Завет

      Влажный уокерский язык в «Мятежном соске» сминает соломинку Глифта. Своим ртом Уокер тянет пойло – глоток за глотком, - пьянеет больше правильного, становится идеальной, мятежной, под стать заведению, а потом отбрасывает трубочку в сторону и начинает сосать алкоголь жадно, прямиком из бокала.       – На меня пялятся из-за наряда? – Девчонка заозиралась, ловя очередные взгляды в очередном кабаке.       – На тебя пялятся, потому что прикидывают, сколько ты стоишь, - задорно сообщил Люцифер, пребывающий в той стадии алкогольного опьянения, когда уверенность, что лучше платья на Уокер ещё не было и это стоит всей адской казны, крепчает с каждым глотком. И со стояком.       – Прикидывают, сколько я… ЧТО?!       – Ты одета как шлюха.       – А, тогда ладно! – Живо успокоилась Виктория. – Мой типичный выходной в Чертоге.       – На Землю спускалась?       – Спрашиваешь, навещала ли я отца?       – Да, - потому что, если она навещает кого-нибудь ещё, например, этого своего бывшего сморчка, остаток вечности Непризнанной придётся провести в клетке в его, Люция, спальне, которую он прямо сейчас закажет где-нибудь у барной стойки у одной из тех волосатых, бесовских рож, которые за разумное количество ливров достанут-сделают-выкуют что угодно для «знатного господина».       – Угу, - она уныло кивнула. – Но я не подходила, просто следила.       – И как там… дела? – Пожалуй, это высшее проявление такта со стороны королевича, на которое тот способен.       – Ну-у… отец ест, спит, ходит на работу, а ба вернулась в Алабаму. Не уверена, что это показатель жизни, но это… - она жалобно всхлипнула, кладя подбородок на кромку бокала, - …показатель существования.       – Ему следует найти женщину.       – Обязательно напишу ему об этом в письме в десяти абзацах, где объясняю, что я, конечно, умерла, но нет поводов расстраиваться!       – Никакой почты, Уокер, - от количества выпитого Люцифер уже не различал сарказм и вызверился. – Ты сделаешь только хуже!       – Успокойся, мрачный злобный демон, я не собираюсь ему писáть. Я вообще завязала с переписками! – Улыбка, полная затаённой обиды на саму себя. – Эпистолярный жанр – не моё.       – Ты куда-то моталась, - ни малейшего желания обсуждать её письменные способности.       – Это вопрос?       – И да, и нет. Я чувствую, что ты была не только у отчего дома. Прав?       – Гомер вещую Кассандру иначе описывал! – Разлился смешок. Вместе со смешком Вики до кучи разлила Глифт мимо посудины и снова захихикала. – Ты прав-прав, я ездила в Асбери Парк на том самом поезде.       – Зачем?       – Хотела понять, что там есть, - она задумчиво пожевала губу, по-плебейски растирая алкоголь рукой прямо по столу, - что там есть интересного для… Бессмертных.       – Нашла?       – Не уверена, - короткая пауза, - но, смотри, - Вики дотягивается до салфетки, втемяшиваясь корсетом в столешницу, и рыскает глазами в поисках пера. – Ах, вот оно где! – Канцелярия есть на баре, и, внезапно, Уокер заставляет ту к себе леветировать по щелчку пальцев.       – Вижу, ты времени зря не теряешь, - на минуточку, он восхищён. И по такому случаю даже вынужден перестать пялиться в её декольте.       – А то! Пришлось, конечно, совратить пару Заклинателей…       – Непризнанная, - Люций бесхитростно, весело заржал, потому что изобразить достойное высокомерие не вышло, - единственный, официально известный Заклинатель в Школе – это Фенцио. – Уёбок Фенцио. Пьяным Принц готов сочиться ненавистью, а то и разболтать лишнего розовому пирожному напротив. Он вообще не отличается немногословностью, когда пьёт, а сейчас ещё страдает, потому что не находит никакой злости и обиды для Уокер. И хочет говорить, слушать, а, как-нибудь после, когда проспится, корить себя за несдержанность и за это позорное чувство в груди – мужчина соскучился даже по разговорчикам с ней, по этим коллективным шпилькам, по каждому подъёбу. Она склоняется над салфеткой и улыбается, чертовски красиво улыбается:       – Говорят, в молодости он был ничего.       – Но ты всё ещё не нашла себя на помойке.       – Туше, Ось Тьмы! – Студентка усиленно принялась чертить на салфетке, - лучше посмотри, это Джерси-сити, - чёткий, идеальный круг с точкой по центру, - а вот это Принстонский Университет, - ещё одна окружность. – Угадай, что между ними?       – Асбери Парк? – Хотелось сказать, что между двумя этими эллипсами нужно дорисовать член, но в детстве брюнет и без того попортил достаточно учебников. А ещё он пьян, блять. Как же он пьян оказывается.       – Именно! – Она малюет треугольник, вписывая в грани букву «А». – Всё это – пункты федерального значения, каждый лежит на пути основной трассы. Но если на той пробка или ремонт, то все три чек-пойнта можно проехать по…       – …287-й вспомогательной магистрали, - внезапным, завороженным дуэтом.       – Да! – Наманикюренная рука рисует соединительную линию и отмечает ещё одну фигуру – квадрат. – А это – больница Святого Патрика.       – Там работала твоя мать? – Смутно Люцифер припоминает, что ангельская грымза была медиком.       – Нет-нет, - кроличьи уши грозно закачались, Вики отрицательно помотала мордашкой, - Ребеккина клиника находится недалеко от моего университета, а это – больница, где я была… - взглядом аж обожгло, - тогда… зимой.       – Я понял. – Наждачкой по коже.       – Согласись, довольно подозрительно, что в Нью-Джерси и его округе сконцентрировалось такое количество странной, внеземной хероты! Там что, свободная касса и два пива по цене одного?       – Тебе так кажется, потому что ты понятия не имеешь, что происходило в других местах твоего измерения, - на самом деле она права. Отчасти даже Люций находит совпадение неслучайным.       – Я погуглила, Ваше Высочество! А ещё я была жива! Это лето 2020-го, разгар Ковида, ни черта не происходило в мире. Ничегошеньки! Люди-мыши. И сидели по норам, гамая в приставки и залипая в телефончики, - грустный вздох. – Из-за пандемии у нас не было выпускного, только вручение дипломов.       – Тогда тебе следует меньше возмущаться, что ты снова в академии, - он выглядит страшно довольным, - считай, трудишься в счёт будущего праздника, чтобы уснуть лицом в вазе с Глифтом, - и наполняет бокалы.       – За выпускной?       – За то, чтобы он был.       – А есть варианты? – Она с шумом проглатывает, приоткрывая рот, и внутренне заставляет застонать. Каждое её движение, каждый жест – долбанные-ёбаные чудеса, потому что мозги у королевича плывут и ловко дорисовывают к распахнутым губам всё, что угодно, вместо посудины.       – За неделю до аварии ты видишь человека, который умер, - вопрос демон игнорирует, но с влажными фантазиями способ не срабатывает, поэтому он меняет тему, - и который говорит тебе, что федеральная трасса будет закрыта на ремонт.       – Да-да.       – После недо-выпускного тебя преследует чёрный минивен и ты оказываешься в Империи, - в голове возмущённый тон: «И почему этот день до сих пор не национальный выходной?!».       – Угу.       – Потом была та гостиница, где ты нашла билет из Асбери Парк с датой смерти, - оба уставились друг на друга как по команде, припоминая не столько детективную составляющую в мотеле, сколько пыльные портьеры, кровать, под которой она застряла, и его пальцы на её бёдрах.       – А ещё больница! Та, что после! – Виктория едва соображает, насильно заставляет думать себя о другом, но получается плохо.       – И всё это на одной магистрали.       – Какая-то дорога в Ад, а не магистраль, - без задней мысли.       – Что ты сейчас сказала? – Люцифер замер.       – Дорога в Ад. Ну, судьбоносная тропа! «Я уже слышал эту формулировку, Уокер, - от неясных образов похолодели пальцы. – И слышал я её сильно раньше и во дворце». Ему нужно вспомнить. Нужно прошерстить документы. А, значит, нужен Рондент.       – За судьбу, которой нет. – Демон меняет тактику. Ничего они сейчас не придумают, фактов по-прежнему мало. А забивать уокерскую голову своими рассуждениями, которые ещё нужно проверить, Люций не готов. Но у него есть другие мысли насчёт того, чем можно забить эту прекрасную, белокурую башку. Когда она смела так похорошеть?!       – За удары судьбы, требующие дать им сдачи! – Отсалютовав, студентка жадно осушила бокал.       – Не подавись, - в темноте кабака он щурится и умудряется стелить бархатом хмельного тона громче музыки.       – Ну сделаешь мне искусственное дыхание, - Вики знает, утром она будет умирать, но в любой пьянке наступает момент, когда уже не дашь заднюю. Применять чары поздно, останавливаться тоже и мало чем отличается от Принстона.       Мара хватает дешёвое калифорнийское вино, собираясь вылить то в раковину.       – Что ты творишь?! – Вики подавилась Егермейстером.       – Оно противное, пить невозможно!       – Одумайся! – Уокер подскакивает со стула, на котором упорно красилась, они ведь идут на тусовку. – Остановись! Не принимай поспешных решений! Мы вернёмся в общагу в четыре, а то и в пять утра, нам будет мало и это вино покажется самым лучшим на всём белом свете!       