Завет

      Каждый бáку в этом городе знает, у Зигзы хорошо развито чувство осторожности. Врождённый иммунитет на глупые, опасные поступки, которые могут привести на каторгу или плаху. Он ведь и попался лишь однажды, а потом триста шестьдесят пять ночей подряд проделывал свою мысленную работу над ошибками, сидя в чёртовых казематах, чтобы больше уже никогда… А теперь стоит в утопающих в свинцовом тумане верфях Чертога и трясётся каждым сочленением уродливого тела, как лист на ветру.       – Ужасный смрад, - Берд поморщился, глядя на зловонный проём в обрыве, скрытый вереском. – Никогда не любил столицу. Дом Ратапора, отца Саферия, которому он служит, находится в пригороде. С одной стороны к поселению подступает Поющий Лес, с другой – лишь бесконечные холмы, уходящие в горы. И единственный признак близости со столицей – широкий тракт вдоль линии горизонта, где, иногда, лениво мелькают повозки ближнего следования или шагают путники, уставшие лететь.       – А по-моему роскошно… - молоденький демон из эгзульских ребят, примкнувших к их собранию едва ли не на старте, шепнул с придыханием. – Я таких городов никогда не видел! Берду пришлось проследить за взглядом паренька, чтобы понять, чем он так заворожен. Пики башен, купола древних капищ, каменные трубы мануфактур, в ночи похожие на толстые, членоподобные сигары… их отправили остудиться-остыть, но по мановению хозяйской руки те готовы зачадить в любой момент. На холме восстаёт адский зáмок – огромный, скалящийся зубчиками стрельн – дремлющее чудище, увитое крепостной стеной, как хвостом. Чёрный дракон на законном ложе, вот что такое Чертог. Вокруг домá, давно уже в несколько этажей, а крыши напоминают чернильные озёра. И у адъютанта в голове россказни его первородной бабки: «А знаешь, почему Милорд выбрал такой цвет черепицы, Берд? Потому что, вздумай на нас кто напасть, бросать с неба колдовской огонь в тёмные «проплешины» они не станут, решат, что там поля или заводь Ахерона. Хитро, мой мальчик, хитро!». Город, подпирающий небо. Город, пронзивший небо. Город, презревший небо. Звёзд тут так много, что они выглядят святыми, распятыми на столичных шпилях. Проплывали себе мимо, стараясь обойти проклятущее место стороной, и насадились – кто на острые купола, а кто и на витиеватые флюгеры. Что ж, Берд не ценитель этой странной архитектуры, где в каждом сочленении коптится первобытность. И он не расстроится, если Чертог сотрут в порошок.       – Меньше слов, больше дела, - отмахнулся адъютант, жестом приказав следовать за ним. – Зигза, первым полезешь. Тебе не привыкать. Раззак на редкость покорный к полуночи, хотя в обед смел высказывать недовольство, почему это Маль не пойдёт вместе с их скромной миссией в четыре лица. Пришлось, конечно, соврать, что так рисковать чудотворцем они не могут, и держать себя в руках, чтобы не ляпнуть лишнего. Хотя если на этом свете было нечто, что Берд и не любил больше, чем опасаться за жизнь и репутацию Саферия, то это якшаться с низшими.       – Господин, мы подпустили антропоморфа слишком близко к нашему штабу, - мужчина сухо жуёт губами, - он не надёжный. Посчитает, что его шкура в опасности и тут же нас сдаст.       – Торендо тоже не отличается надёжностью, - наместник уже собрался в Эгзул, когда его настиг личный адъютант, - но мы ведём с ним дела.       – Серафим любит не только деньги, серафим любит власть. Одними ливрами его не купить. За своё величие он готов бороться.       – Что ты предлагаешь?       – Пусть проведёт нас во дворец окольным путём. А после с ним может произойти любая неприятность. Я слышал, раззаки весьма неуклюжи. Не стоит пугать показательной жестокостью наших воинов, когда Зигза может просто случайно упасть в один из эдемских колодцев.       – И сломать себе шею? – Хмыкнул офицер.       – Не думаю, что кто-то вызовет лекаря. Который возьми и установи, что шея была сломана до падения, - улыбнулись в ответ.       Саферий согласился подумать перед отлётом, и теперь, двигаясь вслед за раззаком, Берд испытывал смешанные чувства. Не жалость, конечно, упаси Скифа с Церцеей, просто недовольство, что в их рядах есть подобная шваль, о которую ему придётся замараться. Он вообще скуповат на эмоции, если они не связаны с наставническим долгом – вот там он и отец, и творец, и дворянин, готовый раздавать опыт. А от того втайне опасается, что этот новый мир, который они хотят принести, в агонии сметёт всё, что Берду так дорого. Худший враг – бывший раб. Толпы безумных низших, угар которых выпотрошит старый уклад, сожрёт его, сомнёт некогда блестящую упаковку, пока та окончательно не окажется втоптанной в грязь: словно дикое стадо, эти юродивые станут обворовывать дома, калечить знать и средний класс без разбору на тех, кто «за», и тех, кто «против», насиловать женщин и истреблять целые семьи. И адъютанту точно ясно, что их «Мальбонте» и близко не Сатана, даже не его наследник, нет у того ни запала, ни знаний, ни х а р и з м ы этой дьявольской, чтобы приструнить собственные войска в тумане войны.       – Дальше по-олзком, - Зигза вывел из мрачного оцепенения. Всё это время они шли пусть и по провонявшему нечистотами, но широкому туннелю, почти не сгибаясь. Ботинки после подобной экскурсии потребуется сжечь, ну да Шепфа с ними. Зато теперь сток начинал переходить в узкую нору, которая клокочет и булькает, и Берд искренне полагает, что там, внутри каменной кишки, близко не ароматы ландышей.       – Лезь, Зигза, лезь. – Для пущей убедительности он хлопнул раззака по спине, укрытой мантией. Ишь, новую где-то раздобыл, ценный информатор!       – А мы? – Голос подала пара демонов.       – А вы – следом за ним. Я пойду последним. Замыкать парад – самое оптимальное решение для того, кто не хочет найти могилу в гниющем испражнениями рукаве. Хотя, по возвращении, Берд сожжёт не только обувь, достанется и штанам, и камзолу, и мочалке, которой он намерен скоблить себя не меньше суток.

