбы для пóрок. Вот в мои молодые годы… Хозяйка небольшого, но уютного поместья с садом, который выглядел таким же сытым и залюбленным, как и всё в этом месте, ударилась в воспоминания, что конкретно было в её молодые годы, а Уокер попробовала найти свободное пространство в животе. Но того не осталось. Её кормят все: мать Мими, лоточники на ярмарках, поварихи в Доме Мамона, а, не отбудь владелец имения во дворец, печеньку-другую впихнул бы и он, это как пить дать.       – Ма-амань, - прогундосил Ади, выходя в гостиную, - у них конституция такая, не в коня корм называется.       – Про конституцию демократам будешь рассказывать! – Громоподобно хмыкнула Матильда, - а в этом доме царит диктатура.       – Но как же свобода слова? – Рыжий шутовски прикрылся руками, стирая остатки пены с чисто выбритого лица.       – Свобода слова здесь есть, - утвердительно кивнула женщина, - но слово это – моё.       Зацепившись взглядом за банный халат, демоница метнула его в сторону Вики:       – Дуй в ванную.       – Дай мне умереть!       – Нет времени, Непризнанная, - Мими подавилась смешком от трагичного чела напротив. – Меня этим не проймёшь! От похмелья ещё никто не умирал! – Хотя Виктория – настоящий самородок по части внезапно откинуться.       – Тогда дай мне хотя бы пострадать до обеда, а потом я воскресну, или я – не Локсли!       – Не знаю, кто такой этот Локсли, но на него у нас тоже нет времени.       – Если ты зовёшь меня есть или похмеляться, то лучше пристрели, чтоб не мучилась. Потому что пока я не готова восстать из пепла. И из кровати тоже не готова восстать. Буду лежать и прикидывать, как лучше отрубить себе голову – ровно или наискосок.       – Голову можешь оставить, Уокер, мне нужно всё, что ниже.       – Решила продать моё юное тело в сексуальное рабство?       – И подороже! Но не раньше бала! – Теперь она хохотала. Подскочила с задорным блеском в глазах и плюхнулась по соседству, заставляя перину подбросить их обеих. – Проведу аукцион с единственным покупателем. Не знаешь, кто это может быть?       – Отстань, у нас всё кончено. – От упоминания наследника в вискáх стрельнуло громче обычного. Ни в одной из таверн они его так и не встретили, хотя ставки на «Мятежный сосок» были высоки. – Ты сама всё видела…       – Что я видела?! – Вскипела брюнетка. – Ничего я не видела! Молчи, бессовестная, великий муж занят своим будущим сиянием в лучах престола, а по ночам, поди ж, целует твоё фото и кладёт то под крылышко… Они, не сговариваясь, перекинулись взглядами и хором заржали.       – Уймись, дочь Мамона!       – Ладно, согласна, я несколько преувеличиваю!       – Самую капелюшечку.       – Угу!       – Всего лишь в миллион раз.       – Да! – Демоница вдруг перекрутилась, оказываясь на Уокер верхом и цепко придавила плечи к матрасу. – Но никого другого он тоже не целует, инфа – сотка. Слова Мими слишком приятные, и ложатся они на удобренную свежими воспоминаниями почву.       Свитки разлетелись из рук Ости, заставляя крыть чужую неуклюжесть. Ей требовалось заглянуть в Школу, чтобы раздобыть материал для летнего эссе, а не совершать убийства, но что-то пошло не так.       – Разуй глаза..! – Она вскидывает голову и утыкается точно в Уокер. – Непризнанная!       – Тебе тоже не повредит! – Зло парирует Вики. Её библиотечная макулатура стелется у ног и охотно совокупляется с чужими рукописями. Теперь у них уйдёт не меньше четверти часа, чтобы разобрать, где чьи манускрипты. Потные и раздражённые, девчонки ползают на корточках, периодически издавая шипение в адрес друг друга.       – Вроде всё, - откидывая со лба чёрные волосы, Ости сгребает свитки и приваливается к шкафу. Гнев давно прошёл. Ещё раньше него прошла ненависть к этой девице. Она не может ручаться, когда точно это произошло – то ли на иранском задании, то ли, позднее, на Инициации, но ей давно уже не хотелось растереть Викторию Уокер в порошок.       – Прекрасно, - блондинка копирует жест и теперь они сидят у книжной махины по соседству, легонько соприкасаясь крыльями. – Как дела… - первокурсница мнётся, подбирая слова, чтобы не быть пойманной с поличным, - …в столице?       – Ты хочешь знать, как дела в Чертоге, или как дела у одного наследного дьявола? – девица прозрачна, как божья роса. Тут и прозорливость ни к чему.       – Нет, - спешный рык сменяется всхлипом, - да…       – Милорд гоняет его, как адского цербера. За последний месяц по всем регионам о Люцифере слышат больше, чем за минувшую тысячу лет. – Она пожимает плечами, давая понять, что это самое разумное для будущего Короля. Но не удерживается от шпильки. – Что-то ещё, непризнанная?       – Вы… ты виделась с ним?       – Спрашиваешь, сплю ли я с ним? – Ости накрывает грустная, противная меланхолия. Дурная, как дешёвый Глифт. Она ведь может размазать её сейчас, просто соврав, что они трахаются ночи напролёт. И, пусть ненадолго, но получить свою сатисфакцию за поруганные чувства. Раздавить уокерскую вошь, которую – какая сопливая мерзость! – давно таковой не считает. – Нет, не сплю. – А потом добавляет едва слышно. – Никто не греет его постель, уверяю тебя.       – Это всего лишь вопрос времени… - обречённо выдыхает Вики. С одной стороны слова демоницы дарят мнимое успокоение. С другой – никто из них в монахи не записывался. И стоит Виктории Уокер рассосаться в чужой крови, исчезнуть, как бацилла, даруя исцеление, однажды утром он проснётся и станет жить свою аристократическую жизнь, полную соблазнов и женщин с горячими ртами.       – Ты такая глупая, непризнанная. – Ости встаёт, подхватывая рукописи и смотрит сверху вниз с ледяным спокойствием. – Даже странно, что я равняла тебя с твоей мамашей. Та – конченная сука, но далеко не дура. – Эта фраза звучит чертовски «по-люциферовски». Когда-то осенью, в этой самой библиотеке, Принц бросил ей слово в слово, припечатав напоследок «Но ты пошла в отца».       – Он кинул меня. Брюнетка горько хмыкает, думая тошнотворное «Это меня он кинул, потому что никогда не было не то, что обещаний… даже одного, уже просто единственного взгляда, подобно тем, которыми он на тебя смотрит, человеческая идиотка. Даже полунамёка на такой взгляд не было!..».       – Я не знаю тебя. Я не знаю, что у вас произошло… - сухо произносит Ости, тут же добавляя, - и знать этого не хочу! – Она прикусывает губу, обдумывая что-то, и быстро чеканит, - но я знаю его. Я влюбилась в него за год до поступления в Школу, когда мы были детьми. Даже не так, не-е-ет. Я его возвеличила, усадила на личный пьедестал, недосягаемый ни для кого другого. И тратила месяцы и годы на то, чтобы следить за каждой его реакцией, учиться считывать любую мелочь по одному лишь изгибу брови. Я знаю, когда он доволен и когда зол. Знаю, когда он голоден и когда сыт. Я знаю, когда ему интересно и когда скучно. И знаю, когда он счастлив.       – И?..       – И он несчастлив, Уокер. – Она не стала добавлять, что видела Люция счастливым лишь с непризнанной. С тощей плебейки хватит уже сказанного. – Его даже довольным сложно назвать.       – Как бы то ни было, - Вики поднимается с пола вслед за старшекурсницей, неловко подбирая свои бумажки, - теперь мы с тобой в одной лодке. Плохо скрученный плот имени Его Бывших.       – С одной разницей, - Ости отворачивается, начиная движение на выход, и её слова теперь долетают с гулким эхом, - меня он не любит и не любил никогда.       – Откуда ты знаешь, что не целует?! – В Виктории сдетонировало всё её девчачество. Но оно кровожадное и требует, чтобы каждый встречный-поперечный докладывал о чужой верности. В ответ на это брюнетка многозначительно вскинула взор к потолку:       – Оттуда! – И в бок, - в смысле, оттуда! Одним словом, знаю из замка, и всё тут. Глаз и ушей в Чертоге достаточно!       – А меня ты решила оседлать, потому что соскучилась по Дино, а мои золотые кудри слишком искушают? – Уокер изловчилась и вытянула ладонь, защекотав Мими, а та принялась щекотать в ответ.       – Я настаиваю… нет, я требую, потрахайся с ним!       – С Дино? – От смеха Виктория перешла на писк. – Нет, извини, я не…       – С пианино! Трахни Люция! – Она коварно оскалилась, становясь истинной дочерью своей фракции.       – Мы в ссоре. Нет, не в ссоре даже! Мы расстались! Мы… он меня бросил!       – А вы что, встречались? – Бровь, выгнутая до изящества. – Он подошёл и сказал «Теперь ты – моя женщина, поняла»? А ты такая «Поняла»? И раздвинула ноги.       – Ну… нет…       – А может ты дала ему, когда он явился с экземпляристом, который сделал вам брачные татуировки?       – Прекрасно знаешь, как это было!       – Так в чём дело, Непризнанная? – У дочери Мамона такие тонкие пальцы, что даже не верится, что это они снова пришпилили Вики к перинам. – Соблазни его. Соблазняй его. Но не выясняй отношения. Не иди на мировую. Не уступай. Не разговаривай толком. Тем более, не мирись, если он вдруг, а в это верится слабо, сам решит что-то там предпринять. И обязательно дай!       – Мими!       – Что такое? Девственность проросла? Монашеская сутана впору стала?       – Иди в жопу!       – Нет, туда не давай. – Она продемонстрировала грандиозные зубы и умудрилась просунуть руку под бедро, ущипнув подружку в первопричину обсуждений, - твою задницу ещё следует заслужить.       – Так соблазнять или дать?       – Соблазнять и дать. Кинь голодающему зверю своих косточек, крошка, но в нору не пускай.       – Эм. Не пускать?       – Подловила! Пускать, но не глубоко!       – Пресвятое блядство, дочь Мамона, да я запуталась в твоих эвфемизмах! Ты же грёбанный сфинкс на воротах в Фивы!       – Непризнанная, чёрт тебя дери… а я как раз об этом!.. дай ему, но один раз, чтобы вспомнил всё хорошее, но не привыкал. Дай и тут же свали в наше гостеприимное убежище. Обещаю, если тебя раздраконят до кровавых мозолей, я лично буду делать спринцевание вербеной, так что до свадьбы заживёт!       – Ты отвратительная… пошлая девчонка! – Разноголосый хохот отрикошетил от стен, и теперь сумрачным снам стало тесно – только выползать прочь, прячась где-то там, подальше, до следующей не лучшей ночи.       – Я просто… - Мими внезапно склонилась, словно намереваясь поцеловать, и блондинка удивлённо оцепенела, - …хочу извиниться. Тебе нужен был друг, а не ментор. А я повела себя, как свинота. – И поцеловала ведь. В самый кончик носа своим ртом, напоминавшим ягодный фейерверк.       – Зефир – везунчик, - губы Виктории растянулись от удовольствия. – Если ты даже мой нос целуешь в качестве извинений, которые, к слову, приняты, потому что, а как же иначе, то ему достаются самые сливки.       – Кстати о сливках! – Вскочила демоница так же быстро, как и ложилась. Ещё и гостью рванула вверх, заставляя встать с кровати в лёгком головокружении, но вполне транспортабельной. – Ты там как, готова их взбивать?       – Теряюсь в догадках, что за смысл спрятан в этой аллегории!       – Аллегория-шмелегория! – Она передразнила и без всякого стеснения провела ладонью вдоль линии уокерских трусов. – Райские сады и кущи, как я и думала!       – Я собиралась бриться!       – Презри этот первобытный процесс, Непризнанная! Оставь тот суровым мужикам. И свали уже в душ, потому что от тебя разит, как от сгнившего виноградника!       – Так куда мы пойдём?       – В термы.       – Разве там не моются?       – И моются тоже, - Мими лучезарно просияла, - но мы пойдём наводить красоту и чистить перья. Узнаешь, наконец, силу чёрного обелиска в борьбе с лишним подшёрстком, и обзаведёшься самыми роскошными во всех трёх мирах магическими ноготочками. Это почти, как Люцифер, только маникюр! Вики пулей рванула в ванную, дважды ей повторять не требовалось. ***       Когда дверь хлопнула, запечатанная чарами Берда, Маль уяснил целых три вещи. Первая – он не любит, когда его обводят вокруг пальца. Вторая – с ним не совладать и десятерым воинам, но около двадцати справятся. Третья – это последний раз, когда его смогли посадить под замок, и больше он такого не допустит. В минувшую неделю всё шло по плану, крупно заблуждался Бонт, чтобы утром прозреть от услышанного.       – Какие жертвы? – В комнате, из которой они сделали кабинет, висел лёгкий запах гари. Один из воинов из числа ангелов только что прилетел с отрядом и докладывал ему, Мальбонте, положение дел в горных деревушках. – О каких жертвах речь?       – Печально, - скупо заметил Берд, окидывая взглядом офицерские доспехи. – Колдовской огонь или…       – Или. Мы использовали их же драконов, - спокойно продолжал воин, - прошу прощения, адъютант, что я в таком виде. Только вернулись.       – Со мной. – Маль рыкнул, вдруг понимая, никто ему тут ничего не объясняет. Даже не собирается. – Ты говоришь со мной! – Ангел этот отчитывается перед Бердом, а его позвали живой иллюстрацией их будущего величия – смотрите, дескать, вон он – мессия наш, освободитель угнетённых народов, что исцелит Империю.       – Жертвы среди мирного населения, господин! – Одного взгляда на парнишку-чудотворца офицеру оказалось достаточно. Было что-то такое в его глазах, что заставило мужчину рапортовать уже не Берду. – Обычное дело.       – Да откуда они взялись?! Те поселения давно присягнули нам на верность!       – Ну-у, - ангел задумчиво почесал подбородок, - не всем понравилась идея поставлять своих драконов сюда и выплачивать индульт.       – Вы что… вы убили недовольных? – От чего-то Бонту стало ужасно страшно. Настолько, что захотелось выйти. Прямо сейчас встать, бросить всё, вернуться в Школу, залезть в мезонин и умолять Мисселину наложить заклятие на башню, чтобы его никто не смог оттуда вытащить. Чтобы он был заперт от целого мира, а целый мир был отгорожен от него.       – Всех не смогли, - офицер издал горестный вздох, но тут же хмыкнул, - однако бóльшую часть нагнали. Они бежать хотели, двинулись козьей тропой в обход дороги, лететь-то им с детьми и поклажей не вариант, сами понимаете. Мужчин мы ликвидировали, женщин и детей арестовали. Они сейчас в эдемских верфях, я там патруль выставил. Чего теперь с ними делать-то? Парень не поверил услышанному. Проморгался наверное под сотню раз, всё надеясь, что ангел сейчас расхохочется и скажет, что это шутка такая – неудачная и тупая, - но это потому, что с чувством юмора у воина не очень.       – Хоро-ошенькие есть? – На другом конце круглого стола Зигза с шумом втянул слюну.       – Обычные деревенские женщины. В основном демоницы. Крылья скудные, животы фартуками. Парни мои уж на что голодные с побоища, но нос ворóтят.       – Отставить издевательства! – Рявкнул Берд. – Пусть пока там посидят, потом решим, куда их определить.       – И сколько? – Бонт ни слова не понял, даже не пытался понять. Всё ещё переваривал скупое «ликвидировали» и не отпускал надежды, что это что-то другое, в совсем ином значении.       – Что «сколько», господин?       – Сколько лик-ви-ди-ро-ва-но?       – Одиннадцать человек. Мы посчитали, прежде чем сжечь. – Офицер деловито покивал сам по себе, укрепляясь в мнении – всё обстряпано чин по чину. – Да вы не волнуйтесь, никто не прознает. Они же сбежали, их не хватятся. Порешать бы с дитями и бабами и…       – Порешаем. – Адъютант хлопнул по своим коленкам, вставая и останавливая доклад. – Организуйте им пищу и воду, и чтоб никаких бесчинств.       – Слушаюсь. – На этот раз ангел посмотрел на Маля, быстро усвоив преподнесённый урок, - так я могу быть свободен?       Он их выпустил. Всех до единого. Четырнадцать женщин и пятерых детей. Привычным способом уже выбрался до рассвета из полуразрушенного поместья, что использовалось в качестве штаба, и явился в верфи раньше, чем проснулись и солнце, и патруль. Посрезáл путы под испуганные взоры пленников, а потом был вынужден шипеть, чтобы проваливали как можно дальше, пока охранники не услышали.       – Куда ж мы пойдём, милосердный господин? – Самая пожилая демоница с трудом размяла ноги. И шумный, грузный хруст коленей померещился Бонту хрустом собственных позвонков. – Наши мужья убиты, в деревню нам возврата нет.       – Уходите, куда ходите! Только уйдите! Пожалуйста! – Он почти взмолился, глядя на седеющую женщину. Она ещё не старая, но дряхлость уже облизывает ей пятки и приближается с пугающей скоростью.       Берду, конечно, донесли к завтраку. Мальбонте так и не понял, кто прознал: может он сам наследил энергией, может один из патрульных не спал, но не рискнул вмешаться. Только сути-то это не меняло: адъютант Саферия вломился в столовую в сопровождении приближённых телохранителей и устроил ему невиданную взбучку.       – Ты, малец, подзабыл руку кормящего? – Когда его скрутили, Берд прижал шею с недюжинной силой и зашептал в оттопыренное ухо. Лицом уложил точно в блюдо, обжигая кожу горячими, творожными лепёшками. – Так я напомню, князь из грязи, что дела так не делаются. Эти твари безродные чёрт знает куда пошли и чёрт знает что и кому разболтают! Учти, парень, если на наместнике аукнется, то на тебе откликнется!       – Вы их не догнали? – Сумел выдавить Бонт, разбрызгивая губами снедь.       – Это Эдем, выродок грязнокровный! – На периферии сознания адъютант понимал, что ещё пожалеет о сказанном, но волнение за Саферия, чей статус участия ни в коем случае нельзя было разглашать до определённой поры, сейчас по-отцовски затмило все доводы разума. – Там, за Метатроном, земли Верхнего мира! Мы тут есть никто и звать никак!       – Значит не догнали? – Он пробубнил тот же вопрос.       – Не догнали. Пока не догнали!       – Это хорошо. – Догони они беглецов, убили бы, сомнений у юноши не было.       – В подвал мальчишку! – Рука на шее исчезла, и Маль смог вскинуть голову. – Пусть посидит и подумает над своим поведением.       – Я иду с Зигзой веч…       – Никуда ты не идёшь, макака цирковая! – Зря он мотал башкой, стряхивая остатки завтрака: Берд снова вбил носом в тарелку, до кучи покрошив фарфор. – Тебя мы теперь будем показывать только по большим праздникам, да толпе на потеху!       В подвале совсем пусто, некуда ни присесть, ни прилечь, поэтому Бонт выбирает пол и выдыхает с блаженным успокоением – он сделал то, что хотел. Ровно как в той таверне, в обществе Вики Уокер, пару недель назад. Шепфа, как же она смотрела на него в тот день, замерев у выхода… Как горела, прижатая к стене! С такой обжигающей женщиной можно представить миллион разных вещей, но всё, о чём он думает, будоража воспоминания, это как его палец вползает в её рот – большой, чувственный, влажный. Но совершенно чужой. С губами, изогнутыми в ненависти.       – Смотри, я их спас. – В голове диалог, которого не существует ни в одном измерении. Поэтому о нём Маль грезит сильнее, чем о пальце во рту.       – Кого, чувак? Кого ты там спас? – Она хохочет. Хохочет в его постели. Под ним. Они занимались сексом. Любовью. Трахались. Даже лучше, он трахал её, пока она стонала и извивалась громче и яростнее, чем со всеми прочими. Громче и яростнее, чем с Тем, другим. – Кого ты вообще мог спасти?       – Тех женщин и детей. – Он собрался коснуться губами её шеи, но Вики увернулась.       – Каких женщин и детей, малыш Бонт?       – Не называй меня так!       – Малышом? Или Бонтом? – В этом освещении зубы Девушки С Именем выглядят странными – хищными и вульгарными, как на картинках с субантрами.       – Тех, деревенских, - он отмахивается от наваждения и снова целится в кожу шеи: та – нежная, гладкая, юная. И вся Виктория – нежная, гладкая, юная. На ней не осталось чужих отпечатков, смылись следы блуда. Он сам их стёр. Может быть долго отмывал в красивой ванне, трогая девчонку абсолютно везде. А, может, это просто её тело оказалось слишком святым, и как не прикасайся к тому сын Сатаны, как не впивайся и не вбивайся, на утро оно всё равно будет пахнуть непогрешимостью.       – То есть, - она сама льнёт навстречу, становясь поддатливой кошкой, - из-за тебя убили их мужчин, их самих пленили, а ты поиграл в благородство?       – Что? – Давится поцелуем Маль. Под губами незнакомая шея, похожая на старый пергамент – сухая, потрескавшаяся, испещренная сосудами. И голос Вики похож на хруст.       – Из-за тебя убили наших мужчин, нас самих пленили, а ты поиграл в благородство? – Раздаётся дребезжание. Под ним лежит та старая демоница и, не мигая, пялится. ***       Сатана натянул носок, но не до конца. Закинув ногу на ногу, с азартом поболтал тем в воздухе и продолжил сборы, насвистывая под нос. Бал – слишком официальное мероприятие, сотканное из церемоний и регламентов, на котором не повеселиться. Но центральная лестница все ещё привлекательна гостями, которые по ней продефилируют. Великолепный образчик ярмарки тщеславия, где можно подсмотреть секреты, убедиться в верности, распробовать предательство и усмехнуться чужим сомнениям. В конце концов, свой дар он не выбирал, но никогда не отрицал, что умеет им пользоваться. Лилит этого страшно не любила. Довольно быстро научилась чувствовать, когда он лезет ей не только под форму, но и в голову, и громоздила блоки – два, шесть, десять, - будто, однажды, сыщется нужное количество, которое сохранит воспоминания нетронутыми, хотя Сатана собирается лично познакомиться с каждым.       – А вдруг меня увидят? – Она подходит к окну и распахивает портьеры – едва ли не первый, послевоенный товар, прибывший из Верхнего мира. Бархат тяжёлый, провонявший трюмом галеона, потому что сырел там немало недель. И это не нравится новоиспечённому Королю: у шторы вид братоубийственного снаряда, который подослали шпионить. Ладно, он страшно подозрителен. Но ведь и причин для подозрительности в достатке.       – Увидят не тебя, а голую демоницу. – Он тоже обнажён, но предпочитает оконным проёмам кресло. – Обычное зрелище в этих местах.       – Ты для этого позвал меня в Чертог? – Откровенно говоря, Чертога ещё не было. Он едва начал воздвигаться на столичном холме, постепенно обрастая этажами и тайнами. – Рассказывать, сколько женщин здесь ночевало? Очень любезно с твоей стороны.       – Нет, не для этого. – В закатном солнце линия женских бёдер удивительно чёткая и напоминает картину. Художник бросал мазки хаотично, не заботясь о фоне – пусть на заднем плане пестрят облака, штрихами высятся утёсы Гневного моря, - главное выставлено вперёд и недрогнувшей рукой обведено грифелем. Это отвлекает от свитков, разбросанных возле кресла. И от кресла тоже отвлекает, заставляя встать и подойти сзади. – Позвал тебя, потому что хочу видеть.       – И как вид? Не устал от него? – Чернявая обернулась быстро, не растеряв офицерского запала. Худосочный стóик с идеально ровной спиной: всё ещё слишком серьёзная, чтобы верить, что у неё когда-то было детство; всё ещё слишком краснеющая от голых мужиков, чтобы верить, что то закончилось.       – Если случится, что устану, сообщу тебе, адъютант. – Он долго думал и пришёл к мнению, его устраивает её трахать. Сегодня. Завтра. Несколько тысяч лет подряд. Пожалуй, вечность тоже подходит. Звучит пугающе, но ведь и будоражит чертовски!       За пределами зáмка разгулялась ночь, предвкушая, как совсем скоро разгуляются во дворце. Июньское небо – слезливое и чистое, оно висит наверху, намытое до блеска, будто слуги перестарались, скоблили витражи бального зала и для острастки надраили созвездия.       – Поможешь? – Он тянет ей манжет, в котором сияет запонка.       – В брачной клятве такого не было. – Беременная Лилит на раннем сроке, но уже ненавидит своё положение. Поэтому и лицо недовольное. С ним она застёгивает запонку. – «Любимец фортуны».       – Что?       – Твои запонки в форме звезды под названием «Любимец фортуны».       – Порой ты пугаешь своими знаниями. Сапожники разбираются в коже. Садоводы – в растениях. Моряки – в созвездиях. Никак не поймёшь, кем хочешь стать, когда вырастешь, дражайшая супруга?       – Не уверена, что я вырасту, как бы вы того не желали, сир. – Морщится она и мигом бежит в ванную комнату: токсикоз невыносим, а женщина в токсикозе – даже хуже.       Это его покои, его спальня. Их. Тут тысячи раз всё менялось в угоду времени, и стены Лилит уже не помнят. Но он-то – не стены и помнит больше, чем хочется, с января думая о жене чаще, чем нужно. Демоница бы устроила скандал, узнай она про пророчество. Они же вместе его нашли в ту шепфскую семидневку, задолго до Цитадели, Чертога и Люцифера.       – Значит жар-птицы. Он изобразил скучающий вид, который ему шёл. Эту мысль не раз озвучивали разные женщины. Но свеженький адъютант – какая-то пришибленная, она не замечает таких вещей, хотя и принадлежит к женскому полу, прошлой ночью он как раз убедился лично. Пока имел её в своей комнате, по началу перебирал картинки воспоминаний в черноволосой голове, запрокидывал тонкую шею и обольстительно щурился глаза в глаза, но там, в глубине, никаких ответов – сплошь газетные обрывки, серые слайды, нихрена непонятно. Сатана решил, она хранит память, как девчонка – дневник с секретиками. Аккуратно вырезает ножницами нужный заголовок, клеит его на лист пергамента, и открывает только по случаю. От этого, конечно, захотелось влезть в мозги ещё больше. Стать тем самым случаем.       – Откуда вы?.. – Лилит вспыхнула, радужки затлели красным.       – Навёл справки.       – Были в Верховодной?       – В Филе.       – Нас не спрашивали, когда переименовывали.       – Хочешь, проведём референдум.       – А толку? – Она видела, название провинции исправлено во всех навигационных картах и приборах, и теперь Верховодной носить это косноязычное «Фила» до конца времён. – Значит летали на мою родину и нашли коммуну? Хорошо, что её шеф не замечает, как сжимаются кулаки. Их она уверенно маскирует складками платья, перешитого Анной. У красной с золотом парчи своя, встроенная в суть стежков магия – на смуглой коже, в сонме тёмных локонов, она пьянит собеседников хлеще Глифта. Лилит посчитала, Сатана посмотрел на неё целых семь раз с головы до пят как бы вскользь и один раз, включив воображение. «Вы и так дядька не промах, а уж с воображением…», - пришлось закусить губу, потому что минувшая ночь тоже вспомнилась. Зашла без стука, без спроса, наполняя уши размеренными, быстрыми шлепками. У него железобетонный пресс, который бился о её задницу, в пух и прах разнося тысячи аргументов, почему этого Бессмертного следовало прирезать, не потревожив сна.       – Летал. Нашёл. И ворота с жар-птицами видел. – Сущий дьявол. Растягивает рот в такой манерной улыбочке, что ладони девица вытирает о подол. Они до сих пор потные, но уже не от злости. – Почему не нравится «Фила», адъютант? – Сатана шагнул навстречу, удивительным образом вытесняя своей фигурой абсолютно всё в этом погребе. Она точно видела очертания гигантских бочек, тусклый свет факелов, даже крысу в углу, а теперь замечает только шнуровку его рубашки, которая недостаточно затянута, и в вырезе слегка приподнимается грудная мышца.       – Потому что с Филой к нам пришла Долина Смерти. – Лилит вынужденно отступила, но крылья за спиной тут же упёрлись в стену. Здравствуйте.       – Ах это. – Вдруг подступает ясность, они оба ещё очень молоды, и девчонка в сумраке таинственна, а от того хороша. Становится сложно просто игнорировать темноту и её платье. Платью следует воздать почести. Платье следует сделать знаменем. Его требуется снять. – Я был против. Гниющие в воде трупы… м-м-м! – Он показательно сморщился, - невероятно сексуально!       – Против? – Признание неожиданно. Оно идёт в разрез с той информацией, из-за которой Лилит мысленно уже вынесла ему смертный приговор. – Вы были против, сир?       – Я, Мамон, Кроули. – Ещё парочка серафимов, но из тех, кто обычно затыкается быстрее, чем успевает открыть рот.       – Из-за той тухлой заводи, в которую превратили Верховодную, теперь всё, что приносит река или морской прилив, оседает в Долине. – Откровенность на откровенность.       – Удобно, - он хмыкает и тянется рукой к её волосам. Те вызывающе устроились на плече и требуют откинуть себя в сторону. – Потеряешь что-нибудь в окрестных водах, найдёшь среди мертвецов.       – Помойная яма. – Горячо и тихо. Его нос почти касается её собственного, поэтому губами Лилит шелестит в породистое, мужское лицо.       – Адъютант.       – Сир.       – Твоей романтичности даже бесы позавидуют.       – Вы поэтому спустили лямки моего наряда?       – Нет, это в целях поиска.       – Поиска чего?       – Кое-что оставил в тебе ночью, планирую провести розыскные работы. – Она не помнит, как платье скользнуло вниз, её уже целовали. Остались только ощущения ткани, струящейся по бёдрам, и мурашек на голой коже. Всего на одно мгновение Лилит стало холодно. А потом холодно уже не было. С ним ни разу не было холодно, пока она не ушла.       Забавно, что тот короткий диалог с будущей демоницей привёл людей Короля к Гласу Метатрона. Когда стало понятно, что из Цитадели они украли подделку, а Рондент плохо переносит шутки и сломанный кадык, Сатана уверился, ангелы потеряли свою дудку и торжественно об этом молчат. А письмо только утвердило в мысли: то самое, что прилетело якобы от Геральда, а оказалось, что от Фомы. Дальше – вопрос времени: пока доберутся до Долины, пока обыщут там всё среди истлевших костей и недавно почившей плоти… Но ведь нашли же.       – Спасибо, адъютант. – Он посмотрелся в напольное зеркало, посылая отражению залихватскую улыбку, предназначенную Лилит. – Ты оказалась права насчёт Долины. – Одно время его страшно волновало, жива она или нет, куда исчезла и как изменилась с годами. – И в другом ты тоже оказалась права. – Потому что себя дьявол может представить взрослым и поседевшим. Зеркал полон зáмок, и не захочешь – увидишь. – Ты так и не выросла. – Зато жена навсегда осталась в памяти женщиной в самом расцвете лет. Удивительно занятной женщиной. ***       – Да чем она хороша, Амон, голубчик? – Агриппина потрясла сумкой, расшитой самоцветами. – Ни кожи, ни рожи…       – Тише, матушка-с, тише! – Лысый наместник всплеснул ладонями. Они у него пухлые и какие-то детские, несмотря на возраст. – С лица воду не пить. Не ровен час, услышат-с!       – Мне не нравится. – Сухо отрезала женщина и вздёрнула подбородок, став выше мужа ещё на полголовы. Во дворец они явились одними из первых и в зал зашли быстро. После чего Агриппина предалась своему любимому занятию – обсуждению нарядов каждого, свежеприбывшего гостя. Сначала демоница проходилась по одеждам, потом по родословной, а в случае, когда с лестницы спустились две Вельзевуловы дочки, прошлась по старшей – от подола золотистого платья до медного пучка волос.       – В «Огоньке» пишут, что это выгодная партия-с… - Амон пискнул, страшно надеясь, что запал супруги стухнет, но не тут-то было.       – Партия для чего? Для племенного разведения? – Покопавшись в сумке, Агриппина вытащила крошечный пирожок и с удовольствием его сжевала. – С такими бёдрами оно немудренно, голубчик. Нарожает целый Леги… о, молодой лорд, мы польщены! – Она тут же зачастила преувеличенно громко, боковым зрением опытного снайпера замечая фигуру Люцифера. Схватила наследника за лацкан фрака и притянула к себе, - хочу вам сказать, Ваше Высочество, что тепличное дело живёт и здравствует! В зале достаточно темно, но жена наместника всё равно цокает от восхищения языком, потому что перед ней высится само великолепие. У Люция идеальный костюм, под которым спрятано такое же идеальное тело. И в перерывах между делами, которые поручает отец, и делами, которые он поручил себе сам, демон упахивается на тренировках с королевской гвардией, словно десять потов, которые сойдут за такой вечер, послужат слабым, ночным утешением.       – Я очень рад, - он не очень рад, потому что сегодня на Лигию, бал и все придворные рожи хочется положить особенно большой болт. Но Люцифер знает, что такое светские беседы, и знает, кто он, поэтому не ведёт и бровью, перебрасываясь с четой наместников ничего не значащими фразами. Ложиться в постель минувшей ночью было как-то особенно погано, поэтому он решил вопрос одним махом – просто не стал спать. Зачем-то полез в письма, в которых скопились прошения, и перебрал каждое. Ещё и вчитался, как будто в середине послания спрятано нечто важное, и «…просим снабдить необходимым инвентарём для дальнейшей разработки Пустошей…» сменится на «…иначе я сама явлюсь в Чертог и пересплю с тобой прямиком в тронном зале, индюк напыщенный!», позволяя выдохнуть. С выдохами у Люция дела обстоят паршиво, и сам себе он напоминает воздушный шар, в который загнали воздух, стянув лёгкие тугим узлом. С одной стороны всё правильно, шар для этого и предназначен, с другой – он чувствует себя раздутым, пустым и мёртвым. И завидует тем ебланам, которые умеют вот в это паршивое «пострадать» с чувством, с толком, с расстановкой – перепить, перетрахать, разбить кулаки до крови. А его даже на первое с трудом хватило – то ли из гнева на вторую статью, на Уокер и на собственные яйца, которые гудят вплоть до башки, то ли из тупых ожиданий, что конец – это ещё не конец. Поэтому остаток ночи Люцифер с собой торгуется, как опытный делец и финансист со стажем: «Ты ей не говорил, что вы расстались, - он ерошит волосы и совершенно тошнотворно представляет, что это её, а не его рука. – Но ты и не говорил, что вы вместе! – Спорит кто-то внутри. – Это, блять, подразумевалось! – Парирует сын Сатаны. – А Непризнанная в курсе?..». К утру он ходит по коридорам замка, напоминая гремучую смесь. Это совсем не похоже на февраль, когда было пусто и люто, но демон всё равно сравнивает. Этих сопоставлений не избежать. «Я зол на тебя, Непризнанная. Я так страшно зол на тебя, что уже не знаю, что хуже, твоё присутствие или твоё отсутствие», - демон полагает, теперь он какое-то насекомое, застрявшее в супе, к которому так стремился. А ещё он ждал чего-то другого. Чего-то, что заставит её метаться, суетиться, писать ему письма, целые свитки, пропитанные слезами и мольбами. В них она аргументированно доказывает, почему планета круглая, почему Солнце встаёт на востоке и садится на западе и почему выбрала именно его. В качестве весомой улики Уокер должна прикладывать свои трусы, пропахшие ей насквозь, которые он, естественно, отшвырнёт в камин. Но поздно. Потому что в своих размышлениях тот, мечтательный Люцифер уже сидит за рабочим столом, и представляет, как славно сгибаются непризнанные ноги, лицом утопая в её белье. Она ему нужна – вот и весь конец истории.       – А вы мне вот что скажите, милорд, - Агриппина переходит на заговорщицкий тон, посылая расстрельный взгляд в сторону старшей дочки Герцога Вельзевула, - правду ли говорят в «Огоньке»?       – Матушка-с!.. – Амону стало так неудобно, что покраснела не только лысина, но и смешные, круглые уши.       – Я бы не доверял Бессмертным, которые зарабатывают на хлеб с икрой скандалами, - равнодушно замечают в ответ.       – Вот и хорошо, - нисколько не смутилась наместница Лигии, - потому что… ОГО! – Она вперила взгляд куда-то высоко вверх, точно за спину наследника. Люций потом долго будет восстанавливать в памяти этот момент и, особенно, ощущения, но объяснения им так и не найдёт. Впрочем, это не мешает ему повернуться в полном, гудящем улье зала, уже зная, что и кого он увидит. Потому что нет в Империи никакого другого обитателя, которому адресуют такое «Ого». «Ого» – это всегда о ней. Уокерский тотэм – вот что такое это «Ого». Мими и Ади потерялись на её фоне, и – мысленно демон хмыкнул, - потерялись они не только для него. Первое, по чему скользнул взгляд, была розовая юбка – огромная, пышная, достающая до колен. Самый дешёвый фатин, на котором даже ценник писать не станут, отдадут на тряпки или сразу выкинут. Подняв взгляд немного выше, можно увидеть корсет – в розовости тот не уступает юбке. Бесячий цвет американских игрушек. «Распоследняя вульгарщина!», - радостно завыл внутренний голос. Чужой конечно, не его ни разу, какого-то мальчишки: тот, единственный, в полном восторге, пока по лицу Люцифера гуляют желваки. Макияж у неё тоже из копеечного глянца: чёрные стрелки, ресницы до бровей и губы, которыми следует отсасывать в самом грязном борделе. Он выкупит весь бордель. Голову Уокер венчают атласные уши. Именно они даруют карт-бланш. Когда троица спускается к основанию лестницы, демон стоит там же и символизирует собой адскую тьму:       – Малышка Мими, это ч т о? – Даже пальцем показывать не пришлось. Он вообще на неё не смотрел, сломав себе глаза для надёжности.       – Это моя подруга, - соловьём разлилась Мамонова дочь. – Виктория Уокер. Давно хотела вас познакомить.       – Ха. Что она тут делает?       – Получила приглашение на бал к Милорду.       – Каким образом она получила приглашение на бал?       – Мы тебе не говорили, но в Школе разыгрывались входные билеты, - а Мими порядочно не трезва, понимает Люций, иначе бы не дерзила так открыто, - вернее, билет. Победитель определялся среди непризнанных. Энди так рвался, но…       – Сама объяснишь моему папаше её наряд.       – Пошли отсюда, Ади. – Вики с трудом отлепила взор от Люцифера. Она и половины-то не расслышала, потому что молилась всем богам, чтобы это было взаправду. Не сон и не фантазии. Он прямо перед ней. Руку протяни и погладить можно, если не откусит при всём честнóм народе: «По локоть, - шепнули в хмельной голове: всю дорогу в экипаже они пили, решив идти на рекорд. Мими с рыжим – от неловкости за её облик, а Уокер – из страха. – Точно откусит! И точно по локоть! Я тебе говорю. Смотри, какие у него зубы!», - она посмотрела на зубы и качнулась на каблуках. Потому что ровно в этот момент наследник тоже не удержался от сердитого взгляда, а дальше… в книжках в таких случаях пишут, что их глаза встретились, но книжками тут и близко не пахло. Пахло чем-то палёным, как сгорающая проводка в электрической сети. В кровь шибануло током или Глифтом… она не хотела разбираться, она хотела смотреть. – Нам здесь не рады.       – Что, прочитала в приглашении «ебальное платье» вместо «бальное»? – Наконец-то он говорил с ней, вмиг перестав замечать попутчиков. – Я знаю, зачем ты пришла. И знаю, зачем этот цирк. Хоть одна выходка, Непризнанная, и я лично отправлю тебя к твоей матери. По частям.       – И ничего-то ты не знаешь, Джон Сноу, - только и смогли прохихикать в ответ. Блядский потрох, она в лоскуты. «Где ты так накидалось, сучье чадо? Где вы все так ушатались, когда танцы ещё не начались? – Люций прикрыл глаза, чтобы не смотреть в удаляющиеся спины. Но глаза не захотели прикрыться, всё скользили по контуру её фигуры, подмечая, кожа у Уокер неприлично загорелая для июня, а на руках прорисовываются чуть заметные мышцы. – Где ты была? Что ты делала этот месяц? И кто на тебя пялился, пока ты смела загорать? – Он не хотел представлять весёлую школьную оргию неудачников на облизанной солнцем крыше, это просто смешно. – Читаешь, поди, свои земные журнальчики и жрёшь чипсы к верху задницей…», - думать про которую большая, огроменная ошибка. Пожалуй, Высочеству необходимо выйти. Как это говорят? Подышать свежим воздухом. Где-нибудь в сортире и в компании сигарет. ***       Они пришли вовремя, поняла Вики, когда дебютантки открыли бал. Синие платья в центре зала кружились совершенно разные – одни хоть сейчас выставляй в лучших домах Европы, вторые, наоборот, откровенны до интима. Кажется, она даже засекла юную даму в лазурном кружеве, под которым не было ничего, кроме белья, а само кружево напоминало рыбацкую сетку. И это заставило Уокер улыбнуться: да, это она нынче – цирковой экспонат, но среди приглашённых нашлись и другие, представлявшие бал у Сатаны разудалой, адской оргией.       – Мне кажется, нас скоро прожгут глазами, - Ади схватил бокал у проходящего мимо официанта и проводил его бёдра в кальсонах недвусмысленным взглядом. – Уокер, чувствуешь? Танцуют они, но пялятся все на нас. – Он не был пьяным настолько, насколько хотел казаться, поэтому внимательно вгляделся в Вики, и увиденное ему совсем не понравилось: не будь в подруге столько Глифта, хрен да маленько она бы так осмелела. Кажется, он недооценивал, как глубоко в той засел наследный Принц. И как крепко тот покорёжил девчонку с месяц назад. С таким лицом, как у Виктории, человек вроде и ходит, и смеётся, а потом берёт и шагает с самой высокой колокольни, забыв в чулане крылья. Или того хуже – учёбу бросает, уезжает куда подальше, в какую-нибудь Мурсию, выходит замуж за первого встречного, открывает портную лавку и учится печь пироги. – Непризнанная, ты не хочешь печь?       – Петь? – Она не расслышала; нетрезвым, но цепким взором архитектора осматривала зал и плыла от восхищения. В помещении не было ничего лишнего, оно вообще показалось ей простым и полным воздуха, вползающего с побережья. А ещё мрачным и до ужаса сексуальным – там, где к потолку мог улетать гладкий мрамор колонн, высились каменные изваяния, - ребристые, неровные, первобытные. Абсолютно фаллические, словно только вчера те вывезли с гладиаторских боёв Древнего Рима и установили в Аду, чтобы тестостерону было, с чего стекать.       – Печь.       – Какая печь? – Уокер недоумённо воззрилась на товарища, и тот понял, что погорячился с выводами. В Мурсию она не сбежит и из окна не выйдет.       – Я говорил… Но он не договорил. Едва дебютанты покинули танцпол, оркестр тут же грянул нечто знакомое, совершенно грандиозное, натянутое в своём проигрыше нервом скрипки. Цереймониймейстер не отставал, огласил своды многократно усиленным голосом:       – Дамы и господа, леди и джентельмены, судари и сударыни, хозяин Чертога приглашает вас открыть этот вечер первым танцем гостей!       – Рыжий, пошли! – Дочь Мамона дёрнула свою партию, успев шепнуть Вики в ухо, - а тебя пригласят, нос не вешай!       – Ты – следующая, Непризнанная, - Ади сверкнул зеленью глаз, - первую адскую свистопляску уже оплатила эта богатейка. Вынужден отработать таксу.       – Заткнись и пляши, пока я не всекла тебе по заднице.       – Не увлекайся, дочь Мамона, - демон источал плотоядство, - мне может понравиться, а тебе ещё в лицо Сэми смотреть! Их голоса унеслись с музыкой, оставляя Викторию у стены. И, внезапно, она почувствовала себя одинокой, как бывает с непрошеным гостем, которому остаётся наблюдать за праздником сквозь незримое стекло. Нет, на неё, конечно, смотрели, давая понять, что она среди них. И смотрели, не мигая. Но взгляды напоминали любопытных зевак, созванных на представление, что вот-вот продемонстрирует диковинная зверюшка, привезённая специально к этому банкету. И никакого взора с намерением спасти. «Первый танец очень важен, – горячо чеканила Мими ещё недавно. – Но ты же понимаешь, на кого я делаю ставки, когда ты одета, как безе, сбежавшее из Диснейлэнда!», - поэтому, со слабой надеждой, Непризнанная тешит ту, выискивая любителя безе среди толпы и не находя никого похожего. Никого и близко такого же красивого, каким она увидела Люцифера у лестницы. Вот окажись один небезызвестный адмирон жив, он был бы на балу и чихать хотел на этикеты-шметикеты. Она сама попросила бы его составить ей партию, а он бы не отказал. Но Винчесто не было. Не было совсем. И все «приглашения» Вики – это череда хмыков, спешащих наказать девчонку, нарушившую субординацию.       – Наверняка уже танцует с этой Елезалезлой Кардашьян! – Она цедит это сама себе, когда, неожиданно, в поле зрения оказывается ладонь. Узнаваемый, приветственный жест.       – Простите?.. – Лёгкий поклон русых волос. Мужчина перед ней не высок, но определённо красив. Чёрные крылья, белый, офицерский костюм. На последнем сверкают эполеты. – Не могу знать, кто на кого залез, но если вы составите мне партию на этот танец, сударыня, я готов обсудить все последние сплетни Чертога. – Он улыбается. Широко и открыто. – Меня зовут Вóлак – сын Азазеля.       – Вики Уокер, дочь Ребекки Уокер. – Она ехидно щурится, делая театральный книксен. – Шла в Голливуд, но случайно свернула не туда. – Ещё один взгляд поверх головы демона. Дань своим призрачным ожиданиям. Но нет, там никого, кроме пляшущих пар, среди которых не видно Люция. – И я с удовольствием приму ваше предложение, Вóлак. «А он не молод, - закружившись в какой-то дьявольской мазурке, Виктория исподтишка рассмотрела лицо партнёра и несколько седых прядей на лбу. – Скорее, ближе к сорока».       – Откройте мне секрет, очаровательная Вики, - любезен до профессиональности, но в голосе ни намёка на нечто большее, - как такое, полное жизни создание, как вы, угодило на этот пир вечных мертвецов? Я давненько не бывал на Земле, но точно помню, Голливуд в другой стороне. От его миролюбивого тона ей стало смешно и легко, словно запила предыдущую кварту Глифта ещё парочкой и готова рвать древними хитами Бритни Спирз неискушённую публику:       – Вам какую историю? Ту, где я убегала через лес от злой мачехи, пока меня не атаковал розовый фатин, а потом силы тьмы не перенесли на бал к Сатане? – Вóлак приподнял ладонь, позволяя Уокер сделать круг по оси. – Или правдивую, а, от того, скучную? Мужчина улыбнулся ещё шире прежнего, хотя казалось, такое невозможно. Во рту у того обнаружилось слишком много зубов, но Уокер уверена, это сумрачная иллюзия её захмелевшего рассудка:       – Готов уверовать, что в зáмок вы въехали на радужном единороге. Люблю фэнтези.       – Вы в нём живёте.       – Мне не оставили выбора, - он притворно вздохнул, - пришлось крутиться.       – И как давно вы крутитесь, Вóлак?       – Думаю, по земным меркам мне тридцать восемь. Но отец меня бы поправил, сообщив про семь с половиной тысяч лет.       – Ваш отец – важная шишка, я читала.       – Видите вон того хмурого демона в самом коричневом сюртуке у окна?       – Как свои пять пальцев.       – Так вот, это не мой отец. – И он засмеялся так громко и заливисто, что не оставил Виктории шанса не расхохотаться в унисон. ***       На перекур наследник адского престола так и не добрался. Сначала его отвлёк Мамон, а потом к промышленнику присоединился отец. Без лишних вступлений потребовал обоих в свой кабинет и сообщил, что есть новости из Эгзула. Вот там-то они все и проторчали последние полчаса, склонившись над картой и соображая, достоверны ли сведения. Поэтому, возвращаясь в бальный зал в сатанинско-адмиронской компании, Люцифер уже решил, что пора поговорить по душам. И хотя души у Непризнанной, ясен хрен, не было, намерений это не отменяло. Тем более, что диалог заготовлен.       – Привет ещё раз, Люций!       – Привет ещё раз, подлая тварь.       – Как ты, Люций?       – Как обычно, подлая тварь.       – Как обычно? Что «как обычно», Люций?       – Как обычно перепихнуться, подлая тварь.       Формулировки неточны, но он возлагал большие надежды на собственную импровизацию. Пока не замер прямо в дверях, заставляя отца впечататься ему в крылья. Спроси его кто, что с лицом, Люцифер бы не ответил. Лица своего он не видел, и это было удачей. Полумрак удачно скрывал то выражение, которое на нём отпечаталось, но не мог скрыть горящих глаз.       – Какого… - не хватило воздуха, чтобы произнести это в адрес папаши. – Они начали без нас!       – Не без нас, а без меня. И правильно сделали, что начали, - Сатана лишь плечами пожал, отодвигая соляной столб, которым сын застыл в проходе. – Если твои поданные плюют на расписание, к тебе сплошные вопросы. – Он проследил за взглядом и растёкся в такой глумливой улыбке, что Люций подумал, быть наказанным за отцеубийство – не самая плохая из вещей, которую он на сегодня запланировал. – Ну-ну! – Рука дьявола неуклюже взлетела к плечу, но замерла в паре сантиметров. – Попридержи коней, Люцифер. Это всего лишь танец, а не вакханалия. – Саму Уокер-младшую Милорду удалось оценить ранее. Вид посмешил, не более. Ну дала она повод посплетничать гостям, развеяла скуку, так за это премируют и спасибо говорят, иначе бы все эти старики уже давно плесенью от уныния покрылись.       – Отстань, он её трогает, - Принц даже не старался сохранить здравость. Это что-то на невозможном, когда перед глазами розовое облако, напудренный нос и чужая пятерня на тонкой талии.       – Заткнись. – Ладонь всё-таки угодила в плечо, но без былой поддержки. Сжала с той силой, что, не будь Люций на грани безродной драки, вывих ему был бы гарантирован. По счастью наследник пребывал в состоянии адреналинового куража, поэтому в того сейчас хоть из пушек пали, всё равно отделается царапинами. – Не можешь контролировать себя из-за бабы, с которой всё к о н ч е н о, пошёл прочь. Здесь всё ещё командую я. Устроишь скандал или, того хуже, дуэль, я тебя, щенка, лично отправлю в экспедицию к Тиморскому шельфу лет эдак на пятьсот. Вóлак – сын Азазеля, а не ревнивый идиот, который канонизировал непризнанную юбку. – Всё это прозвучало тихо, адресованное лишь Люциферу. Но мнимым шёпотом того не обмануть: отец в ярости. – Хотя, не буду скрывать, юбка у неё весёлая.       – Отправляй, куда хочешь. – В ответ огрызнулись, но градус страстей сбавили. «Убери с лица это жалкое выражение, - мысленно приказал себе демон. – Что, неприятно признавать, соплежуй, что твой старик прав? Ты поплыл, а сейчас ещё и потонешь», - и, крутанувшись на каблуках, он вышел вон, чтобы скурить все сигареты столицы.       – Значит вы – капитан? – Танец подходил к концу, но беседа была в самом разгаре.       – Похоже на то.       – И прибыли сегодня утром?       – Всегда хотел экранизировать ваше земное «С корабля на бал».       – Даже форму не сменили.       – Поверьте, по такому случаю я и помыться успел. Прийти на праздник в обычном, просоленном мундире – перебить аппетит ароматами дальних странствий.       – Наверное от меня требуется томно проронить что-нибудь про ноты восточного шафрана, холод северных фьордов и дикость южных цитрусов, но из меня очень плохая героиня романа восемнадцатого века, Вóлак. – Музыка остановилась, и оба партнёра отвесили друг другу поклон. – Вы выручили меня с первым танцем. И я вам благодарна.       – Виктория, – демон поднял её ладонь, продолжая сохранять дистанцию: никаких попыток залезть в душу, ни единого поползновения в сторону трусóв. – Вы спасли эту вечеринку одним своим видом. – Он коротко поцеловал руку. – Поэтому пообещайте мне ещё пару танцев. Я рассчитываю на вальс.       – Боюсь, в вальсах я слаба. – Ну не говорить же подобному милахе, что не для него её вальсы вальсируют?! – А дискотеки тут не предвидится.       – Я вас понял, - он чуть заметно кивнул и ещё раз поклонился, - тогда позвольте пригласить вас в садовый лабиринт где-нибудь через час. Вы сказали, что на Земле вы почти успели стать архитектором, а у Милорда слабость к архитектуре малых форм. Это…       – …кусты, я знаю.       – Моё приглашение ни к чему вас не обязывает, Виктория, - ей показалось, или Вóлак сдвинулся ближе? – Но в полночь я в любом случае буду ждать вас у парадного входа.       – Кареты там превратятся в тыквы?       – Обещаю, даже ваши туфли останутся при вас. У мужчины была приятная, обезоруживающая манера общения, и это оказалось ровно тем, что нужно, чтобы подлатать дыры женской гордости. Он послал ещё одну улыбку, извинился, сообщив, что его ждут сыновьи дела и скрылся в неизвестном направлении, оставляя Уокер наедине.       – Голубушка, ты ли это? – Впрочем, ненадолго. Голос Агриппины донёсся сквозь музыку, грянувшую вновь, но Вики его узнала. Обернувшись, с восторгом оценила почтенную даму в чёрном, блестящем платье и корсаж, расшитый стекляшками. А при повторном изучении вдруг сообразила: никакое это не стекло, самые настоящие алмазы. Стало как-то особенно стыдно за весь устроенный маскарад.       – Здравствуйте, Агриппина. Не хочется признаваться, но это я.       – Напомню – тётушка, - та излучала добродушие, и Виктория поняла, что растворяется в своей глуповатой улыбке, посланной в ответ, потому что в воздухе запахло вишнями.       – Тётушка. Демоница подхватила Уокер под руку, как матрона, призванная охранять девицу на выданье, и медленно двинулась вдоль зала.       – Пирожок будешь? Пауза была, но в ней не нашлось места неловкости. Нечто само собой разумеющееся – вот две женщины, они идут по помещению, и Агриппину не смущает шальной вид Вики, а той совсем не стыдно ответить на вопрос:       – Да!       – Бедная девочка, - она подняла руки к талии, где располагалась сумка. Ту тоже украсили драгоценностями. Но куда больший интерес вызвал вязанный пояс на платье. – Кормят тут так себе, я же говорила. Захмелеть – как в глаз плюнуть.       – Я уфе понерфнифала на фять пирофков, - с благодарностью прочавкали своей провожатой. - Это ведь вы вязали?       – Верно, голубушка, верно. Люблю обозначить, откуда я если не родом, то духом. «Лигия!», - Уокер прошибло потом. Предрассветный кошмар всплыл, как наяву.       – Скажите, тётушка, - она собралась и выпалила, стараясь перекрикивать музыку, но не привлечь посторонних, - а зачем в провинциях могут ввести комендантский час? Агриппина искренне удивилась вопросу. Тонкие брови, выщипанные по старой моде, обескураженно взлетели вверх:       – Что за удивительные вопросы для столь юной особы? – Женщина почесала кончик носа. – Комендантский час могут ввести во время войны или мятежа, который ты видела.       – А вы объявляли о нём по громкой связи? – У Вики мелькнула тщедушная надежда: может она просто слышала это объявление там, в Сильве, краем уха, а сон явился с опозданием?       – Громкая связь?       – То есть чарами, усиливающими голос.       – Боюсь, в наших местах так не принято, - Агриппина развела руками. – Днём ходили глашатаи, на площадях и рынках развесили директивы. Вот и всё «объявление». Но ты скажи-ка мне, скажи, - она покрепче перехватила девичий локоть, - какой тебе интерес?       – Но если громко и на весь город и повторяют много раз, чтобы никто не выходил на улицу? – Виктория не унималась. – Такое тоже бывает?       – Бывает, - демоница помрачнела, припоминая что-то, известное ей одной. – Бывает, когда поселение оккупированно.       – Кем?       – Кем-кем? Тем, кто его захватил. Ясно тебе, голубушка? Голубушке яснее ясного. Голубушка уже решила, разговор с Сэми откладывать нельзя. ***       У коридоров Чертога слишком много поворотов, Виктория осознала это на третьей развилке, но решила не сдаваться – после беседы с Агриппиной и танцем с Ади ей следует умыться и больше не пить.       – Никогда не сдавайся, - она победоносно вскинула руку, толкая дверь уборной. – Позорься до конца! – Туалет оказался закрыт, возможно занят. – Да и худшее уже позади! – На всякий случай девушка оглянулась назад, в надежде, что «худшее» окажется за спиной и просто выбьет вход всем красивым собой, заталкивая её внутрь. Но нет, никого, лишь лакей, разодетый в глянцево-чёрную ливрею в отдалении. – Простите, а где мне найти уборную?       – Если эта занята, сударыня, то вам следует подняться пролётом выше, - чопорно осведомили Вики. Следующий этаж накрыл осознанием, тут она ещё не бывала. Стены приглушили гул голосов, музыку, трескотню праздника, и теперь ей казалось, что это обычный вечер во дворце: «А ты, что ли, расхаживаешь по-хозяйски?..», - ехидно забрезжило в голове.       – Пошёл вон, - она отмахнулась от внутреннего голоса и толкнула створку, призванную оказаться туалетом. В нос тут же ударил запах дыма, а перед глазами поплыли сигаретные клубы. Этот факт Уокер нашла смешным, на вечеринках в Принстоне все тоже прокуривали сортиры, ленясь выползать на улицу. А потом обнаружился другой, менее смешной факт: злостный нарушитель правил был внутри. В туалентной комнате. Тщательно моющий ладони. Неправдоподобно элегантный в каждом своём движении.       – Прости. – Вики дёрнулась обратно, кляня себя, на чём свет. Он ведь не заметил её, пока молчала. Ну и молчала бы дальше, ретировавшись мышкой.       – Стоять.       – Что? – Хмель отпускал. Они выпили не сказать, чтобы много, просто на голодный желудок. – Я искала сортир.       – Ты его нашла.       – Не стоит так о себе, Люцифер, - первокурсница не сдержалась и оскалилась.       – Ты явилась хуёво шутить и охуенно позориться? – Он выключил кран и полностью повернулся к ней, щурясь, словно Непризнанная обрела способность слепить. – Зайди внутрь и закрой дверь.       – Кажется ты расписался в том, что нет надо мной твоей власти. Так что прибереги рекомендации, я их не просила! Конечно не просила. Это чистой воды экспромт. Это, блять, топ неожиданностей после явления Уокер Чертогу.       – Сама зайдёшь или за космы втащить? – Этого разговора даже быть не должно, не говоря уж о ней самой в отцовском замке. Но она здесь, она стоит и дышит, слегка шатаясь на каблуках, достойных шалавы, и выглядит той, кто вот-вот упадёт. Такое всегда являлось весомым аргументом, чтобы рухнуть рядом.       – Давай будем вести себя, как взрослые, - припомнив всё, что ей говорила Мими, Виктория шагнула внутрь, закрывая дверь. – Мы разошлись, достаточно друг другу ляпнули, но это не повод, чтобы…       – Как твои дела? – Он перебил её, сложив на груди руки.       – Что? – Удивлённый взмах ресниц.       – Я спросил, как у тебя дела.       – Спасибо, хорошо. – Она пожевала губы. – А у тебя?       – Спасибо, хорошо.       – В газете пишут, ты теперь советник отца, - зря она про газету, по лицу видно, д р у г а я статья из д р у г о й газеты не прошла мимо. И про лицо она тоже зря, потому что уставилась на него и онемела, сама себе напоминая плёнку, зажёванную проектором. «Люцифер! Люцифер! Люцифер!», - интересно, сколько раз нужно мысленно прокричать его имя, чтобы он понял, сейчас достаточно пальцем поманить? А может и не надо никакого пальца: она ведь, по сути, явилась без приглашения и прыгнет в его бездну тоже без всяких «Иди ко мне».       – В газетах разное пишут. – Этот акт самоконтроля обошёлся ему слишком дорого. Хотелось вцепиться в Уокер, потрясти Уокер, плевать в Уокер ядом, состоящим из оскорблений, а потом слизывать его с её лица, шеи, ниже. Корсет разорвать, юбку испепелить, пусть останутся ожоги. Трусы он отправит вслед за корсетом, если те на ней сыщутся. «Ты вообще в белье, Непризнанная?.. – Вопрос стал невероятно значимым в такой крошечной комнате. – Потому что меня до кровожадности лихорадит только от одной мысли, что с тобой танцевал другой. А если добавить туда ещё и отсутствие трусов…».       – Я учиться стала, - она опустила глаза вниз, как провинившаяся школьница, - все эссе, заданные на лето, уже сделала, веду насыщенную, библиотечно-половую жизнь. Ну, то есть, читаю в библиотеке, в основном на полу и лёжа. Там всё равно пусто. Бóльшую часть времени.       – Поздравляю. – Ни хрена нет. Ни с чем он её не поздравляет, он хочет её, как последняя мразь, хоть на полу, хоть в библиотеке, хоть на раковине этой замызганной. Хоть где.       – Отличный костюм, - Вики почувствовала себя мастером дурацких комплиментов. Он в курсе, как он выглядит. – Ты прекрасно смотришься.       – А ты – нет. – Пришлось выдохнуть, замечая глаза, сверкнувшие серым. – Одета, как стрипуха, которую пригласили танцевать у шеста.       – Как раз вчера видела таких в «Мятущемся соске», - она решила игнорировать выпад.       – В «Мятежном».       – Да, в нём.       – И давно ты в столице?       – Два дня, как гощу у Мими. – А потом решила не игнорировать выпад, потому что какого, собственно, хрена лысого?! – Что, следовало навестить тебя пораньше?       – А где была до этого? – Теперь проигнорировал он. Вот и отлично. Вот и хорошо. Вот… блин!       – В Школе.       – Весь месяц?       – Один раз мать прилетала, один раз я летала к ней, выпросив разрешения у Геральда.       – И это всё?       – Ещё была на журском тракте. И у Мирты на мельнице. Это та, что прямо у академии.       – Покупки?       – Что?       – Что ты делала возле Жура?       – Встречалась.       – С кем? – В голове у Люция вдруг жутко загудело: «Не отвечай. Соври. Соври мне, блять! Пиздани что угодно, потому что я знаю. Я, кажется, знаю, что ты…».       – С Бонтом. – Ответила. Пощады не ждать.       – Ясно. – Он не понимал, чего ему хочется больше. Разбить стену, разбить уокерскую макушку, разбить свою собственную башку. Поэтому просто стоял, стиснув челюсти, и думал, что это всё какое-то нереальное, что так не должно быть, что он землю был готов жрать ради этой бабы точно не для того, чтобы она танцевала с другими, выбирала других… Пусть тогда умирает. Там, зимой, в Санктуарии. Проблемка, правда, останется: как жить без Уокер, не зная, что та где-то есть, просто существует, ходит и ржёт, Люций не в курсе, в последний месяц у него с «жить» и так фигóво складывается, а тут совсем непосильная задача.       – Стой. – Она преградила ему путь, стоило мужчине двинуться на выход. – Сними с меня хмель.       – Зачем? Ты ведь пила, чтобы храбриться. – За спиной упала плитка. Одна и, тут же, вторая. – Храбрись дальше.       – Это… это чары?! – Вики испуганно ойкнула и инстинктивно сделала шаг навстречу. – Это ты?       – Это чары. И это я. – Ладно, он хотя бы попытался. Попытался играть в это показное равнодушие, в демонстративную вежливость, в законный гнев. Но теперь-то чего? Выдыхай, Люцифер. Шар лопнул, воздух вышел. Ветер донесёт его до журского тракта. – Поэтому лучше не приближайся, пока с твоей шеей не случилось того же самого.       – Стой же ты! – Когда брюнет обогнул её по широкой параболе, Вики успела вцепиться в рукав и отчаянно взвыть. – Не хочешь снимать с меня хмель… - «Сними с меня платье!», - …тогда сам посмотри!       – Посмотреть что? – Это голос или металлом царапают?       – Воспоминания.       – Это твоё решение, разбирайся с ним сама.       – Верно, Люцифер! – К чёрту Глифт, она уже не чувствует его в крови, в той начало закипать что-то крепче синего пойла. – Это моё решение! И я хочу, чтобы ты о нём знал! – Поэтому, рывком, Виктория прибивает себя к нему, перехватывая за лацканы и вскидывая лицо. – Пожалуйста! Он, даже если захочет, не сможет не смотреть. А смотреть демон хочет. До испарины вдоль спины, до воя на луну, до охуения – в её глаза. «Спасибо, Уокер, я рад стать утопленником напоследок, - ладони, прежде не способные ослушаться, теперь не желают подчиняться. Они въедаются в тонкую спину, сминают крылья, пальцами вспарывают белобрысый затылок, фиксируя её голову, и Люций сам не знает, готов ли увидеть воспоминания. – А вдруг там конец? – Поэтому и не пялится сразу, сначала ощупывает взглядом её лицо, глазами почти ласкает излом губ, плебейский макияж, земные потроха его неидеального мерила, и отчаянно боится узнать то, чего не хочет. – Ещё секунда, - он снова с собой торгуется, второй раз за минувшие сутки, - минута… - уже оформляет индульгенцию. – Ты знаешь, как ты пахнешь?.. Ты хоть представляешь, идиотка, к а к хорошо ты пахнешь? От тебя же мной разит едва ли не больше, чем погибелью…». Поэтому Вики снова принимает решение самостоятельно: впаивает в него глаза, засасывает серебром радужек и чувствует эту щекотку в своём мозгу, который начинают препарировать. Так долго. И томительно. Или нет. Она не знает. Помнит только угли, что раскалялись напротив, доходя до крайней точки кипения, а потом ощущает, как его большой палец скользит по подбородку, как удивительно нежно чертит линию там, где её лицо наградили синяком, как фаланга проникает в рот, тут же исчезая. Но лишь для того, чтобы Люцифер уткнулся в краешек её губ своим носом и, кажется, даже не дышал.       – Убью…его…ты…моя… - скрежетом, рычанием, скороговоркой, - убьюеготымоя, Уокер… Ты – моя Уокер. – Аккомпанементом служит плитка противоположной стены: она отваливается полностью. Каждый квадрат, каждое сочленение, каждый узор, включая посеревшую штукатурку. Поэтому всё, на что Вики способна, это прильнуть к его вибрирующему телу, которое гневно гудит под пальцами, и бросить себя вперёд и вверх. Провалиться в губы Люцифера и целовать с такой жадностью, что можно расценить каннибализмом, приговорив девушку к смертной казни за одни только ладони, мгновенно растерзавшие тёмную шевелюру: «Сын Сатаны, я покрошу тебя собой на паззл в тысячи деталей и утащу ключевые элементы в кармане, так что никто не соберёт. Потому что ты – мой. Ты, дьявол, мой! Ты – мой, моё, не отдам!», - внутри что-то совершенно эгоистичное, тёмное, тёплое, приятное. Оно бежит по венам, разливается жаром, дурманит, насилует. Не оставляет ни единого шанса воспрепятствовать. Действовать по долбанному плану. Слушаться Мими. Мими, извини. Додумать Виктория не успевает, потому что звук грохочущей штукатурки внезапно нарастает, пока не сотрясается вся стена туалета.