Потом её окрестят провидицей.       – Слыхали, забулдыге Тому       Приснился мрачный тёмный лес?!       Он в том лесу без панталонов       На сук сосны огромной влез! – На сцену выскочил мертвецки пьяный посетитель, троекратно усиливший голос чарами.       – И не нужно больше рук,       Расходись, девицы!       Раз есть в чаще крепкий сук,       Том повеселится! – Но и мостков «певцу» показалось мало, поэтому он полез на широкую барную стойку, перекрикивая бедлам.       – В другую ночь приснилось Тому       Что он в Вагáт проспорил член.       В поту Том выскочил из дома       И задницей присел на пень! – Виктория залилась краской до кончиков ушей, и, судя по виду Люцифера, изнасиловать слух адским караоке того стоило.       – И не нужен больше член,       Расходись, девицы!       Коль стоит в подворье пень,       Том повеселится! – Заорала толпа, а некоторые стали радостно приплясывать.       – Едва последняя звезда       На небе засияла,       Не пощадивши живота,       Впихнул Том одеяло! – Огромные, блестящие от смрада глаза. Зенки. Чёртова магия. Уокер и её плебейские колдунства. И, однажды, если очень повезёт, Люций напишет о сути этих чар целый трактат, десятки манускриптов, Александрийскую Библиотеку… если протрезвеет.       – И не нужен больше сон,       Расходись, девицы!       Стал для вас потерян Том,       Но он веселится! Это не столица, а чрево, способное переварить что угодно. Семью смертными грехами здесь никого не удивить, поэтому демоны пошли дальше. Алчность тут дарят по праздникам, Чревоугодием оттеняют Глифт, Тщеславием крестят при рождении, а Похоть передают воздушно-капельным путём. И Вики ещё нигде не видела столько жизни, сколько в этой «могиле» из грубого камня и задубевших от сырости досок.       – Ты смущена.       – Ни капельки.       – Люблю, когда ты смущена, - отстранённая, вылетающая в окно мысль. Но в венах так много алкогольного жарева, что Люций готов быть болтушкой и изменять своему высокомерию, наспех накинутому на плечи. – Всегда хотел тебя сюда привести.       – А вчера в этом кабаке был стриптиз.       – Вчера – не сегодня.       – Понедельник – не вторник. Утро – не полночь. Запеканка – не дятел. Фокстрот – не ротвейлер. И другие очевидности от сына Сатаны. «И твою дерзость я тоже люблю. Лихую, дурную, пьяную. Когда смотришь и знаешь, Глифт не причём, ты просто такая, какая ты… есть. Ты – есть, Непризнанная. И это заебись!», - отточенные движения: притянуть бутылку, впиться в пробку крупными, белыми зубами, развести клейстерную синеву по дну бокалов – в дешёвом, ни разу не хрустальном стекле та тягуче переливается, заставляет барахтаться, мерцает от тусклых, но многочисленных факелов. Он хочет утонуть – в Уокер, в пойле, во внезапной нежности.       – И ты загорела. – Ещё один очевидный факт, лишь бы они трепались. Люцифер старается найти причины, когда успел заработать амнезию и забыть всё, что она сделала. Не сделала. Решила не решать. И не находит. Похуй. Вперёд, словоохотливость!       – Мисселина сказала, никакого алкоголя, наркотиков, оргий и кровавых ритуалов на летних каникулах.       – Пф-ф! И как же вы проводите вечера?       – Приходится совокупляться с солнышком, потому что солнышк-ко меня любит, - она хихикает и икает в свой коктейль, становится гулкой, умудряется скользнуть по барабанным перепонкам точно в мозжечок, раскрыть в его голове свой большой, развязный рот, сложить блядские губы трубочкой, подуть туда, где болит и свербит целый месяц, и стать самым безобразным совершенством.       – Матросы, вижу, не уступают с о л н ы ш к у, - да какого хера? Он пьян и хочет ревновать, а ещё он – Принц Ада. И кто ему запретит? И что ему сделают?       – Ты про Вóлака? – Уокер включает лисий режим, ей-то отлично знакомы эти истеричные, гневные нотки. Она сама так на каждую статью про наследника Преисподнии, где его регулярно сватают, орёт. И, в отсутствие Мими, орёт в голос. – Очень приятный мужчина.       – Волка, бля. В овраг его, коня пусть доедает, - он хмурится, но тут же стряхивает уныние, когда мимо проплывает танцовщица. Люций сейчас не в том состоянии, чтобы оценить красоту набедренной повязки и лифа из кожи, но знает, что в ревнивые пинки можно соревноваться парно, поэтому посылает дамочке заинтересованный взгляд.       – Это слишком демонстративно, - Уокер скалится через стол, сверкает кончиком языка, заставляет думать, что он – пьяный идиот. – Может нам стоит поговорить?       – И что я услышу?       – А что ты хочешь услышать? Люцифер наклоняется через столешницу, гнёт бровь, хмыкает. Он выглядит божественно, и Виктория уверена, пока Прометей воровал огонь, это отродье украло всю красоту. Украло и теперь удавкой затягивает вокруг гортани. Уокер ловит удовольствие от вымышленной асфиксии.       – Хочу услышать, как ты поёшь. Брехня, конечно, потому что если там не будет строчки «В тёмном закоулке я раздвину булки», то трек не возглавит личный, адский хит-парад. В раздутом, алкогольном коконе идея выглядит на десять баллов. Да и хули она сидит? Пусть залезет на этот стол прямо перед ним, пусть поелозит по струганным доскам задницей – в «Соскé» самая искушённая публика, но даже им никогда не подавали Непризнанную в собственном соку.       – Только сегодня и только для тебя, сын Сатаны, - Вики копирует жест, склоняясь на столешницу, приближается, выглядит одной из тех сук, которые до сегодняшнего вечера не знали о силе женского очарования, но сейчас им всё стало понятно. Ребекка Уокер была права, намекая на сходство. Сама серафим идёт по головам, но её дочь легко отрубит эти головы, укладывая каждую на своё законное место в проекте дороги, и даже не запачкается. «Блять, я тебя не отдам», - Люцифер гипнотически подносит бокал к губам. Тянет Глифт. Не отводит прищуренных глаз. Но знает, не он – удав в этой партии.       – Пой.       – Что-нибудь такое же пошлое, как ваши песенки?       – Что угодно, мне всё равно. Я хочу, чтобы ты пела.       – Такая знакомая стадия –       Корсет и на теле ссадины.       Последствия встреч: стёртые губы, крóшево,       Цветы в волосах загнанной лошади.       Они говорили, ты очень хорош…       Не врали. В уокерских зрачках пляшут призраки, которые трахаются. Он и она – сраное великолепие. Язык на соскáх, пятки за татуированными плечами. В конвульсиях Непризнанная покрошит перья крыльев, будет кричать и выгибаться, клитором задевать его пах, блестеть, липнуть. Всё сияние в честь Его Сиятельства.       – Тебя следует запретить,       Как вискарь после десяти,       Как отсутствие стыда, совести,       Как потухший след верности пояса,       Как желание умереть из подлости       От стали. Её рот смешно двигается, раскрывается, шелестит. Губы – влажные от Глифта, глотка темнеет синевой. Наверное, она будет стареть когда-нибудь, нарядится в тонкую сеть морщин, заострит черты лица, как ночная птица. Он хочет увидеть, как это случится.       – В кровати отпечатки тел,       Следы на шее ровно, как ты хотел.       Измотай, загони меня до пены белой,       Ты – палач, а я – смерть, но в другую смену,       За тобой приду позже, пока есть дело,       Позвали. Виктория умолкает, опускает импровизированный занавес, даёт понять, что концерт окончен. А ещё чуть краснеет, потому что делает нечто новое, непривычное. Способ флирта по лезвию – то острое, с обглоданным краем, на котором ещё хранятся останки юности. Но пусть мужчина напротив не строит иллюзий, если он сделает ей больно, у неё найдётся кусок взрослого, разбитого зеркала за пазухой и пятёрка по Анатомии в старшей джерсийской школе, чтобы вскрыть его яремную вену.       – Ты выросла, - он звучит глухо, возбуждённо. – Не только загорела. «Возьму любой. – Кто-то очень счастливый и голодный, схороненный между демонических рёбер, готов завыть от восторга. – И картошку фри на сдачу».       – Это поэтому ты расстегнул ширинку?       – Ширинку я расстегнул, чтобы мой член не сломался. Нельзя лишать этот мир такого чуда света.       – Зачем тебе член, если на нём не прыгаю…       – Уокер.       – Люций.       – Тут тесные сортиры.       – Трахал там баб? – Она приятно крысится.       – Задолго до того, как ты перестала ходить под стол пешком в своих Штатах. Блондинка замирает на мгновение, справляясь со вспышкой гнева, а потом добавляет совсем иное, на что и вопроса не звучало:       – Ничего не было. Там, в садовом лабиринте. С этим Вóлаком. – Виктория слишком вляпалась в сатанинского сына, чтобы так дешевить.       – Я знаю.       – Хочешь, я покажу тебе…       – Не хочу, Уокер, - у неё на носу синеет точка Глифта. Девчонка слишком резво опустила бокал на стол, и брызги разлетелись в стороны. – Я тебе верю. – Поэтому Люциферу хватает сил послюнявить палец и смазать эту отметину. А больше его ни на что не хватает, когда они начинают целоваться, перегибаясь через стол, служащий слабой, колченогой границей их конфликта.