***

      Вики сошла с ума. Она понимает это, когда до парадного выхода остаются считанные шаги, а её саму накрывает мелкой дрожью. Такое странное чувство, когда хочешь зарыдать, очень громко и по-детски отчаянно, но не можешь. Тело знобит, потряхивает, а ладони липкие от пота, и самое противное, она не может определить, хорошо ей или плохо. Поэтому всё, что остаётся, это замереть на пол-пути и тереть плечи, пока на тех не появляются красные отметины пальцев. Словно замёрзла и старается согреться.       – Уокер, - она обращается сама к себе, вызывая недоумение на лице лакея. Тот и так спешил в бальный зал, а при виде несуразной девчонки только ускорился, - соберись! Но собраться не выходит. Она слишком хорохорилась целый месяц, наращивая броню, которую пробить оказалось легче лёгкого. Один взгляд, один фрак, один сортир. От пыльной штукатурки её ресницы склеились, а от поцелуя болезненно распух рот.       – Что это?! Что происходит?! – От стены, которая набралась смелости выглядеть той, кто вот-вот рухнет, веет родством.       – Полуночный салют. – Его руки всё ещё блуждают по её скулам, а нос касается носа. – Плитка сорвана, а кладка здесь старая.       – Ты разве не должен…       – Я должен быть на балконе с отцом, всё верно, - он вздыхает и надевает маску спокойствия, но та уже не кажется безразличной.       – Тогда иди. – Очень хочется услышать «Никуда я не пойду и тебя тоже не отпущу». Почувствовать, что Люцифер снова сияет, становясь её персональным светилом. Да, ядрёным, да, полным радиации, да, заработать меланому легче лёгкого, но Виктория любит рисковать. – Долг зовёт.       – Не долг, а мой личный выбор, - отчего-то он слишком пристально смотрит на неё, слишком прожигает кожу пальцами. Сплошное острое желание взять и освежевать ещё десяток сортиров в этом дворце, разбить пару сервантов с посудой и одну колокольню, потом добраться до сутулого ушлёпка и изящно декорировать его пасть его же пальцами. По такому случаю наследник попросит щипцы для резки металла у Герцога Вельзевула, не поленится. – Если я люблю свой дом и свой мир, это ещё не значит, что больше я ничего и никого не люблю, Вики Уокер. – И демон целует её лоб лёгким, быстрым движением прежде, чем выйти из туалетной комнаты.       Она ерошит себе волосы в холле и ровно также поступает с мыслями, с чувствами. Тем следует взбодриться, ощутить этот привкус маленькой победы на языке, но Виктории мало.       – Трахнешь меня сегодня? – Этого разговора не было.       – Возможно.       – Ты хочешь меня?       – Пожалуй.       – Я выбрала тебя.       – Со мной будет сложно.       – Но, однажды, наступит день, когда я оглянусь назад и не пожалею о принятом решении.       – Или врежешься в дорожный столб.       – Что?       – Что?       – Какой столб?       – Я уточнил, дорожный.       – О чём ты, Люций?       – Втемяшишься в столб своим красивым лицом и расквасишь нос, Уокер.       – Значит это судьба, - мысленно давит улыбку Непризнанная.       – О судьбе говорят лишь тогда, когда не знают имени того, кто их имеет.       Она ненавидит это, не понимает этого, а ещё всего этого не звучало. Но главным героиням так положено: строить препоны там, где их нет. Впрочем, сама Уокер слабо ощущает себя главной героиней во дворце, глядя в роскошное зеркало от пола до потолка, а потолки тут – даже школьным не ровня, какая-то бесконечная бездна, вывернутая наизнанку и устремившаяся ввысь. Отражение ужасно: в нём клоунский, чрезмерно весёлый наряд, к которому фотошопом прицепили лицо самой грустной девчонки на празднике. И последнее, что та видела в туалете прежде, чем остаться тет-а-тет со своим одиночеством, был мужской профиль. Поэтому теперь Вики тошнит, ведь она, как выяснилось, способна любить его ещё больше – до рвоты, до икоты, - в своих попытках вернуть.       – Официант! Когда мимо чешет ещё один слуга с полным подносом, решение залить нутро Глифтом, чтобы не проблеваться, выглядит блестящим. Виктория залпом осушает бокал и умудряется схватить придворного за манжет, когда он норовит пойти дальше. Она взяла и вторую, и третью порции, а потом, прикинув что-то в уме, всунула ножку фужера точно в декольте, освободив ладонь для четвёртой. В конце концов, давно собиралась это сделать, идеальнее момента не придумаешь.       – А вы – интересная особа, Вики Уокер, - стоило ей выйти в таком виде за порог, Вóлак материализовался из воздуха. Или из-за колонны. А, может, он – плод её воображения, и весь вечер Виктории был прощанием с уехавшим чердаком, да и сама она – ни на каком не на балу, а в Школе, где-нибудь в лазарете, упакована в смирительную рубашку целительницей Альмой, и дожидается своей участи и кареты из Цитадели, посланной матерью, чтобы та, наконец, заперла и контролировала дочь остаток вечности. – Пропустили фейерверк, заставили поверить, что моя компания скучна, но появились со спецэффектами. За пределами зáмка с царским видом бушует такая жаркая ночь, какие бывают лишь в конце июня, когда воздуха нет, весь его заменили сотнями запахов: пахли преющие растения, благоухали диковатые цветы и даже земля разила влагой, но не так, как бывает после дождя, а словно чернозём вспотел за день и теперь пытается выдохнуть. В садах то тут, то там раздавались смех, разговоры и шумные возгласы. Впрочем, уверенной походкой Вóлак направился к живой изгороди, за которой оказалось значительно тише.       – Я не врала, когда говорила про Голливуд. И это вы ещё не видели мой выход в стиле кантри! – Виктории хотелось осмотреться, покрутить головой, возможно заглянуть под каждый куст, но у её спутника слишком резвая выправка, поэтому оставалось только поспевать следом.       – Такие, как вы, не врут.       – Какие?       – Настоящие.       – Вóлак, вы заигрываете со мной?       – А вы хотите, чтобы я с вами заигрывал? – Демон остановился у самого входа в заросли.       – Я хочу в садовый лабиринт. А если там найдётся скамейка, это превысит квоту допустимых желаний на сегодня, - она расщедрилась и протянула один из коктейлей мужчине. – Впрочем, если не найдётся, я планирую сидеть на траве. У меня наряд отчаянной женщины, которая может позволить себе многое – сидеть на газоне, есть после шести, опаздывать на прогулку.       – Отчаявшейся.       – Что?       – Отчаянной вы были в бальной зале. Сейчас просто отчаявшаяся.       – А вы?       – А что я?       – Каким выглядите вы?       – Надеюсь, - он дружелюбно хмыкнул, - хотя бы симпатичным.       – Нет, так не интересно, - от алкоголя, марева, плывущего в тёмно-зелёных стенах изгороди, и визави, который не пытался испепелить взглядом, накрыло приятное опустошение – ни мыслей, ни стрессов, ни разрядов тока. – У нас кастинг, вам нужно выбрать роль.       – Что ж, полагаю, место главного героя занято, иначе вас бы здесь не было.       – А вы проницательны, капитан.       – Поэтому давайте я стану лучшим другом.       – Нет-нет, - Уокер преувеличенно замотала головой, - не пойдёт.       – Почему?       – Они всегда погибают.       – Значит пробоваться на роль соперника тоже нет смысла, они умирают ещё раньше.       – Что скажете насчёт союзника?       – Стать безымянным рыцарем Круглого стола – значит никогда не стать Ланселотом.       – Гвиневра просила передать, что вам не угодишь.       – Значит я займу вакантную должность главного злодея. В каждой сказке должен быть злодей, без него герой растеряет свой смысл.       – Выходит, вы – не королевский моряк, а пират. И флаг ваш чёрен, а трюмы полны́ краденного товара.       – Так точно. Мы удачно взяли на абордаж эскадру купеческих галеонов, везущих редкую пряность с юга, и теперь я планирую выручить за неё огромный куш.       – В покупателях, конечно, местная аристократия, но действует она строго через подставных лиц. В кулуарах таверн этих людей именуют байерами.       – Они получают свою долю выкупа и всегда прячут лица под остроконечными масками.       – Но узнать в толпе этих людей возможно, потому что к одежде они прикалывают красное перо!       – Откуда вы знаете? Я начинаю подозревать неладное, Виктория Уокер! Ведь перо они пристёгивают к отвороту воротника и демонстрируют только тем, кому доверяют.       – Я слышала, как камеристка шептала об этом горничной, которая обсуждала это с лоточницей, которая рассказала всему рынку.       – Но рынок был чёрным.       – Как моё прошлое.       – Вики.       – Да?       – Я невыносимо хочу вас поцеловать.       – Ой, так вы опоздали. Меня же нельзя целовать! Уокер не строит иллюзий на собственный счёт: ей приятно внимание взрослого мужчины, приятны его манеры, приятна лёгкость, с которой они общаются, но в груди у неё до тоски, до блеска намытый, проклятый булыжник – этот фундамент не для Вóлака. Она читала, что Ватиканский собор Святого Петра был воздвигнут на Петровом камне, а ещё знает, у Санктуария Скифы и Церцеи схожая легенда. Легенда ли?.. Виктория прикрывает ресницы, опускает глаза на мыски своих грандиозных туфель, у которых нет толковых советов – они пошлые, розовые, она старалась. Хлястик вокруг щиколотки, как шлейка или цепь кандалов, в которые никто её не заключал, она сама рада носить свои вериги. На боку перламутром сверкает по пуговице – импровизированной застёжке, - но студентка не любит подобное разляляйство, в детстве, у бабушки, она таскала из сундука с нитками те пуговицы, которые напоминали пули – заложи в рогатку и не трудно пробить брешь. Они были отлиты из металла, краями способного расцарапать руку до крови, и годились для шинелей и мундиров, не для атласных лент.       – Ты что-то потеряла? – Ей шесть и это первое лето без матери в Алабаме.       – Это ты что-то потеряла, - Вив хмурится, перебирая коробку, но у неё добрый, ласковый взгляд. – Лазила? Признавайся. Маленькая девочка повинно тупит взор и протягивает вперёд ладонь – внутри с таким трудом добытое сокровище:       – Красивая пуговица. Там что-то нарисовано, я хотела рассмотреть!       – Там герб, - кивнула Вивиан, - и она с формы моего отца, твоего прадеда. Он был участником Второй Мировой, лётчиком и парашютистом. Элитой американского военно-воздушного флота из одиннадцатой дивизии, - женщина приветливо хлопает по дивану рядом с собой. Раньше таким приглашающим жестом она подзывала Бекку, но теперь ту не дозваться, сколько не кричи. – Этот отряд высаживался ночью на белых, купольных парашютах, заставая врага врасплох. Из-за эффектного появления очень скоро батальон стали называть «Ангелами».       – Я хотела приделать её к платью Хлои, - ангелы – это скучно, когда тебе ещё мало лет и в спальне ждёт кукла Братц, - но раз она досталась тебе от папы, ба, я не буду её трогать! – Изрекают милостиво, с самым королевским видом, заставляя хозяйку дома хохотать.       – А знаешь что… - заговорщицки шепчет Вив, склоняясь к внучке, - …мы не в музее живём, чтобы беречь скатерти, фарфор и пуговицы для особых моментов, - раньше она так не считала, всё чего-то ждала, какого-то избранного часа. Вот выйдет Ребекка замуж, и Вивиан подарит ей не только до приятности пухлый конверт, но и фамильные серьги. Вот родятся внук или внучка, и можно достать ту делфолтскую гусятницу, распи́санную лазурными завитушками. Вот стукнет дочери тридцать… - бери и делай с этой пуговицей, что захочешь, Вик-Вик, - ей стоит больших усилий проморгаться, отгоняя слёзы.       – О-о-о! – На детском лице неподдельный восторг. – Спасибочки, бабулечка! Она такая красивая… такая…       – Нет, не такая, - со всей серьёзностью Вив качает своей кудрявой от химической завивки и первой краски головой, - такие пуговицы кощунственно называть красивыми. Такие пуговицы – невозмутимые и неизбежные.       – Какие-какие? – Ни слова не понял ребёнок.       – Что мы прячем под пуговицами?       – Ну-у… руки и ноги, а дед – ещё и пузо!       – За красивыми пуговицами – да, всего лишь тело. Но за такими, как эта, прячут душу, Виктория.       У Вóлака офицерские пуговицы, потому что он в кителе. И, отдалённо, они похожи на ту, из детства, если не всматриваться. Впрочем, Уокер делает ровно обратное и полагает, пуговицы слишком глянцевые, слишком блестящие, слишком нашлифованные. Почти как поддельный перламутр её туфель – пустышка, в которой ноль необходимости.       – Что опоздал, вижу. Но кто заставил вас уверовать, что нельзя? – Теперь его голос раздражает.       – Сказания народов мира.       – Я готов вызвать их на честную, демоническую дуэль. Да, в формулировке есть противоречие, но и сказочник из меня фиговый. Вокруг пышущие буйством лета садовые скульптуры. При свете дня они зелёные, но в ночи напоминают приветливых, темнеющих монстров из адских глубин. В лабиринте примостились драконы, виверны, банши, фавны, из-за угла вот-вот готов продефилировать всадник без головы, а по изгороди расползаются спрутьи щупальца. Мрачно. Волшебно. И не в той компании.       – Вóлак, вы не поняли. Если меня поцеловать, я превращусь из царевны в лягушку, - она ведь прилично выпила, но в голове сокрушительная ясность.       – Уверен, там было наоборот.       – Возможно, но и мы с вами не в сказке.       – Тогда позвольте побыть кумой на базаре. Так кто же он? – Её собеседник близко, но недостаточно, чтобы демонстративно отодвинуться. – Кто этот потенциальный соперник? Сын непотопляемой Матильды? Не думаю. Ваш бокал он держал как друг, да и слухи о его предпочтениях ходили разные…       – Ого, вы ещё и сплетник!       – А я предупреждал! Годами в море, дайте отвести душу, Виктория.       – Мы с Ади товарищи. Только они.       – Вы сказали, что остановились у сокурсницы. Это дочь Мамона?       – Остановилась я у Мими, вы правы. Но про нас с ней вы не отыщете слухов, как про рыжего. – Возможно, нескольким ранее, Мими была бы не против, но вокруг её влюбчивого нутра выстроилась стена. У той стены цвет кудрей и выглаженных воротничков одного зефира.       – Что ж, раз вы – студентка, то и главному герою полагается быть из академии. Наследник Бельфегора?       – А кто это?       – Второй по величине промышленник после отца вашей подруги. У него сын, но я подзабыл имя. В детстве тот был весьма кучерявым и весьма упитанным ребён…       – Балтазар!       – Так точно! Неужели я попал в цель?       – Смотря куда вы целились.       – В ваше сердце.       – Когда мы танцевали, вы не были таким напористым.       – Но меня можно понять, тогда мне ещё не предлагали Глифт из корсета.       – Мы знакомы с Балтазаром, но это не он.       – А, может, вы имеете виды на самого Милорда?       – Пф-ф! – Пришлось натурально выплюнуть глоток в фужер, чтобы не захлебнуться возмущением.       – Король давно не состоит в брачном союзе, пребывает в отличной форме и наделён властью. А если ваши амбиции схожи с материнскими, то…       – Непризнанная? Бывают дни, когда всё идёт по плану: тринадцатый трамвай прибывает вовремя, турникетные двери открываются перед носом, а преподаватель задерживается, не замечая твоего опоздания. Бывают дни, когда всё получается: макет вырезан идеально и клей засох без грязи, любимая юбка не жаждет утюга, да и на капронках ни единой затяжки. Бывают дни, когда ты просыпаешься под заклятьем успешного успеха: хайлатер в сумке, повидавшей всякое дерьмо, уцелел, стрелки легли ровно, эйрподсы заряжены, прямо как ты. Но сегодня не тот день, отчётливо понимает Вики, вперивая глаза в королевича. В компании с кем-то из адмиронов он показывается из-за поворота живой изгороди и кивает капитану, чинно, примороженно проходя мимо.       – Привет, Люцифер! – Она бросает это в спину, сидя на лавочке, и чувствует его взгляд, даже опустив ресницы, хотя уверена, демон не смотрит. Периферийное зрение, третий глаз или как ещё такое называют? – Я готова продолжать, Вóлак.       – Боюсь, секрет нашей маленькой игры разгадан, - её собеседник стоит на почтительном расстоянии и, в некотором смысле, это спасает его от вспышки ревности. А то, что Люций ревнует и ревнует люто, не вызывает сомнений.       – Сообщите мне, как сильно я люблю Фен…профессора Фенцио?       – Сообщу вам, что в этой конкуренции мне не победить.       – Настолько в себя не верите?       – Чтобы стать толковым капитаном… - задумчиво тянет Вóлак, заставляя Уокер мысленно закатывать взор: кажется, элегантные подводки – фишка всех демонов разом; кажется, у них это фракционное; кажется, всем им толком когда-то не дали выговориться, вот и навёрстывают, - …недостаточно хорошо учиться в навигационной академии, нужно особое чувство. Чуйка, если пожелаете. Приборы на мостике во весь голос вопят, что впереди лишь штиль и безоблачное небо, но ты по незаметной пене улавливаешь, погода изменится и изменится быстро. Поэтому пережидаешь шторм.       – И что с моей п о г о д о й?       – Она приведёт меня к кораблекрушению, - резюмирует визави, слегка потрясая чёлкой. – Вы даже имя молодого лорда сказали так, как иные возносят молитвы. А я не готов терять свою эскадру. И голову.       – Так, может, вы недостаточно отчаяны?       – Может и так, - теперь он берёт её ладонь, определённо склоняясь в полупоклоне, и касается сухими губами тыльной стороны. – Но будьте в курсе, в Чертоге у вас стало на одного друга больше. – Азазель аккуратен, и его сын унаследовал эту черту. Поэтому Вóлак замечает всё: не только пронзительное «Люцифер!», но и такое же массивное, полное скрытых смыслов «Непризнанная?». Он уверен, Виктория – непростая, юная женщина. С ней следует быть на короткой ноге. – И если вам понадобится помощь…       – А знаете что, капитан, - она не медлит с решением, - я бы озвучила одну свою просьбу.       – Если это в моих силах, я её исполню.       – Вы слышали, что директор опускал сферу на Школу?       – Естественно, - с заметной неохотой мужчина прячет ладонь и отстраняется, - об этом судачили даже матросы. Эрагону многие не благоволят.       – А я слышала, что ваш отец очень дружен с нашим наставником, - в свою единственную летнюю поездку в Цитадель об этом обмолвилась Ребекка, а мозг мгновенно подбросил идею, обозначив ту отличной.       – С Кроули?       – С ним.       – Вы хотите, чтобы я узнал причину применения чар?       – Причина их применения мне известна, - она послала очаровательную улыбку, даже не подозревая, как сильно сейчас походит на мать, - я хочу знать причину, по которой сферу сняли.