***

      По размазанному в ночи небу нет никакой ясности, насколько погожим выдастся утро. За окнами в кабинете Ребекки Уокер растёт старое дерево – скорее всего фелиция или вита, потому что по весне дерево цветёт пунцовыми губами-бутонами, рыжими и безвкусными, а потом очень быстро облетает, как стареющая женщина. Но сейчас, в темноте, когда крона теряется в тумане июньского марева, ей даже нравится эта покорёженная временем, но не сломленная махина. Чёрный, слишком массивный ствол, ветки-копья – дерево воткнуто в безопасную землю Цитадели, но всё равно щетинится. Она думает о себе, как об этом дереве. Ребекка ещё не оправилась, она знает. Месяц – это мало даже по человеческим меркам, а по местным – плюнь и размажь. Поэтому ночует она по-прежнему в собственном палаццо, а ещё таскает работу на дом. «Удалёнка» - решает кто-то в растёртом до песка рассудке, припоминая слово, плотно вошедшее в земной обиход. Уокер-старшая как бы есть, она присутствует на советах и собраниях, но есть только для галочки, для видимости. Фактически Бекка перебирает шёлк и пряжу в трюме того корабля, пришедшего в Лепорт, в котором до сих пор прячется Винчесто. Он успешен в своём сокрытии, потому что она успела перетормошить каждый из сундуков, заглянуть под все гамаки, обследовать немногочисленные каюты. Но, как на зло, прятки продолжаются. Серафим встаёт из кресла и открывает огромный буфет – монументальный. Нет, всё в порядке, он здесь, хотя это обошлось ей дорого. У неё была дочь, она помнит. Ей следует заниматься, следить за ней, а не наоборот, как было в прошлый уикенд, когда Вики сама прилетала в верхнюю столицу.       – Ты в порядке? Мам… ма-а-ам! – Виктория редко говорит это «мама», в основном обращается по имени.       – Не мамкай. – Она не в порядке. – Засмотрелась на гавань.       – Кого-то ждёшь? – Глупая и маленькая, пиратка слишком старается схоронить свою обиду, имея достаточно для той оснований. Но, иногда, не замечает, как колет. Ребекка находит в этом странное удовлетворение: дочь её не жалеет, это хорошо.       – Никого не жду. – Уже никого.       На столе лежит прослушивающее устройство и кипа свитков – диковатая комбинация, но только не в этом мире. Порой, глядя на диктофон, на женщину накатывает сожаление – она ведь так и не прослушала тот диалог из экипажа вовремя, хотя он мало что менял. Там обсуждали адмиронскую немилость чуть раньше, чем об этом зачастил Эрагон. Но ей нравится представлять, что она распустила себя. Размякла. Не уследила. Это её точка опоры: движение – жизнь, дела – азарт, суметь – значит спасти. А если не смогла…       – Тебе надо бежать. Она бы прилетела к Винчесто, нарушая их договорённость никогда не появляться без предупреждения. В конце концов, он сам всегда нарушал эту, однажды озвученную серафимом аксиому.       – С чего вдруг? Я не люблю убегать от дамочек с глубокими вырезами. Это мой любимый тип опасности.       – С того, что тебе отрубят голову, идиот!       – У всего своя цена, непризнанная, - он улыбается в этих фантазиях и не желает озвучивать роль по сценарию. – И срок жизни есть даже у вечности.       – Поэтому ты решил ускорить свою?       – Я решил, что досижу до конца фильма, повествующего обо мне. Чего бы оно ни стоило.       На столешнице, покрытой лаком, трещины. Длинным ногтем Ребекка цепляется за ту, что выглядит самой большой, и ковыряет, сдирает покрытие, создаёт новую щербинку, меся дерево в шелуху. У неё крепкие ногти, крепкие зубы, густые волосы, успевшие отрасти. Её мать любила шутить «В нас слишком много кальция, хрен переваришь!», но с момента казни Уокер-старшая занята лишь тем, что сама себя переваривает. Эти страдания перестали приносить удовольствие ещё раньше, чем начались, а сейчас у серафима чувство, что она – бочка, наполненная желудочным соком и ядом в равных пропорциях, и если кто-то ткнёт в её дубовый бок, она польётся на пол, разъест камень, землю, глину, сокрытую в недрах, доберётся до самого ядра планеты и вылезет с другой стороны – из Огненной сатанинской бездны.       – Ещё один перехват, - в комнату вторгается Матвей. Весьма кстати. – Который может вас заинтересовать, миледи. Он уходит, оставляя кассету на столе. Научить гарду пользоваться земными штучками было проще, чем полагают жители этого измерения. Он ей до конца дней должен, а это шикарная мотивация. Бекка заканчивает со статьёй, в которой уже ничего не изменить. Ещё весной она писала её для Совета, поднимая дело родителей Бонта, но у Эрагона сработала классовая ненависть. Поэтому вязью строк он остался недоволен и передал кейс Йору. А тот, хоть и числится помощником самой Уокер, имеет далеко идущие, карьерные планы и не имеет никаких моральных ориентиров, где «никаких» - ключевое слово. Иногда Ребекка завидует архангелу. Статья уже не просто отвратительна, она превратилась в абсолютные ложь и мерзость. Фигуры родителей мальчишки перестали быть обычными преступниками, становясь теми, кому желают – смерти, ссылки, чего угодно и куда подальше. Да и погибшая внучка Эрагона уже никакая не внучка, а самая настоящая сестра. В другое время Уокер посмеялась бы над серафимским желанием молодиться в «Писании», прессе отлично известно, что Верховный Советник – Первородный, а значит не может иметь ни братьев, ни сестёр, но сейчас не до шуток. Она понятия не имеет, в какой момент своей жизни Эрагон сподобился сделать детей, которые настругали новых, но её трясёт от прочитанного: «Ангел Анабель и демон Феромор, родители гибрида, при рождении названного Бонтом, жестоко убили младшую сестру правителя Верхнего мира, предварительно надругавшись над юной отроковицей прямо на глазах у своего потомка». Женщине хочется покинуть имение и отправиться прямо в замок из костей и хрусталя, найти Верховного Советника и задать единственный вопрос «Ты чокнулся?», но Бекка осведомлена, статья уже отдана в печать, чтобы выйти нынешним утром. Так что, если юнец из башни не успел слететь с катушек раньше, теперь у него будут все причины. Поэтому она лениво откладывает копию и берётся за диктофон. А, дослушав, внезапно понимает – она не размякла, она готова собраться, идти, делать, нарушать чужие планы. И, словно в подтверждение, из буфета Ребекке улыбается голова адмирона.

***

      У Люцифера есть правило – никогда не следовать правилам, стараться нарушить каждое, потому что в сути правил скрыта несправедливость. Он, ещё будучи не самым умным и великовозрастным, обращался так с любой идиомой – от «не прикасайся к горячему чану» до «веди себя, как подобает Принцу». Это был способ за неимением матери заполучить внимание отца и упиваться им, залечивая оплеухи, нанесённые чарами. Уже многим позже, наследник где-то то ли услышит, то ли прочитает, что попугаи какаду, страдающие от недостатка интереса, выщипывают себе перья, как бы заявляя «Вот он я! Посмотри на меня!», и сочтёт это отвратительным. Потому что перья у Бессмертных, как у попугаев, есть с самого рождения, а он и не додумался. Но сейчас, засасывая уокерский язык, меняя его на свой собственный, до щекотки томящий её глотку, демон следует правилу, негласному регламенту, лишь бы не разрывать поцелуй. Это слишком важно. Слишком, до постыдности нужно. Поэтому, когда пьяная компания толкает их столик случайно и тем самым разлучает парочку, он на автомате пробивает кому-то на уровне живота, а потом смотрит, как они испуганно съёбывают, наверняка узнав его в лицо.       – Бука! – Хихикает Виктория, пользуясь случаем и цедя Глифт. У неё пересохло всё, что выше пояса, а о том, что ниже, она предпочитает не думать. Проще сходить в сортир и отжать бельё.       – Нам пора, - короткий взгляд на часы. Те земные, деловитые, дорогие, как все шмотки королевича. Люций успел переодеться прежде, чем устроить ей экскурсию по лучшим тавернам Чертога. И, честности ради, надо сказать, что «Мятежный сосок» был уже пятым кабаком за ночь. – Пока я кого-нибудь не грохнул.       – Мими меня потеря…       – Она давно дома и видит десятый сон с участием своего белокрылого додика. Ты заночуешь во дворце.       – Ещё скажи, что в твоей постели! – Она хотела съязвить, но это звучит страстно и со всеми, затаёнными надеждами.       – В зáмке много гостевых комнат. «И я не поведу тебя в свою спальню, там до тебя протоптано», - она – особенная, он давно так решил, ещё в Школе. Пусть Непризнанная такой и остаётся.       – Я хочу быть с тобой, - Виктории вдруг становится холодно, страшно. Эту сцену в пабе она разукрашивала теми же красками, которые остались со времён Лигии. Возводила знакомый фундамент. Клала кирпичик за кирпичиком. А сейчас поняла – нихрена не похоже. Между ними столешница, звенящая посудой, а ещё густой, морозной воздух невесть откуда. – Даже если ты так и не выяснил, какую я люблю яичницу. И девчонка готова биться об заклад, это Люцифер заиндевел и покрылся ледяной коростой.       – А ты?       – Что я?       – Что ты сама обо мне выяснила? Что люблю я, Уокер?       – Омлет. Да, точно, это омлет!       – Мимо. Что ещё?       – Ну-у-у, - она разочарованно помялась, сжимая и разжимая пальцы с острыми коготками, - ты любишь клубнику, любишь мармелад и любишь эти безумные коктейли, на девяносто процентов состоящие из сахара, крема, сливок, грандиозности бокала и лишь на десять процентов из кофе. Ещё ты любишь Крылоборство и по утрам ты всегда отжимаешься, пока вся твоя спина не покрывается испариной, а вены на руках не вздуваются, - от мысленного зрелища захотелось закусить губу, забыть про зарядку, представить это раскаченное, натренированное тело в другом антураже: там есть его школьная спальня, её ноги, поднятые высоко и неприлично, тяжёлый балдахин кровати… Кровать ритмично, бешено долбится о стену, пока сам он ритмично, бешено долбит её до утробных, счастливых рыданий. Вынимает член до самого конца, а потом вгоняет на всю длину. Шлёпает по лицу. Заставляет смотреть в глаза. Лбом прижимается ко лбу. Кусает, оттягивает губы. Позволяет скользить языком по своей щетине, носом утыкаться за ухо. От него волшебно пахнет, чем-то предельно значимым… Прежде, чем продолжить диалог, Виктория с шумом втягивает воздух, пока гад улыбается по-гадски сексуально. И отлично знает, о чём она думает. – Ещё ты любишь читать и не любишь, когда тебя отрывают от книги. И свой дом, этот мир, - она обводит свод таверны вспотевшей ладошкой, - ты тоже люби…       – Садись, два, - он лихо осушает стакан до дна, находит сигареты, закуривает.       – Я и не вставала, - её лицо недовольно вспыхивает. – Собственно, какого дьявола, дьявол?! Где я не права?       – Ты не рассказала ничего того, о чём не в курсе любой мой маломальский знакомый.       – Это не… - Уокер раздухарилась, собираясь как следует возмутиться, но его палец лёг на губы – помолчи. Тёплый, горячий: тот хочется укусить.       – Я люблю яйца в любом виде, мне по барабану. И терпеть не могу всяких моллюсков, креветок и прочих недоразвитых «кракенов». Если на столе есть десяток блюд и мясо, то на столе нет десятка блюд, есть только мясо. Вот сначала оно, а потом уже всякая индюшатина или… - полный скепсиса взор в потолок, - …ахеронская форель. Я не ем то, что называют гарниром. В детстве меня было невыносимо сложно усадить за стол, обычно для таких подвигов годился отец, поэтому я привык что у завтрака, обеда и ужина есть своё время. Пропустил? Значит не голоден. Я не фанат кофе, но мне нравится сочетание сладкого и горького. Я никогда не держал в руках половника, поварёшки или чем там до зубов вооружены кухарки? Но могу подстрелить кабана, лань, оленя, - Люций что-то прикинул в уме, скользя по трещинкам её губ, - дракона, если понадобится. И нарубить тушу тоже могу, - уголок рта ползёт вверх, - да и с «насадить и отжарить» справлюсь, Непризнанная. Мой любимый цвет – золотой, а не чёрный или красный. Но ходить на балы в золотом пиджаке – это очко в пользу Ади. – Оба единогласно хохотнули. – Я ужасно скрупулёзен во всём, что касается учёбы и внешнего вида. Ты не увидишь заусенцев на моих ногтях и плохих отметок в табеле. Под щетиной на подбородке у меня есть родинка, в детстве она была приметная, а сейчас посветлела и едва различима. В нашем мире веснушки и родинки – уродливые клёйма. Откуда взяться родимым пятнам у тех, у кого всего-ничего поколений? – Палец с губ скользит на её ключицы, на которых есть россыпь конопушек, от загара ставших яркими, словно чернила пролили. – Но, правды ради, мне нравятся метки, шрамы, татуировки. Они – беззвучная история, - лёгкие, почти невесомые касания, от которых её колотит, как от розетки, в которую воткнула вилку. Вилку для еды. – С этим человеком что-то было, что-то случалось, что-то происходило. – Безумно нужно прикоснуться к её лопаткам – там, под крыльями, два уродливых недосовершенства. – Я никогда ничего никому не обещал, - до неё. Люцифер чуть гнёт бровь, смотрит в глаза напротив, а потом произносит, а не проглатывает мысль, - до встречи с тобой. С меня даже твоя мать смогла стребовать слово, чтобы спас, если будет грозить опасность. И да, мне нравится, когда моё тело меня слушается, а спорт – самый простой и дешёвый способ сделать его подконтрольным. Я люблю чувствовать каждую мышцу и люблю, когда трогают мои волосы. Меня раздражают маленькие дети, они визжат, орут, производят шум, но, однажды, у меня будут мои собственные, и я планирую вырастить из них изрядных засранцев. Незадолго до Школы я поцеловал Ости. Никаких языков, совсем по-детски, но в губы. Она была смешной, толстой, неуклюжей, с такими пухлыми, белыми руками, которые, знаешь, будто бечёвкой перетянули, и её обозвали на ярмарке «сарделькой». Во мне нет ничего от благотворительности, я ненавижу жалость, но Ости уже лечила мои ссадины в драках, и я притянул её и поцеловал, возвращая долг. Я видел, так делает отец, когда выделяет женщину – сначала мать, а после развода – фавориток. После такого поцелуя женщина становилась неприкасаемой, почти священной. С Ости случилось то же самое. Больше ей никто ничего не говорил до самой старшей Школы, пока твоя родственница не засадила Зепара. Мне нравится классическая и народная музыка, а ещё «всякая срань» - так отец мог бы охарактеризовать мой плейлист, если бы тот у меня водился. Я люблю лежать в остывающей ванной долго, очень долго, пока вода не станет совсем холодной. И гавно-погоду я тоже люблю, когда слишком жарко или ливень, похожий на картечь, или морозы, словно ты в Узумском ущелье. Между морем и горами я выберу… нет, не так, я не стану выбирать, потому что можно получить сразу всё. Однажды я свалился в Огненную Бездну на площади, и меня спас папаша. До появления тебя это было самым ярким моим воспоминанием. – Люцию хочется стукнуть себя по щекам, убедиться, что не спит, что действительно всё это несёт. – Мне было четырнадцать или пятнадцать по твоим, земным меркам лет, когда я впервые занялся сексом. И я не помню ни лица, ни имени девицы, помню лишь, что вёл себя так ублюдски нахально, что она решила, что я старше, возможно даже её ровесник, и опытнее, чем есть. Это… было быстро, - гримаса, адресованная себе. – Я знаю, что я красивый, но меня бесит ямочка на щеке. Она превращает мою улыбку в мягкую, это злит. Поэтому я научился улыбаться одной стороной лица, просто… - он ухмыляется ровно так, как сказал, - …не всегда это нужная сторона. Я никогда не платил женщинам за секс и не делил своих женщин. Мог снять кабинеты в борделе, мог выкупить весь бордель, чтобы отпраздновать день рождения, но в моих оргиях не было места ни другим мужчинам, ни шлюхам с таксой, для этого я слишком жадный и мнительный, Уокер. – У неё влажные глаза от табачного дыма, а ещё оба протрезвели с феерической скоростью, словно не было всех выпитых кварт. – У меня случалась ночь, когда я трахался с четырьмя демоницами разом. Было весело, грязно, а ещё… я дико устал. И у меня бывают злые шутки, когда незнакомые люди находят меня жестоким. Но я не считаю себя жестоким. Я считаю себя жёстким и чуточку напыщенным. Мне важно одобрение отца, я травил это в себе долгие столетия, а сейчас бросил. Плевать, если ему плевать, я так и так не сообщу папаше, что его слово всё ещё имеет значение. Было время, когда мне казалось, что я – эгоист, но это пока не встретил тебя. Ты – самое эгоистичное существо, чьи дела, чьи проблемы, чьи действия важнее остального. Важнее абсолютного всего. И знаешь что? Мне это нравится, до мазохизма нравится, потому что ты – мой самый фантастический, самый дерьмовый сюжет, но он непредсказуем. И я не знаю, что будет дальше. Ты права, я люблю свой дом, люблю Чертог, люблю Ад. Он воняет, а, значит, не подделка. Здесь всё настоящее, и чёрное тут всего лишь чёрное, не стыдливо запудренное, не прикрытое белыми хламидами. Ещё я ненавижу правила, любой порядок поведения. У меня от него зуд по всему телу и желание нарушить. Всего лишь раз я всё сделал так, как следует, так как предписывалось – отпустил тебя на соревнование к Горе Основателей, а ты возьми и сдохни, Непризнанная. Как? Почему? Ведь я всё сделал правильно! – Она хочет перебить, но Люцифер испепеляет окурок, а потом слегка сжимает пальцами её щёки и приближается так близко, что теперь они дышат одним воздухом. – Отныне никаких игр по закону. Я вне его. И не переношу нерешительность, терпеть не могу топтание вокруг куста – либо затопчи эту жимолость, либо на хуй с газона. – Нажим становится сильнее и сминает уокерский рот, складывая тот «домиком». Его нос теперь касается её. - Я дикий собственник и то, что моё – моё. Я не делился мечами и церберами даже тогда, когда ссал в горшок. Я из тех, кто забирает, не из тех, кто отдаёт. И если ты понимаешь это как-то по своему, если вдруг стала считать, что изменишь меня, если твоё внимание делится на два, на три, десять, то нет, я хочу всё твоё внимание, всё твоё время, всю тебя, потому что ты и без того будешь вить из меня верёвки, завязывать те узлами, набрасывать петли на мою шею, и я тебе всё дам, Непризнанная… я дам тебе абсолютно всё, потому что не могу от тебя исцелиться. Я смотрю на других женщин и ищу твои черты. Я оцениваю чужие поступки и надеюсь увидеть такую же придурь. Я без понятия, как ты это сделала, у меня нет ответа. Как это обычно случается? Как происходит на Земле? Ты просто идёшь-идёшь и вдруг спотыкаешься об Уокер? Кто ты, блять? Граница особого назначения, на которой забор под электричеством и стрелки́ на башнях? Чёрная дыра без начала и конца? Медвежья яма? Плевать. Ты либо со мной, либо никакого кусочничества! Терпилы – через дорогу от перекрёстка, а я слишком честная, слишком честолюбивая тварь, чтобы играть в понимание. Но я – твоя тварь, и никогда не причиню тебе вреда, даже если мы окажемся по две стороны баррикад, миров, станем носить разные крылья. И другого меня у тебя не будет, Виктория. Она сама к нему дёргается, сама впивается в яркие губы, сжёвывает с них остатки Глифта, глушит собственный стон, как военные разведчики глушат сигналы перехвата, а потом привстаёт, не отрываясь, но только для того, чтобы скользнуть в объятия и на коленки Люция, тут же любезно подставленные для неё. Чёртов джентльмен. С совершенно неджентльменской эрекцией – крепкой. Из тех, что лишают сомнений. «Навряд ли мы помирились… - предпоследнее, что Вики фиксирует. – Но ведь мы и не ругались…», - гундосят финальным резюме.

***

      В Аду было своё представление о конюшнях, кардинально отличавшееся от того, что Вики помнила со времён техасского ранчо дяди Джо. Никаких приземистых домиков, устланных плексигласом, на который щедро скидывали солому. Исключительная монументальность грубого камня и до черноты обожжённого дерева. В закатном солнце каждая балясина сияет глянцем, словно голливудская звезда на красной ковровой дорожке, и Уокер невольно любуется видом.       – Это что? – Она толком не поздоровалась с Саломеей, вошедшей в комнату ранним утром. Часов, эдак, в шестнадцать.       – Мой золотой, - сухие иглы голоса впиваются в мозг, - сказал, что тебе будет очень плохо, сокурсница. Считай, это моя фирменная настойка от всех печалей. Уокер осматривает себя и комнату под пристальным надзором домоправительницы, словно она – воришка, влезший в ночи и уснувший в эпицентре ограбления. Что ж, «ограбления» не состоялось, «курятник» уцелел. Она до сих пор в одежде и с трудом помнит, как он принёс её в гостевую спальню. Они точно пытались вскрыть сатанинский погреб на рассвете. И Люцифер сломал ручку двери, напрочь забывая, как пользоваться энергией. А ещё придержал ей волосы, когда Вики начало полоскать прямо на выходе из «Мятежного соска».       – Теперь ты никогда меня больше не поцелуешь! – Фраза всех леди, только что обблевавших ботинки своего визави. Идиотизм в кубе.       – Конечно никогда, - скалится он, вытирая своей ладонью её лицо и тут же чмокая губы. Саломея вздохнула, намекая – она ещё тут.       – Пей давай, - дама кивнула на поднос, - и ешь.       – А где Лю… Его Высочество? – Мутную жидкость в стакане Непризнанная проглатывает одним хлебком, вспоминая все, неизвестные ей молитвы. У домоправительницы лицо, с которым неугодных шлюшек травят крысиным мором. – Фу, на вкус, как моча осла!       – Его Высочество заняты, объезжают нового коня на подворье, - чеканит женщина-шпилька, - а те, кто так просто отличают мочу осла от других напитков, наверняка не раз её пробовали. – И припечатывает дверью под болезненный фейерверк в уокерской голове.       Ранний июньский вечер здесь, в Чертоге, выдался прохладным, но спустя минуту Виктория уже жалела, что нацепила кофту с длинным рукавом, потому что причины взмокнуть имелись в достатке. Вернее, причина. Одна. Но веская. С головы до пят затянутая в костюм из чёрной, драконьей кожи. Люцифер не видел её, увлечённый огромным конём Апокалипсиса, готового соперничать по темноте шкуры с его одеждой. Инфернальная лошадь брыкалась и норовила выпустить огненный смрад из пасти, впрочем, без толку. В руках у сына Сатаны мелькал хлыст, а сами ладони были затянуты в переливающиеся ртутью перчатки. И, как Вики не старалась, отделаться от похабных картинок в своей голове уже не могла.       – Привет, королевич!       – Если ты явилась вымыть мою обувь, я её выкинул. – Он небрежно скользит по ней взглядом, берёт коня под уздцы и направляется к строению.       – Вообще-то я явилась попрощаться, - Вики едва поспевает за ним, но когда спина замирает, а сложенные крылья заметно напрягаются, ловит кайф. Он не хочет прощаться. – Пожелать хорошего лета и пригласить заглядывать в акаде…       – Ты уже улетаешь?       – Собиралась сделать это сразу после Бала, разве не так здесь принято?       – Понятия не имею, как здесь принято, - щелчком кнута демон загоняет чернющее создание в стойло и запирает створки на засов, лишь потом оборачивается. – Вижу, ты бодрая. Áсса постаралась?       – Если речь про Саломею, то да. Хотя я расцениваю это попыткой меня убить, просто неудачной.       – Настойка – дрянь. Но помогает.       – Угу.       – И мы перебрали.       – Больше я никогда не волью себе в рот ни капли Глифта, - уверенно начала Вики, как тут же заметила – демон расползается в широченной улыбке. Имя той Лукавство. – Ну хорошо-хорошо! Я никогда не волью себе в рот ни капли Глифта хотя бы до выходных!       – А есть планы?       – Ты интересуешься из вежливости, это наш «small talk»?       – Как вариант.       – Как вариант, можно накидать свои варианты. Варианты, о чём ты действительно хочешь поговорить.       – Просто признай, это будет уже не то. – От чего-то хлыст в его пальцах снова издаёт это громкий, шкодливый звук, заставляющий вздрогнуть. – Что-то не так? – Господи, какой же он похабный!       – Это не то, что ты подумал, Люций.       – А что я подумал?       – Я могу взять одежду? – Она сменила тему, приподнимая подол местного платья и теребя кардиган. – Розовое безумие следует отправить вдогонку к твоим штиблетам. А эту я нашла в шкафу гостевой спальни. У вас в каждой по спасательному набору для перепивших гостей или… «Ты можешь снять одежду. Или я сделаю это силой…», - у него всё терпение кончилось, все, собственноручно возведённые «Нельзя, она – гадина, её следует наказать невниманием» рухнули и он больше не может.       – Читала сказку про Синюю Бороду? А на конюшне темнее, чем девушка думала. И он куда ближе, чем было секунды назад.       – Не-ет, - запнулась Виктория.       – Вот и отлично, - когда рукоять стека упирается в её подбородок, приподнимая тот, Уокер вспоминает самолёты. Те – новенькие, глянцевые, блестящие и все со штурвалами, как в приставках. Дёрнешь резко – пиши пропало, нажимать следует плавно, чтобы стальная птица взмывала под опытными руками лётчика. А ещё она знает, она – стальная птица. Борт номер один, который взмывает. Дайте эшелон.       – О чём говорили с Саломеей?       – О! – Вики пискнула, внезапно прижатая к его торсу и поднята в воздух локтем. – Мы славно побеседовали о погоде, нормах приличия, пользе высшего образования и здорового образа жизни, а, заодно, обсудили последние хиты Билли Айлиш и твою любовь к облегающим, кожаным штанам. А куда ты меня занёс? Известно куда – это пустое, надраенное до блеска стойло, устланное соломой.       – Так волнуешься за мои брюки, Непризнанная? Начинаю подозревать, хочешь снять их с меня.       – В одну реку дважды не входят, Люцифер!       – Зато про брюки такого никто не говорил. – Они внутри, и его рука исчезает, вызывая негодование её тела. Хотя какое это тело? Предатель и коллаборационист, а не тело! – Видишь засовы на этих створках? Они и снизу, и сверху, не то, что в других стойлах. – По щелчку пальцев те задвигаются чарами. – Сюда запирают самых необъезженных лошадок, Уокер. – Вместо пуговиц на груди у него крючки, и она видит, как он вскрывает первую застёжку. – А знаешь, для чего?       – Знаю, - почти шёпотом, словно тайну тайн произносит, а потом скользит языком по своим губам, жуя ответ, - …для вязки. «Сука, - у него разрыв мозгов, аорты, нелёгкое дыхание в лёгких. – Перестань облизывать свой рот, иначе я за себя не ручаюсь». На Земле в Библии есть какие-то заповеди – не убий, не укради, не возжелай и прочая шелуха. Люций считает, туда следует добавить «Не проеби» и вспарывает губами лицо, сверкающее от солнца. Свет в конюшне искусственный и тусклый, но Непризнанная всё равно сверкает, когда он скользит по её скуле языком, оставляя влажный, нежный, приглашающий след. «Захочешь – бери».       – Вот тебе причина задержаться, - демон отстраняется и ждёт. Секунда, вторая, а, может, годы, у них с Уокер загадочные отношения со временем.       – Слишком весомый довод… Втягивая воздух. Стягивая одежду. Потому что всё решила. Из белья на Вики только трусы, но она снимает их, как пожарник, которого учили собираться по горящей спичке. Ни грамма женственности для такой сексуальной фигуры – в этом вся прелесть. Люциферу хочется заорать от радости, когда она превращается в зверьё, рвущее кожу. Не его конечно, драконью, из которой сшит жокейский костюм. Некоторые крючки отлетают патронами, другие выкорчёвываются с мясом, повисая сиротками в петлях, а сама Уокер прибивает его к стене, опускаясь на колени. Голая. Буйная. Необъезженная.       – Я не хочу, чтобы ты мне сосала, - ладонью, затянутой в перчатку, он впивается в белобрысый затылок. Там останутся следы. Ненадолго. Но он успеет оценить.       – А я – хочу. – Судорожно констатирует Уокер, поднимая глаза и вынимая ствол из его ширинки. У неё высунут язык. У неё манерные, трахнутые, идеальные зрачки, закатывающиеся вверх. У неё рот, блестящий от слюны. Он не знает причин, почему эта глотка не может стоить целой провинции. Трёх. Десятка.       – Мать твою! – С тихим, раскалённым шипением, пока она сосёт, лижет, трудится. Подсматривает громадными, будто бы до сих пор бухими зенками с самого дна и помогает себе рукой. Двумя. У основания и между собственных ног с широко расставленными коленками. Люцию требуется на это дно.       – Ты что… ох! – Когда петля хлыста оказывается на девичьей шее, слегка перекрывая кислород, Вики вынуждено выпускает член и любуется им. Члены не должны быть такими красивыми, но он опять нарушил все законы природы. – Мы будем..?       – Будем, - хриплая константа бытия. Плеть демон дёргает вниз, заставляя её вставать на четвереньки, и оказывается сзади. Там сплошные вибрации, которые наплевательски текут на свежеструганные полы, и потаскуший задор. Он такого не упустит. «Наш лучший способ порешать вопросы – отменная ёбля. – Мужские пальцы, затянутые в перчатку, ложатся между ягодиц и делают несколько движений вдоль, линуя половые губы. – Непризнанная, ты издеваешься? Мокнешь, кусаешь губы, запрокидываешь свою мордашку. Я даже вставить в тебя не успею, если ты будешь так смотреть…», - поэтому пусть только посмеет не смотреть – окажется наказанной. Хочется высказать ей всё, что накопилось, туго сжать поводья на шее, потом протрезветь от траханного угара и сообщить что-то совсем иное, про поедом проетые мозги, про бесконечные, летние дни, и про пиздёж, проданный в формулировке «чем дальше от Школы, тем незаметнее время». У Люцифера в этот месяц каждый час наперечёт, пусть не гонят. Он не думает о ней по восемьдесят раз на дню. Пара пальцев – точно в цель. Они заставляют утыкаться носом в солому и тихо, по-сучьи скулить. Вики слышит, как рвано он втягивает воздух, чувствует, как её раздвигают, рассматривая блестящие от влаги внутренности, и точно знает, этот невероятный мужчина на пределе – они не виделись достаточно, чтобы сойти с ума, и не бросались на сторону, чтобы латать в себе дыры.       – Там нет счётчика входящих, Люций… - она не удерживается – насаженная, надсадная. А потом рвётся на крик: его грубые, кожаные перчатки начинают двигаться, шлифуют, полируют, умасливают. Натирают её влагалище с запахом палёных шин. Виктория уверена, на их чёрном сукне останутся её белоснежные подписи.       – Убью. – Тем голосом, которым в любви признаются. Люцифер отпускает мысли, давая телу полную свободу действий. Он аскезу не принимал, чтобы сейчас не брать то, что принадлежит ему. Он её мусолить хочет, загнать-ушатать-отметиться, а не просто секс на блюдечке, потому что получить годный трах – никакая не проблема, весь месяц вокруг него крутятся толпы водящих хороводы юбок. А он застрял на этой девке. Намертво. Поэтому, когда пальцы сменяются членом, у них дыхалка у обоих отказывает. Стихийно, с громкими стонами. Не стойло, а аттракцион, который повело.       – Хорошохорошоещё… - она лепечет, сама долбится бёдрами о его торс, тянется розовой кожей по стволу, гладит-баюкает узоры вен – идёт в руки. – Мойхорошийхорошийхороший… У Непризнанной фишечка такая, ненормальная фиксация на словечки, которые должны что? У него в сосудах и так она, и те закипают. А своим «хороший» Уокер только что разбила градусник. Не долго думая, Люций сдёргивает плеть, змеящуюся по её телу, и плюёт сверху вниз, точно между ягодиц.       – Тс-с… - её сосок в его пальцах. Чёрная кожа. Другой рукой он вставляет рукоять в тугую дырку. Основание тонкое, идеально фаллическое – оно украсит уокерскую задницу. – Если я – хороший, то мы никому не скажем, какая ты – не-хорошая. – Двигает стек. Протискивает. Слышит сладкие, ноющие звуки. Не упускает возможности. Берёт. С груди на горло, прибивая к себе. В её волосах море и море Гневное. Люциферу требуется запастись кислородом перед тем, как нырнуть. Мужчина кусает её ушко, самую мочку, потом выше. Переходит на плечо, на спину, задыхается в районе Марианской впадины, где-то на холке. Потом скручивает, прижимает головой вниз, заставляет трепетать крылья и ввинчивается: членом, рукоятью хлыста, порами. Толчки-удары, ритмика, где брюки и перчатки – листья зелени, украсившие основное блюдо. В пол-оборота, придавленные к полу её щёки горят, а рот распахнут. Возможно он купит ей кляп, который с кольцом. И будет называть кольцо чекой, потому что сама Уокер – граната. Боеприпас, правильно рвущийся раньше него, что топит жаром. Чудовище. Сокровище. Вообще-то. Он может продержаться ещё долго. Но не может. Когда становится идеально до ясного, чистого сознания, мужчина приподнимает её, судорожную, конвульсирующую, почти плачущую от удовольствия, и рушится на стог в самом углу, сминая Непризнанную в охапку. У неё по бёдрам течёт его сперма, а в попке до сих пор торчит рукоять хлыста. Отличное украшение, пусть привыкает. Начало с малых форм положено. Его девчонке было хорошо.       – О чём ты думаешь, Люций? – Гранд-призёр идиотских вопросов на конкурсе идиотских вопросов, уверена Вики спустя несколько томительных минут. За это время она заново научилась говорить.       – О том, как жизнь могла так усложниться за короткий срок.       – Это про меня?       – У тебя солома в волосах, - он улыбается. Как-то по-настоящему, а не как на Балу или по пьяни. Словно все свои выебоны Люцифер спустил в неё, а новые ещё не сформировались. Поэтому осталась простая, искренняя улыбка.       – У меня солома везде. Они потные, голые, прилипшие друг к другу.       – Я не сделал тебе больно? – Его пальцы, до этого мерно скользящие по позвонкам, размазывающие по тем испарину, вдруг замирают и… что это? Волнение? Нежность? Страх перед ответом?       – Не уверена, что ты можешь сделать мне больно в постели, - категорически томительно. Не просто мгновение, не случайное «одно из». Такие мгновения остаются навсегда, даже если самих участников действия больше нет. Они впечатываются стонами в деревянные сваи, вбиваются в устланные сухостоем полы коленками и пропитывают влагой всё вокруг. Возможно, целую Вселенную. Где-то там, в самом центре Млечного пути, останутся эти двое – любить друг друга до содранных стенок влагалища. – Ты слишком хорош для «больно», сын Сатаны.       – Очень верное уточнение, - раздаётся голос из-за запертых створок. – Ты всё ещё мой сын и мой советник. Поэтому, если вы закончили, Люций, я желаю видеть тебя во дворце.