***

      У Маля ничего нет кроме надежды и жёсткого пола прямиком под спиной, поэтому он продолжает надеяться и лежать, лежать и надеяться.       – Ма-астер Мальбо-онте-е, - пронырливый Зигза. И как только отыскал его среди подвальных помещений? Почему не побоялся? – Вы здесь, ма-астер Мальбо-онте-е?..       – Чего тебе? Ты как меня нашёл?       – Как псина, - за стенкой он скалится, уверен Бонт, - по запа-аху. У раззаков острое обоняние, ма-астер…       – Зачем явился? – Ответом служит какой-то треск, а, спустя мгновение, кладка хрустит, и камень у самого подножия исчезает. Отверстие совсем небольшое, максимум пролезет ладонь, но в соседней темнице мужчина различает блеснувшие глаза Зигзы.       – Старик соврал, что вы не пойдё-ёте с нами в целях безопасности. Они за-аперли вас. Так?       – Так, - он не видит смысла врать.       – Меня это в корне не устра-аивает, - до слуха доносится звук, с которым раззак втягивает слюну и язык. – И не меня одного, ма-астер Мальбо-онте-е…       Без мантии, в одной тунике на камнях холодно, особенно в ночи. В узкую прорезь решётки он видит созвездия – одно, второе, десятое, - и вспоминает названия: Мантикора, Победоносец, Наяда-Скопея, Полуденный Вифлеемский Светоч. В этой части Империи звёзды узнаваемы, они такие же, как в Озёрном крае, а те Бонт наизусть выучил, сидя в башне непростительно долго.       – Сделаешь? – План был внезапным и опасным: он и созрел-то лишь потому, что Зигза не спешил уходить – рассказывал про волнения в рядах приспешников и верещал, как недовольны были некоторые ребята из тех, кому утром Берд приказал скрутить Маля. И явно на что-то намекал. Гибрид понял, к чему раззак клонит.       – Сделаю, ма-астер, - в дыру в стене лезет узловатая, нечеловеческая ладонь с фалангами, разодранными до ссадин. С полгода назад Бонт думал, что знает одного бессмертного, кто совершил деяние ради него – таким он считал тренера. Но теперь уверен, Фома выпустил «узника» Школы ради себя: уж очень хотелось в копилку будущих смертей добавить что-то хорошее, заранее обелить карму, проникаясь сочувствием к себе подобному. – По рука-ам? – Союзников Малю не выбирать. И, что ж, если первым станет Зигза, готовый рисковать при всей своей классовой трусости, то вот такая она – твоя история, Бонт.       – По рукам, - он крепко сжимает неопрятную конечность и представляет, как, однажды, на этом месте будет рука Вики Уокер. Которая доверится ему и поверит в него. – Возьми, тебе пригодится, Зигза. – В отверстие Мальбонте впихивает свой плащ, скрученный в кулёк. В том кульке не пусто.       Когда, судя по движению месяца на тёмном небе, наступает часа два, а то и три ночи, слух различает отдалённый гул голосов в полуразрушенных коридорах здания, где все они прочно обосновались. Это очень странный момент, потому что даже Бонт со всем своим отсутствием опыта настоящей, не книжной жизни, понимает – сейчас либо пан, либо пропал. Всё зависит от того, кого он увидит в дверях, скрипнувших ржавым ключом. Щёлк-свист. Он встаёт. Щёлк-свист. Поворачивается к проёму, готовясь встретить. В лицо ударяет бешеный, яркий свет факелов в чужой пятерне – огненный, чересчур ослепительный после темничного сумрака.       – Кто это? – Ангел быстро трёт веки, пытаясь различить гостей.       – Ма-астер Мальбо-онте! – Скажи кто юноше, что он будет рад слышать голос Зигзы примерно так, как радуются голосу родной матери, никогда бы не поверил. – Вы свободны, ма-астер Мальбо-онте! – Раззак подскакивает, незаметно возвращая кинжал, и обнажает за своей спиной целый отряд – шальные и живописные, с росчерками свежей, всамделишней крови на доспехах, со смесью счастливой усталости и религиозного экстаза, который Бонт ощущает во взглядах, обращённых на себя. – Вы свободны, Пове-елитель! – В пылу Зигза опускается на колени и хватает гибрида за ладонь, припадая в поцелуе. – Ваши войска жду-ут вас во дворе, а те, кто разуве-ерился в вас, жестоко наказаны! Это похоже на правду, потому что среди пришедших Маль не увидит Берда. Никогда его больше не увидит. От шершавого языка антропоморфа должна накатить брезгливость, но её нет. Потому что всё внимание захвачено грандиозным зрелищем: в тесном, смятом былой войной подземелье несколько десятков ангелов, демонов, низших преклоняют свои ноги и головы и вскидывают оружие, оглашая своды кличем «Nobiscum Deus!» - с нами наш Бог! И за стенами им тут же вторит многоголосье, исчисляемое тысячами.

***

      Танец с Ади сменился Глифтом, что, по мнению Уокер, смотрелся в ней почти также хорошо, как Люцифер, которого нигде не было. А когда с квартой было покончено, ту сменил танец с наместником Лигии, пока и эта лысая и нетрезвая макушка партнёра не была уведена Агриппиной в их улетающий экипаж и от греха подальше.       – Сегодня я всех бросаю и меня все бросают, - зло и весело Вики сообщила это ровным счётом никому, опрокинула ещё один фужер и пулей вылетела из бального зала, решая, что ей следует подышать свежим воздухом. Она знает, у неё случится похмелье с приятным послевкусием. Она слишком соскучилась по хорошим воспоминаниям, и бал станет одним из них. Одним из тех, которые Уокер консервирует на веки вечные, стараясь не прикасаться грустными пальцами. На данном архиве висят жалюзи – самые простые, из горизонтальных, алюминиевых перекладин, - если подцепить рейки ладонью и слегка приоткрыть, видимость стопроцентная и можно остаться незамеченной. Там много открыток памяти. Там озеро Мичиган и винт, впившийся в малолетнюю задницу, детские вопли и взволнованное лицо матери, до рассвета рассказывающей истории. Сказки Ребекки такие же опасные и реалистичные, как она сама, но младшенькая всё равно остаётся довольной. Там ба, вручившая фотографию своего отца и её, Вики, прадеда. Прадед очень красивый в военной форме и у него одухотворённая физиономия – такие всегда бывают у мужчин, которые знают, что сражаются за правое дело. Там кузен и кузины, решившие прыгнуть в речку с обрыва, и Виктория, которая обгоняет каждого и слетает вниз. Там первый поцелуй с сыном прихóдского священника: ради него и ради неё он пропускает воскресную службу, и это и смешно, и мокро, и минус сто по шкале эротичности. Там письмо из Принстона, пришедшее на мейл. Она включает стрим, она зовёт отца, у неё потные ладони. Там каждый сочельник и Париж на её двенадцатилетие.       – Почему французы не любят Эйфелеву башню, пап? – Она выкидывает блин в урну, потому что какой смысл в креп-сюзетте, когда с него уже слизана нутелла?       – Знаешь, есть одно исследование, - издалека начинает Пол, расчехляя фотоаппарат. Мост Александра III очень идёт его пиратке. – Однажды с панорамы Парижа стёрли Эйфелеву башню и стали показывать людям с вопросом «Что это за город?». Подавляющее большинство так и не смогло ответить. Никто не голосил «Дивная архитектура Дома Инвалидов узнаваема!», не частил «Я тут же заметил Латинский квартал и крышу Лувра!». – Он делает снимок, серию снимков, пока Вики вертится так, как свойственно девочкам её возраста. – Поэтому Париж – это Эйфелева башня. А те, кто её не любят, всего лишь боятся стать, такими, как все.       – Их можно понять, - важничает Виктория, к которой крадётся сложный, подростковый период, - я тоже не считаю себя такой, как все.       – Зря, - подмигивает отец, - потому что всё самое необычное случается с самыми обычными людьми.       – Почему ты так думаешь?       – О, да это ж Закон Вселенской Неожиданности! Какой-нибудь маг, колдун или супергерой готов к неожиданностям и неожиданностям неинтересно с тем встречаться. А самую обычную Вики Уокер приключения так и ждут.       – Где?       – Ты сейчас собралась?       – Ну конечно, - она весело щурит ясные, материнские глаза, - не могу же я их подвести, раз они меня ждут!       А ещё там неприлично много Люция. Много неприличного с его участием. Она помнит, как впервые подняла взгляд, упёршийся в рогатую, нахальную морду Овна в вóроте, и разучилась дышать, думая по-простому, по-земному «Чёрт возьми, ты слишком красивый! Тебя точно не на принтере распечатали и не на фанерку наклеили?..». Раньше она была согласна любить его, видя сверкающие соцветия татуировок. Теперь готова делать это, даже если ей на пушечный выстрел не дадут приблизиться. У этой уокерской нежности металлический скрежет и вкус Глифта – у парадного входа Виктория опрокидывает в себя ещё один бокал. Поговорку «Чувствуешь себя сексуальной, изящной и элегантной? Иди домой, ты пьяна!» она проигнорировала. Или, может, попросту не знала, снова пребывая в том счастливом состоянии алкогольного флёра, когда любые проблемы кажутся решаемыми и касаются тебя мало, а если касаются, то скользят вдоль и улетают прочь.       – Долбанный ноготь! – Впрочем, насладиться внутренним двором, в котором гости делились на тех, кто собирается по домам, и тех, для кого шоу только начинается, не вышло. Качнувшись на каблуках, Вики схватилась за колону и подломала маникюр. Посмотрев по сторонам и заметив пустую, тёмную колесницу, в которую не был запряжён дракон, Непризнанная ринулась внутрь. В темноте экипажа пилить сломленный артефакт свободной и независимой женщины неудобно, но Уокер не из тех, кто пасует перед трудностями трезвой. А для выпившей Виктории в принципе не существует преград. Поэтому, сунув пилку в зубы, Непризнанная щёлкнула пальцами, стараясь призвать огонь. По её воспоминаниям демонам такое давалось на раз-два, словно стихия появилась в них раньше, чем зачали родители. А то, что у Вики ни крыльев характерных нет, ни предков соответствующих, её сейчас не смущало. Смутить девушку после обильного количества Глифта – не самая простая задача даже для опытного провокатора. Как удачно, что во тьме напротив сидел именно такой. Когда по другую сторону вспыхнул огонёк, она взвизгнула, но не громко. Не доставлять же ему дополнительной радости. Достаточно и пилки, выпавшей изо рта. А визави Уокер узнала тот час – линия подбородка, скулы, длинные, хищно вытянутые ноги и ширина плеч…       – Люцифер!       – Не всем мечтам суждено сбываться, - хмыкнули во мраке и чуть выдвинулись навстречу, демонстрируя лицо. – Ты принципиально рассчитывала увидеть моего сына или сгодится любой член нашей семьи?       – Любой член… - выражение залиться краской перестало быть просто выражением, - … в смысле, я не рассчитывала. Ох, блин! Здравствуйте! – Возможно, покраснели даже её пятки. Разуваться и проверять студентка не рискнула: остатки логики подсказывали, Сатана идею не оценит. Да и после всех плясок от её ног наверняка разило за версту.       – Что ж, - Милорд явно остался доволен произведённым эффектом и откинулся на сидушку, привычно исчезая в темноте, - от кого ты прячешься и соришь своим генетическим материалом в моей карете, Виктория Уокер?       – На ней не написано, что она ваша. – Ей не понравился тон. Ей вообще не нравилось, когда её отчитывали. Это было удобно, потому что Вики как раз оказалась достаточно пьяна, чтобы выразить своё «фи». – И я не прячусь. Разве что самую малость. Но если вы решили, что я прячусь, значит заняты ровно тем же!       – Определённо. – В глубине зашуршали, извлекая сигаретную пачку, впечатанную в полиэтилен. – Прячусь. Собираюсь курить. И даже украл сигареты по такому случаю. – У собственного наследника, дымившего паровозом последний месяц. Раздражало жутко, потому что сам Сатана позволял себе вонять табаком лишь по праздникам и от большой скуки. То есть сегодня. – Ты куришь?       – Нет.       – Я тоже. – Хмыкнули глухим смешком. – А будешь?       – Да.       – Узнаваемая, семейная черта.       – Вы про мать?       – По счастью, других членов твоей семьи я не знаю.       – Считаю, что им повезло. – Опять эти «члены». Выключить порнографичные картинки с участием адского отродия этого адского отродия, сигнальными флажками маячившими в подсознании, не получалось. Она не остыла ещё со времён случайного рандеву в саду, а Сатана с его запредельным чтением памяти – ни разу не то, что укрепляет волю и дух. Это когда знаешь, что думать об этом нельзя. И думаешь каждую секунду.       – Уверен, мне повезло больше. – Из темноты вынырнула рука с пачкой. – Ещё одну Уокер не вынесу ни я, ни Империя.       – Это комплимент или оскорбление? – А то у неё тоже припасена ответочка про королевский маникюр. И Глифт в сосудах – слишком мощный мотиватор, чтобы промолчать.       – Да, ногти не очень, - язвительно опередили напротив, - законы древней природы, с ними не посоперничаешь.       – Lucky Strike? – Виктория покрутила папиросу, прежде чем прикурить ту от чужого пальца и громко закашляться. – Серьёз-кха-но?!       – У тебя есть альтернатива?       – Нет.       – Тогда помолчи. – Очередная встреча с этой девицей убедила в мысли, максимальный срок допустимого общения – минуты две, а лучше одна. Пожалуй, на её фоне даже сын не такой докучливый.       – Ну и на здоровье! – Она чинно разгладила подол. Прожгла подол. И чертыхнулась на подол. – Это земные сигареты.       – Знаю. – Ответили не сразу. Сперва вздохнули показательно-уничижительно, выдержав паузу.       – Вы вроде не уважаете всё…       – Я равнодушен к твоему измерению. И табачное дерево в Аду не прижилось. – Хотя его жена прилагала усилия.       – Вам следует знать, - она снова закашлялась и посмотрела вокруг, рассуждая, куда деть окурок. Идею выкинуть сигарету в окно отбросила сразу, скорее всего Сатана и без того заставит её убирать пыль своих ногтей, вылизывая карету языком, а потом потребует до кучи постричь траву зубами и сожрать мусор: «Может об пол потушить? И что потом? Сделаешь вид, что так и задумано? Пошлёшь милейшую улыбочку, убирая окурок в карман? Или запихнёшь в рот, пока не смотрит? А он вообще смотрит?..», - она прищурилась, продолжая, - это дешёвые сигареты.       – По вони догадался.       – Вам они не подходят.       – Поэтому я не курю.       – Я вижу. – Оскалилась девчонка. – Вы же дьявол. Где трубка, напичканная дорогим табаком? Хотя бы карибские сигары какого-нибудь известного торседора Игнасио? И, к слову, Ваше Величество, разговаривать с самой тьмой мне некомфортно. В смысле, мне вас не видно!       – Виктория Уокер, - он снова выдвинулся навстречу, оказываясь в контуре света, и она была вынуждена признать, это впечатляет. Во-первых потому, что мужчина впечатляющ, а, во-вторых, Вики поняла, что представляет совсем другого мужчину, но, на минуточку, прямого родственника. – Поразмысли на досуге, почему тебя так волнуют фаллические предметы в руках противоположного пола.       – Не волнуют!       – Пол? Или предметы?       – Всё вместе.       – Заметь, не я рассуждаю о трубках и сигарах.       – Это был совет современного имидж-мейкера, - буркнула она, утыкаясь глазами куда-то в дверь экипажа. Отчаянно захотелось выйти и пойти как можно дальше – в Школу, в Озёрный край, возможно в Цитадель к матери. Пожаловаться, что её обижают и услышать «Мальчишки все такие», как уже бывало в года три, может в четыре, когда соседский пацан зарядил в неё первым, пожухлым снежком. – Так почему вы здесь?       – Потому что мне надоел бал. – Ответили с неохотой, спустя очередную, солидную паузу.       – Тогда зачем устраивать праздник, который бесит?       – Ты меня тоже бесишь, но не мешаешь. Пока.       – Вы сама деликатность, Ваше Величество! – Виктория фыркнула, но смутилась и уставилась на окурок в своих пальцах.       – Чистишь зубы по утрам?       – Эм-м… - блондинка опешила и еле справилась с желанием поднести руку ко рту. – И по вечерам тоже!       – Успокойся, девочка, в моём вопросе нет намёков. Тебе нравится чистить зубы дважды в день?       – Я равнодушна к процессу, - плечи расслабились, и сама она чуть заметно выдохнула с облегчением, - просто это те вещи, которые нужно делать.       – С балом также. Любое общество обрастает традициями и регламентом, даже если мир молод по здешним меркам. И празднику нужно состояться независимо от моего желания.       – Знаете, это звучит грустно.       – От чего же?       – Вы – Король, правитель, всемогущий Отец Грехов… - из темноты приметно ухмыльнулись, давая понять, что за зубами тут тоже следят, - …и вроде как можете всё или почти всё, но, по факту, вы – самый несвободный человек в Империи.       – Пожалуй, что так. Только я – не человек, - шлейф дыма и снова пауза. – Почему твои крылья остались серыми?       – Потому что, - она припомнила формулировку Фенцио, - моя внутренняя энергия не признала ни одну из сторон, хотя меня саму признала ваша сторона.       – Сын постарался.       – Да.       – Это не было вопросом.       – Тогда я посижу и помолчу, потому что знаю, в чём заключается ваш дар! – «Со свёрнутой шеей, если не заткнёшься!», - у внутреннего голоса был тембр Люцифера. – Вы же и так всё видите!       – Я стараюсь блокировать твои воспоминания от проникновения в мой разум с момента, как ты споткнулась на слове «член», - он точно не хочет знать этих подробностей.       – Мать твою… - тихо процедили с противоположной стороны экипажа.       – Ты хотела научиться вызывать демонический огонь. – Снова никакого вопроса. – Фигура неверная.       – В смысле?       – Средний палец поверх указательного, не наоборот, - из темноты появляется ладонь, в которой тут же вспыхивает мерцающий светлячок. – Представь что-нибудь горячее. «Зря вы это сказали, папаш…», - в хмельном, девичьем рассудке Люций мгновенно расстегнул рубашку.       – Не получается, - она постаралась щёлкнуть подушечками так, как это сделал Сатана.       – Ты способна представлять что-то, кроме секса с Принцем Ада?       – А вы способны проявить такт?!       – Зачем?       – Потому что я смущаюсь! А когда я смущаюсь, я злюсь!       – Отличная мотивация. Насколько мне известно, твоя мать так карьеру сделала.       – У вас что, субботник в Чертоге?! – Вот теперь она действительно разозлилась. – Оскорби Уокер, платье Уокер, семью Уокер и получи бонус «Обижульки в подарок»?! – Щелчок за щелчком, переполненный истерией. И в голове сводятся картинки: Люцифер, недовольный её нарядом, Люцифер, недовольный её появлением, Люцифер, целующий её в туалете, Люцифер, оставляющий её там же, среди кафеля, над которым «надругались». Над кафелем – да, а над Вики – нет. – Я знаю, вы меня провоцируете, но не понимаю, зачем, Милорд! Я же никто по вашим меркам, меня даже в «Кошки-мышки» мышкой не пригласят, потому что сдохну раньше, чем прозвучит свисток старта! И я…       – Цап-царап. Одновременно с репликой Викторию накрывает чужой волной чар, напоминающих костерище – она в самом центре, языки пламени кружат бесноватым хороводом, подбираясь ближе… ещё ближе… и ещё… От чего-то Вики знает, как сжать их в кулак. И с удивлением рассматривает свою ладонь, на которой вертится настоящий, неподелльный сгусток света.       – Это как? – Только и может произнести студентка.       – Это трансляция, - хмыкают из тьмы. – Хороший дар. Редкий.       – Вы огрели меня энергией, чтобы…       – Чтобы ты вызвала свой демонический огонь? Да.       – Зачем?       – У меня нет никакого желания сидеть с тобой до конца времён, но я привык, что мои уроки усваивают.       – Но я же не сама его вызвала! И не смогу повторить!       – Ты запомнишь ощущения, поэтому сможешь. Внезапно Вики затапливает пониманием:       – Вам было интересно посмотреть на трансляцию, верно?!       – Знаешь про кинжал, который хранится у моего сына? – Звучит встречным потоком.       – Нет, - она не врёт: не имеет ни малейшего представления, о чём речь.       – Тогда баш на баш, - лицо выступает из тени. – Выясни, где оружие, и я расскажу, зачем мне нужен транслятор.       – Сделка с дьяволом? – От вопроса Сатану аж перекосило.       – Какая банальность.       – Мейнстрим, угу, - не может не согласиться Уокер.       – Будем считать это джентельменским соглашением. Не сделкой.       – А что мешает вам мне соврать, если я добуду информацию? – Вообще-то она не собирается ничего добывать, не поделившись с Люцием. Но вопрос всё равно звучит.       – Ты же читала ваши земные писания? Околорелигиозную литературу? Художественные произведения, где повествуют о тёмных силах?       – Кое-что, - уклончиво бросает Виктория.       – Думаю, этого достаточно, чтобы уяснить – даже ваши клирики признают, единственный честный герой там всегда Дьявол. Он один обещает лишь то, что может исполнить.       – Почему меня не покидает ощущение, - в задумчивости Вики жуёт губу, словно забыв, она не одна, - что вы снова меня искусили?       – Потому что ты не очень умная.       – Ах да, чуть не забыла, наш уютный вечер оскорблений не заканчивался!       – Не очень умная, но шальная.       – Это хорошо?       – Это констатация факта.       – А вердикт будет? – Раз у них есть целое, джентельменское соглашение, вряд ли Сатана прикончит её за дерзость прямо сейчас, сию минуту. – Очарованы? Разочарованы? Казнить, нельзя помиловать?       – Ты обоснованно боишься меня, но пересиливаешь страх и стремишься произвести впечатление. Думаю, ты из тех, кто, опасаясь высоты, всё равно прыгает.       – Я не…       – Помолчи, Виктория Уокер. Я не общаюсь с людьми, не спускаюсь на Землю, можно сказать, твои соплеменники мне до противного неинтересны, - силуэт хозяина Чертога снова утонул во мраке, и теперь лишь мерная дробь мужского голоса эхом отражалась от стен. – Ум – показатель возраста, многие знания – многие печали. Всё, что нужно, ты наживёшь, накопишь или купишь. Но храбрость – то немногое, чего не отыскать ни в библиотеках, ни на базарах. Поэтому, как отцу, мне льстит, моего сына полюбила глупая, смелая, безрассудная девушка, которая не боится быть смешной, потому что в своём наряде ты – главная сплетня этого бала.       – Считаете меня нелепой шлюхой в кроличьих ушах? – Она начала запальчиво, но закончила жалким всхлипом: «Многие знания – многие печали» слишком любит повторять её собственный отец.       – Считаю тебя занятной, неопытной и до оскомины верной. Ты отказалась танцевать вальс с сыном Азазеля, сбежала от его внимания в садовом лабиринте и уже замучала меня своими помыслами о Люцифере. Поэтому, пока ты окончательно не разревелась, закрою свою наставническую лавочку добросердия, а то от него у меня левое копыто разболелось.       – Это на погоду! – Невпопад брякнула Уокер словами бабушки Вив, лишь после соображая – Сатана издевательски шутит, распинаясь о себе в земных клише. – Извините, - проблеляла тут же, - как-то глупо вышло!       – Меня не смущает мой возраст. А тактичность – десерт для мечтателей.       – Вы, Милорд, как ваши катакомбы под зáмком – уже не просто политик, а кладезь филосо…       – Что ты сказала?       – Что вы – не просто политик.       – Нет, про катакомбы, - он на самую малость притормозил в дверях.       – Ваш наследник говорил, под дворцом обширные катакомбы, - Вики запереживала: «А не сболтнула ли я лишнего?..», - но нет, про систему коридоров под адским фортом написано даже в учебниках.       – Катакомбы, ну конечно, - Сатана просиял, напоминая человека, который только что нашёл ответ на давно мучивший вопрос. Они ими не меньше восьми сотен лет не пользовались, забыть не трудно, но тот, кто не так уж давно выпустился из академии, отлично вызубрил матчасть. И наверяка лихо улыбается из Небытия отрубленной головой. – Хорошего тебе вечера, Виктория Уокер. И маме привет передавай, - мужчина спрыгнул с подножки. – Сын! Какая встреча!       – Люций! – Она забыла всё, что ей сказали, мигом прилипая к дверям экипажа.       – Предлагал твоей подружке поцеловаться на спор, но она околдована одним тобой, - Король уже уходил. – Поэтому не показывай ей волшебную палочку, чтобы с собой не утащила!       – Давно не виделись, - он игнорирует реплики и не протягивает руки, чтобы помочь Непризнанной вылезти из колесницы, но держит створку и примагничивает взглядом, заставляя густеть.       – Меня искал? – Пьяная надежда.       – Отца.       – Зачем?       – Ему надо завершить бал речью.       – Ты пил?       – А ты?       – Я – да.       – Что ж, мы похожи.       – У нас ссора?       – Мы не ссорились, Уокер. Была – не была:       – А сосаться будем?       – Я бы не исключал этот вариант.       – Покажешь мне этот город по-настоящему?!       – У тебя красивый корсет, Непризнанная, - он скользит глазами вверх, затем вниз. Потом снова вверх. И останаливается на губах, подёрнутых табаком. – Сложно отказать женщине в такой одежде. «Я вынужден сдаться, твой наряд лучше, чем о нём говорят», - он катастрофически не трезв, и не способен вспомнить, почему они до сих пор не ебутся. Пока его пальцы сплетаются с её, мужчина представляет влажный, уокерский язык в «Мятежном соске», сминающий соломинку Глифта. Своим ртом она тянет пойло – глоток за глотком, - пьянеет больше правильного, становится идеальной, мятежной, под стать заведению, а потом отбрасывает трубочку в сторону и начинает сосать алкоголь жадно, прямиком из бокала. «Как дешёвка», - подсказывает ликующее сознание, заставляя вальяжно, лениво разливаться в ухмылке. Лучше любого Геритского кота. На земле придумали десятки способов, как сотворить вкусное и сытное блюдо из невкусных морепродуктов. Их пассируют, сдабривают маслом и специями, заливают жирнющими соусами, презентуют в молекулярной кухне и оттеняют всеразличными отдушками. Их превозносят, как благородное и утончённое блюдо, которое выберут настоящие ценители. Их возвеличивают на фоне остального, мол, смотрите, у нас есть еда не для простаков, это вам не пицца, не луковый суп, не заезженные до рисовой шелухи роллы, которые гроши́ стоят. По счастью, Люций ненавидит морепродукты. По счастью, он обожает всё дешёвое.