***

      Есть всего два явления, которые заботят герцога Вельзевула, в Многовековую войну прозванного «яйцерезом», больше всего на свете.       – А что прикажешь с ней делать, Милорд?       – Пусть накормят, обуют, оденут и отправят на мануфактуры.       – Может лучше ась-вась и того… - огромный, толстый, лысый, с диковатой улыбкой, Вельзевул изобразил, что перерезает горло и просиял. У него нелепая, короткая шея из тех, где даже палачу не притулиться. Поэтому, давным-давно, герцог заточил себе зубы, превращая те в клыки, чтобы его боялись, а не сранивали с зефирным человечком. Но Сатана уверен, даже это Вельзевул проделал хохмы ради. Он на редкость весёлый демон.       – Тебе волю дай, ты пол-государства казнишь, а вторую половину утянешь на Круги, - Король хмыкает, но продолжает писать что-то, сидя за рабочим столом.       – Или в залив дамочку и ась-вась, дело с концом, - они с Величеством на короткой ноге, отсюда и «ты», и шуточки с высочайшего позволения. – Хотя не-ет, там такая бабка… воду выпьет, рыбу съест.       – Держи, герцог. – Сатана размашисто поставил печать и протянул свиток. – Ордер на допрос.       – Любименькое моё, - Вельзевул просиял почище золота. – Ратапор, да? Отец эгзульского наместника?       – Только сам отправляйся, - кивнули в ответ. – Семья дворянская, не надо поднимать лишний шум раньше времени. – Знать ещё Винчесто кости не перемыла, слагая сплетни одна удивительнее другой, а тут какой-то Саферий. Сатана азиатского мальчишку смутно, но помнил – тот пару раз бегал мелким при дворе, а потом давал присягу в Легионе. – Раз крестьянка уверена, что в их деревню прилетали из Эгзула, начни с родни этого мэра. Рондент ещё вчера поднял назначение офицера, едва с непризнанной территории поступили не новости даже, а случайный донос. В Эгзул пришла целая толпа беженцев – женщины и дети. И слишком уж интересно получается, пара его, Сатаны, человечков, в зáмок об этом сообщили, но городской наместник – нет.       – Всё сделаю, ась-вась и гото… о, молодой лорд! – Когда в дверях появляется Люцифер, Вельвезул начинает шутовски приплясывать, поднимаясь со стула. Весь приём мебель под ним скрипела и молила о пощаде, однако выдержала. – Елизаздра тебе привет передавала и сетовала, что вчера, на празднике, вы так и не потанцевали.       – Здравствуй, герцог, - он никогда не понимал, как этот человек-гигант способен так гарцевать. У него гренадерский рост и жир даже на лбу вместо надбровных дуг, масса тела, от которого сердцу давно следовало остановиться. Но эта страшная, но весёлая прорва углеводов с вечно дурашливым голосом определённо не лишена пластичности. – Ты звал, отец? Вельзевул замечает, как остро, с вызовом наследник смотрит на Короля. Как не звучит никакого ответного привета в адрес его старшенькой. И, прощаясь, выходит из кабинета с мыслью, которая ему не нравится.       – Одна из беженок была допрошена, - Милорд кивнул на стул. – Они. Вся их группа из глухой горной деревни.       – Чья это деревня?       – Без понятия, на хребте Основателей таких поселений сотни, если не тысячи. Но они из демонов, а значит наши люди.       – А я тебе зачем?       – Соскучился, - хохотнул отец. – Жаждал лицезреть, как весь ты искришься.       – Это всё. Ваше Величество. – Сын перешёл на равнодушный, рубящий предложения на отрезки тон.       – Нет, не всё, - спокойная солидность. – На допросе крестьянка рассказала, что, несколько месяцев назад, в их деревню прилетали из Эгзула. Угадай с кем? Чудотворец из газет, мессия Мальбонте. У Люция дёрнулись желваки:       – И узнаём мы об этом не от наместника, верно?       – Верно, - Сатана поморщился от этого «мы» и «наших», но лишь кивнул. – Мэр Саферий либо глуп…       – Либо в сговоре.       – Тебе, определённо, полезно встречаться с твоей подружкой, ты лучше соображаешь, - сдержаться он не смог.       – Давай мы пропустим ту часть, где соревнуемся в остроумии, и я сразу спрошу – что ты забыл на конюшне? – Нахальный. Уже не щенок. – Делал наши наброски в непристойных позах?       – Давай мы пропустим ту часть, где мне требуется тебе докладывать. Ты распоясался с зимы. Впечатляет. – В ладоши хлопают ровно один раз. И голос у Сатаны такой, будто металлом царапают. – Но сейчас лучше заткнись и послушай. Нужно наведаться в Легион, поузнавать про Саферия, он служил там, а, значит, приносил двору Клятву Крови. Отправляйся в расположение лично, я не хочу вводить в курс дела случайных придворных. – Демонстративность, с которой отец склоняется над бумагами, означает только одно – аудиенция завершена.       – Ого, неслыханный акт доверия, - щурится Принц, не думая вставать со стула. – Отмечу этот день в календаре красным маркером.       – Ты ещё здесь?       – Или так, или я – твоё прекрасное видение.       – Чего ты хочешь?       – Зачем тебе Уокер?       – Ты про старшую или про младшую?       – Угадай, блять!       – Ещё одно матерное слово в моём присутствии, и я нарушу обещание и всеку тебе по твоей беспородной физиономии.       – От тебя её унаследовал судя по портретам, - скалятся как по заказу.       – Сын.       – Отец.       – С чего ты взял, что мне что-то нужно от твоей подружки?       – Ты слишком благосклонен. Мне память не отшибло, она упорно тебе не нравилась до сáмой, скрученной под Рождество шеи.       – А потом произвела впечатление своей невероятной ролью Джульетты. Столько драматизма, знаешь ли. Балагану в Чертоге как раз не хватает примы.       – Или ты увидел трансляцию, - он сверлит его глазами, и Королю нравится эта хватка. Потому что это его хватка.       – Или так. Я всё равно не отвечу.       – Понятно.       – До свидания.       – Не вмешивай её в наши дела с артефактами.       – Какого беса ты всё ещё сидишь тут, великовозрастный болван? – Атмосфера неуловимо изменилась, стала тёмной, сгущающейся.       – Тебе нужна была Лилит?       – Называй свою мать матерью.       – Отвечай.       – Предположим. Наследник прикрывает глаза и вдруг выдаёт с приятной решимостью:       – А мне нужна Уокер.       – Не сомневаюсь. Она – как шило в заднице. Ну как тут устоять?.. – Ироничный тон и кивок в сторону двери. – Закончили. Не утомляй меня собой, тебя снова слишком много. Как и этой девки.       – Не я врываюсь в твою постель. – Он встал, намереваясь выйти.       – Я бы посмотрел на этот акт нелепой, предсмертной храбрости.       – И в личную…       – Избавь меня от болтовни, Люцифер, я сегодня и так слышал больше, чем хотелось. Это мой зáмок, мой двор, мои конюшни, ты не забыл? – Вокруг хаотичными кольцами стал клубиться вязкий, осязаемый мрак.       – Нет, - проскрежетали в сторону Сатаны. Отцовского гнева он давно не боится, но, отчего-то, демону неприятно думать, что их незначительная оттепель с января может кануть в Небытие.       – Тогда в чём дело? У тебя нет комнаты? Десятка комнат? Что за народные мотивы ваших амуров? Желание слиться с природой? Животная страсть? Не я ставлю девицу в неловкое положение, это ты её ставишь – во всех смыслах. Мог быть гвардеец. Мог быть конюх. Могла быть Саломея. А у неё, поверь, обе Уокер в чёрной книжечке, трижды помеченные как…       – Не продолжай!       – Мне плевать, кого ты трахаешь. Не мужики, не черти рогатые, не козы с бáку – и на том спасибо. Но тебе-то не плевать!       – Это тебя не касается.       – Поэтому уважай свою женщину.       – Что? – Наследник даже проморгался от удивления.       – Уважай свою бабу, баран, - Король с треском закатил взор, потому что этого разговора не было ни тысячу, ни полторы тысячи лет назад. И он уж было надеялся, они успешно того избежали. – Она старалась весь бальный вечер и, сидя со мной в экипаже, только о тебе и думала. Не те подробности, которые отцу следует знать о сыне, но у твоей непризнанной в голове мостки, на них накинут шатёр, в шатре дают представление.       – Пожалуй, я не готов к такой степени родственной близости.       – Испытываю схожие ощущения.       – Ну… пока что ли.       – Совет в восемь вечера.       – Буду.       – Кстати, - Милорд хмыкнул, - задница у твоей клоунессы отличная. А дальше произошла самая странная сцена в жизни Люция. И его отца. Их обоих. Потому что, следуя неведомому порыву, сын протянул ладонь, смотря на ту с недоумением, а Сатана также удивлённо потряс её в ответ. Есть всего два явления, которые заботят герцога Вельзевула, в Многовековую войну прозванного «яйцерезом», больше всего на свете – это две его дочери. И разговор, который он подслушал с помощью чар, прячась за колонной возле кабинета, заставляет вечно приподнятое настроение падать ниже плинтуса. А герцог слишком весёлый Бессмертный. И очень не любит грусть.

***

      Начало июля Виктория проводит в страданиях, но только до обеда. Завтраки она благополучно пропускает, отсыпаясь часов до одиннадцати, иногда до полудня, а страдать после рагу из дикой оленятины и клубничного сорбета в промышленных масштабах у неё выходит из рук вон плохо. Проходя мимо Мисселина бросает на одном из ланчей, что сорбет в летний зной помогает от тепловых ударов, но Уокер уверена, что мороженым можно вылечить вообще всё – от желудочных колик до сердечных болезней, и сытый голодному не страдалец. Поэтому третья статья во всеми гонимом «Вестнике», где неизвестный ей журналист рассуждает о природе запретной любви между дочерью серафима и неназываемого гибрида, Вики не колышит. Её ей показывает Энди. Он заметно набрал за каникулы, а ещё приволок с земли гитару и, как догадывалась сама Уокер, летал в свой родной город – может быть посмотреть на мать, а, может, просто вспомнить, какой могла сложиться та, другая, прерванная жизнь.       – Он какой-то больной, этот Бонт! – Свежеизбранный ангел хищно кривит бровь. – Мне не нравится, что газетчики высосали из вашего общения. Он сдвинулся на тебе. Ты… - Энди смотрит говорящим взглядом, - …примечательная девчонка. Во всех смыслах. Но сбежавший обмудок пугает. Только глянь, автор статьи с его слов цитирует… «звенящие эполеты роскошного платья», «нежное «чувак»… Фубля!       – Он просто не видел никого другого, - её голос звучит то ли оправдательно, то ли утешительно, но Виктория давно в это не верит. С самого Жура.       – Слушай, давай начистоту, а?! Ты – знойная девка, и, увидь я тебя голой, запомнил бы кучу интимных деталей. Но я знать не знаю, во что ты была одета в декабре, в ноябре или на Осеннем балу! – Маджески смотрит со всей серьёзностью, - у мужиков мозги не так работают, нам снять хочется, а не впитывать, что за побрякушки сверкают на… - он придаёт тону приторной мерзости, - … «роскошном платье». – И по глазам Уокер догадывается, Энди с трудом прикусил язык, лишь бы не добавить «Не веришь мне, у своего адского хахаля спроси». Возможность спросить «адского хахаля» появляется спустя три дня после этого разговора. Голубятню Вики проверяет, как повариха – томящийся бульон, а когда кроме короткого послания от Ади обнаруживает чёрную, тиснённую геральдикой коробку с летящим драконом, то открывает в себе способность хитро, абсолютно по-женски ликовать. С бала минуло полторы недели, которые должны были стать тоскливыми и несчастными, но, вот беда, Виктория уверена – никому она ничего не должна, и эти летние дни тоже не должны. В ней эта уверенность поселилась с ночи в Чертоге, с яростного, жадного, такого желанного секса в королевских конюшнях и с аплодисментов Мими, которыми та её встретила в отчем доме, безошибочно окрестив причёску-гнездо, как «Я знаю, с кем и на каком сеновале ты валялась, грешница!». А ещё с его короткого «Замолчи-и-и, мы скоро увидимся», когда Люцифер даже не руку её поцеловал, а заклеймил до кости, сажая в экипаж. И она эту ладонь, уже сто раз мытую-перемытую, иногда прикладывает к губам, чувствуя себя полной дурой, но потом вспоминает, что ей всего двадцать два и легкомысленно решает – всё с ней нормально, всё так, как должно быть, у неё полный карт-бланш на дурость.       – Поздравляю, ты стала что-то решать, - этот голос похож на материнский.       – Но решения у тебя тупые, - теперь угадываются нотки Люция.       – Когда определитесь, тогда и приходите, - улыбается им Уокер, отправляясь на тренировку с Дино, в библиотеку или загорать. Она выглядит лучше, чем когда-либо, хотя школьная стряпуха гундит «До чего же ты тоща, непризнанная!» и цокает языком. Волосы у Вики вымахали до самого копчика, выгорели от солнца и золотились теперь, как у тех калифорнийских девиц из инстаграма, которые больше напоминают кукол, чем натуральных, из плоти и крови женщин. А ещё мяч на демонической стороне. Она свой пас сделала. И не просрёт это лето.       – Сэми, - с завязанными глазами, доверчиво вложив ладонь в руку ангела, Вики не умолкает, - клянусь, если там не огромный, покрытый чипсами торт ростом с Восточную башню… - «…из которого вылезет Его Высочество!», - тут же подкинуло сознание, - …я поколочу тебя и Ади из всех моих непризнанных сил.       – Ступеньки, аккуратнее!       – Ты уверен, что ведёшь меня на крышу? Я смотрела много фильмов, где нужно считать повороты. Так вот… это точно не крыша! В сущности Уокер права, ни на какую крышу они не идут. Сэми специально петлял с Викторией по школьным коридорам прежде, чем вывести во двор, рассчитывая сбить подругу со следа. А ещё надеялся, что Мими завершила приготовления.       – Загорелая, как с моря, - он только сейчас обратил внимание, как бронзовеет кожа девушки и на руках проступают едва заметные мускулы. – Чем вы тут заняты летом?       – Солярий, - она легкомысленно тряхнула длинными локонами, - и качалка. Иногда Энди пытается петь, но мы успеваем убежать! Это улица? – Она почувствовала газон под ногами.       – Возможно, - лукаво долетело в ответ, после чего Сэмюель замер и подтолкнул Вики вперёд. – Знаешь, у нас говорят, что Империю построил Шепфа. А у вас говорят, что США построили путешественники, иммигранты и полу-богиня с острова Темискира. А так как в тебе есть немного от каждого из перечисленных… - и он ловко сорвал повязку с глаз блондинки.       – С Днём Независимости, Уокер! – Ади громыхнул шутихой в руках, заставляя подскочить.       – Что бы вы сегодня не делали, делайте это со своей семьёй! – Радостно завопила дочь Мамона и бросилась на шею. – А если с ней не получится, то хотя бы с нами!       – Вы – чокнутые! – Совершенно справедливо присвистнула Виктория, осматривая место, куда её привёли. Самое дальнее окончание сада Адама и Евы, куда не доходил даже вездесущий Фенцио, который этим летом, кажется, вздумал худеть, поэтому ходил много и часто, было щедро декорировано бумажными флажками из тех, которые ещё называют «звёздными матрасами»; на зеленеющей, июльской траве раскинулся плед, явно украденный из Школы; а вокруг толпились немногочисленные «пленники летних каникул» и её друзья: Ади и Мими сверкнули бейсболками джерскийских «Devils», на Сэми оказалась аналогичная майка, на Энди пестрел шарф с родины «Чёрных медведей» – из Вирджинии, а Дино выдали то, что осталось – картонный, развесёлый колпак с дурацкой резинкой, впившейся в подбородок, от чего улыбка, посланная Уокер была хоть и доброй, но мученической. «Ничего-ничего, ты – ангел, тебе положено!», - прокомментировал кто-то злорадный внутри.       – Не буду отбирать чужие лавры, - распинается рыжий, - и с радостью сообщу, что чокнутая у нас Палмер! – Он выдвинул новоиспечённую демоницу, замотанную в канадский флаг, откуда-то из-за своей широкой спины. – Это она придумала и всем нам написала.       – Весёлого четвёртого июля, Уокер, - словно стесняясь, Лора протягивает кулак так, как это делают в высших учебных заведениях их общего континента.       – Боже, храни Америку и Большого Белого Брата! – Не может не стукнуть Вики в ответ. Последние полгода она не была одной из тех, кто травил Палмер, но и той, кто с ней общался, Виктория тоже не была. А сейчас разговоры о былом кажутся ненужными, неуместными. Когда есть вещи, которые не вещи. И они громче любых слов.       Она так и не проболталась Сэмюелю о снах, боясь нарушать безмозглую, яркую вакханалию внезапного праздника, но сейчас её даже дурные сны не докучают. Поэтому Непризнанная почти уверовала – если закрыть глаза на нечто плохое, призрачно маячившее на горизонте, можно представлять, что ничего плохого нет. И винить её в этом очень сложно. Потому что ровно так все и делают. В школьной спальне она просыпается, в основном, приятно взмокшей, не помнящей сновидений, но точно знает, кто в тех был. Но самое главное, в чём Виктория убеждена: засыпать нужно с тем, кто снится. А не вот это всё. А к обеду получает и распаковывает послание в роскошной коробке.       «Уверен, у тебя всё отлично. Можешь дойти до библиотеки и слово в слово переписать мне легенду про Четыре Артефакта Апокалипсиса из «Кардинальских предзнаменований»? В Аду нет этой ерунды из школьной программы. p.s. Гонорар прилагается». Но своё дьявольское вознаграждение она видит и без постскриптума. Прямо под конвертом лежит идеальная пара чёрных туфель. Они блестящие, они на шпильках, они из тех, которые не снимают даже в постели – особенно в ней.       «Привет, Люцифер. Мне следует насторожиться при слове «Апокалипсис»? У матери есть прекрасная, траурная шляпа с вуалью. Уверена, в случае успешных переговоров она мне её одолжит. ps. Много думала о тебе, сидя в подаренных туфлях. Только в них и ни в чём больше. Если бы мне давали доллар каждый раз, когда я о тебе думаю, у меня была бы одна тысяча девятьсот четырнадцать долларов, шестьдесять семь центов (извини, бывают моменты, когда я отвлекаюсь!)». На отдельном свитке она прилагает переписанный от руки текст и старается больше, чем на экзамене Фенцио. А потом остаётся страшно горда собой, потому что ответ не заставляет долго ждать.       «Привет, Непризнанная. У твоей матери есть что-то прекрасное? Я поражён. Цитадели следует созвать Конклав и официально объявить это Чудом. Комиссионные в качестве моей благодарности. p.s. Кто тебя отвлёк?». Заглядывая внутрь очередной коробки Виктория хохочет до слёз.       «Привет, Люцифер. Шляпа с вуалью? Да ты – бунтарь юмора! В США говорят, любовь и смех – это проявления Бога на земле. Так что «если любишь, отпусти» я бы дополнила «чтобы посмеяться в спину». ps. Неудобные стринги, сир Родрик и его бой с Тристаном. По одиннадцать центов на каждого. Ты знал, что у Тристана был не один, а два брата-близнеца?!». Когда очередная посылка оказывается в руках, Вики распаковывает ту в голубятне, сгорая от любопытства и предвкушения. А после первого гогота над кружевными, шёлковыми панталонами переходит к письму.       «Привет, Уокер. А у нас говорят «Если любишь кого-то, не вздумай отпускать, иначе его переедет колесница с драконом, а тебе потом отмывать это всё с булыжной мостовой». Те, что в коробке, точно не натрут. p.s. Признай, это также неправдоподобно, как Чак, который пытается обменять Блэр на отель. Насколько неудобны твои стринги по шкале от одного до десяти?». Она влюблялась и раньше. Она даже в него самого уже влюблялась. Но сейчас у Виктории приступ лихорадки, от которой перед глазами вальсирует тополиный пух и щекотно под рёбрами. Словно впервые, словно никого и ничего не было, словно только что спрыгнула с обрыва и теперь остаётся только ждать, что внизу – глубина или крылья под лопатками. Она знает, будь это мессенджер, а не письма, она бы проверяла ватсап чаще, чем каждую чёртову секунду.       «Привет, Ты-Не-Заставишь-Меня-Это-Надеть-Люцифер. Старательно маневрирую между колесницами, запряжёнными драконами. ps. По шкале от одного до десяти это тридцать шесть. Доказательство прилагаю. ТЫ СМОТРЕЛ «СПЛЕТНИЦУ»?! АД ЗАМЁРЗ!». Последнее послание приходит в пятницу, двадцать третьего июля. Чёрный конверт. Красновато-золотой след сургуча. Шершавая бумага. Её собственный, взбесившийся пульс.       «Они мне малы. Гулять пойдёшь? p.s. Здравствуй, Виктория». Он улыбался, когда ей это писал. Она это кожей видит. А ещё Вики видит его, заходящего в школьный сад, где она загорает, пялясь в утреннее послание с глуповатым, счастливым выражением лица.       – Привет, Люций, - трёт глаза, но не верит им: они успели отвыкнуть от такого – красивого. – Я только что получила почту.       – Привет, Уокер, - его язык прилипает к нёбу. Он не сообщит ей подобной чепухи, но засвидетельствовать нужно. Лучший способ сохранить секрет – притвориться, что секрета не существует. – Письмо было в пути два дня. За это время я решил, что ты приняла моё приглашение.       – Как твои дела, Люций? – Она встаёт с шезлонга. Тощая до безобразия. Прекрасная до, во время и после безобразия, он помнит.       – Как обычно, Уокер, - экспромт выходит так себе, но демон готов простить себе недорепетированность, когда расстояние между ними стремительно сокращается.       – Я принимаю твоё приглашение, Люций, - она виснет у него на шее, и он не способен с ней совладать. Квартет из их ладоней умеет только потрошить-гладить.       – Капитул, Уокер. Ты хочешь в Капитул?

***

      – Добрый вечер. Точность – вежливость Королей. Сатана никогда не подвергал этот постулат сомнению. Но именно сегодня, именно на встрече с Ребеккой Уокер требовалось заставить её ждать. Нервничать. Злиться. Выходить из себя. И, едва хозяин Чертога возник на пороге, серафим не сдержала своего «фи»:       – Меня уже тошнит от выпитого кофе и этих стен.       – Мысль, что мы вам не угодили, будет греть меня ещё долго. Он сел во главу стола, резво отодвигая стул и по-пацански закидывая ноги на столешницу.       – Что за срочность, Сатана? – По выражению лица собеседника поняла уже – диалог будет неофициальным. Иначе не было бы ни этой щеголеватой обувки, которую он не преминул продемонстрировать, ни ядовитой улыбочки на породистом, красивом лице.       – Нам надо поженить наших детей. «Это даже не смешно», - перво-наперво рассудила Бекка, полагая, что сейчас мужчина расхохочется от её искреннего, нелепого вида, и скажет, что она – забавная.       – Зачем? – Только и смогла глухо проронить в ответ.       – Новую статью видела? Сегодня вышла. – Дьявол бросает свежую газету на стол, витиеватый заголовок на первой полосе там складывается в «Я изменю этот прогнивший мир, чтобы жениться на тебе, Виктория Уокер». – Мы убьём даже не двух, трёх зайцев разом, - он по-кошачьи потянулся, рассматривая столичную даму. Опять этот блеск нарядов из серии «Вышла в Ад и случайно надела всё самое лучшее». Словно он не понимает, какие ставки своими вырезами и акцентами делает мамочка Уокер. – Во-первых, продемонстрируем готовность к тем самым переменам, о которых из каждой щели теперь паясничает «эгзульский Христос». Во-вторых, опередим Эрагона, который слишком туп, чтобы оценивать ситуацию здраво: он до последнего будет игнорировать «Мальбонте».       – В-третьих? – Сегодня на ней комплект стальной женщины: семь амулетов, скрывающих память, включающий мифриловый крест Винчесто. Но мозг всё равно кажется обнажённым, как на аудиенции у Всевышнего. Вот они – грехи, грешки и прегрешения Ребекки – разложены перед Сатаной, похожие на уценённый товар в скобяной лавке, пропахшей застиранными полотенцами и кошатиной. – Он слетел с катушек, когда, с месяц назад, вышло «Писание» с делом его родителей.       – Я такого же мнения, - тогда же сбежал и Саферий, бывший наместник Эгзула, отыскать которого пока не удалось, несмотря на его отца, томящегося в Королевской тюрьме и подозревающегося в пособничестве. – В-третьих, мы пошатнём доверие к мальчишке с непризнанных территорий. Романтичный флёр истории запертого в башне студента и непризнанной девицы топит сердца, это следует исправить, ткнуть его в его собственную ложь.       – Они едва знакомы.       – Я догадываюсь, - кивнул Сатана. – И это хороший козырь в наших руках. Раз в своей «избирательной кампании» Маль врёт про несчастную любовь, быть может и другие его слова – такая же брехня. Надо посеять зерно сомнения в обществе.       – Так жени кого-нибудь на… - Уокер-старшая не успела как следует сформировать мысль, поэтому осеклась и ляпнула, - …на ком-нибудь!       – Ровно это и предлагаю сделать.       – Я имею ввиду…       – Мать твою, Ребекка, я тебя прекрасно понимаю. Ты меня – нет. – Он слегка подался навстречу, демонстрируя открытость общения, и она скопировала жест. В глазах у Сатаны плясали молодецкие бесы. – Недостаточно найти влюблённых разных фракций. Нам нужно шоу с самыми важными персонами. Требуется настоящий скандал. И твоя серокрылая дочурка в связи с этими статьями подойдёт как нельзя кстати.       – А твой сын?       – Не думаю, что он будет против попросить её руки. Своя рука у него тоже есть. Но она, определённо, устала.       – В Цитадели недооценивают революционный настрой Мальбонте… - она задумчиво покусала губу и решилась на откровенность. – Но я с этим не согласна. Они считают, что сила, формирующаяся на рубеже, не найдёт поддержки.       – Ты считаешь иначе.       – Я много где бывала. Люди устали от закостенелых законов, - хотелось добавить про «средневековую» нищету и реформы, которые нужны цивилизации как воздух, иначе она сама себя реформирует – кровью и железом. – Но такой брак – уже не конфликт, а открытый плевок в сторону Верхнего мира.       – Преисподняя предоставит тебе убежище, - спокойно резюмировал Сатана. – Могу выбить тёплое местечко на одном из Кругов, - и, не удержавшись, гоготнул, демонстрируя хищные, белые зубы.       – А если они объявят Аду войну? Это нарушение подписанной вашей стороной Хартии.       – Ты умна, когда ведёшь себя, как мужик в юбке. – Он встал, обошёл собеседницу и замер у неё за спиной, опуская ладони на спинку стула. – Но стоит тебе стать женщиной, не думаешь дальше своих людских страстишек – ах, война, мой бедный дом, вся моя лепнина и цацки с перьями… Они не объявят войну. Т а к а я… - акцент на слове, - …свадьба вызовет слишком большой резонанс. Знать поймёт, что это ответный ход в сторону Мальбонте. Плебеи сожрут истинную романтическую линию и не подавятся. Итог события, как ни крути, придётся по душе абсолютно всем, - его пальцы оказались на её шее, заставляя крошечные, полупрозрачные волоски на коже в ужасе вставать дыбом. – Кроме твоего начальства, но и это невечно. Думаю, со временем, ты снова станешь вхожа в Цитадель, если Эрагон окончательно не выжил из ума, и подавить бунтовщиков удастся малой кровью.       – Великие Дома вашего Нижнего мира, растящие дочек, будут скрежетать зубами…       – Несомненно, - он повторил движение пальцами и теперь оно стало почти приятным. – Но там не идиоты. По крайней мере, в своём большинстве. Они уловят суть мероприятия. Возможно, будут надеяться на скорейший развод, но не посмеют возразить. Смешно, конечно, что на заре формирования Ада Сатана мог делать что угодно. Так, например, появились законы, требующие от каждой семьи отдавать на службу одного из мужчин. Таким же образом возник оброк с земель – чем больше у тебя прибыли, тем больше ты отнесёшь в казну. И жениться Король мог на ком угодно, хоть на Лилит, хоть… на Лилит. Никто не сказал и слова. Иных претенденток в его голове просто не было. А в результате цивилизация снова пошла по своему привычному кругу. Какая-то пара тысяч лет, и знать окрепла – плотно засела в советниках, пролоббировала своих отцов и сыновей в число адмиронов, разбогатела, разжирела, упрочилась. Войну она уже не помнит, голод её не касается, но желание расти вверх не исчезло. Куда, например, стремиться Мамону? Он и так богатейший Бессмертный в любом из миров. В Совете с самого его начала, давно на казначейской должности. И старого товарища не заинтересовать ливрами, когда те чеканят в его ведомстве. Остаётся одно – породниться с королевской семьёй, коль скоро у них тут монархия. Мамон, впрочем, не из тех, кто будет оплакивать уплывший кусок возможной власти. Дочь у него одна, но та, из-за которой внезапно открывают способность быть лучшим в мире папашей. Мими, в каком-то смысле, в безопасности. Ей и слова поперёк не скажут, приведи она в дом чёрта лысого с прямой доставкой из Пустошей и сообщи семье, что отныне этот милаха будет жить с ними. Но есть и другие. Вельзевул за июнь прописался в Чертоге, водя сюда старшенькую, как на выставку. Люцифер для их семейки – экспонат, который надлежит украсть. Хотя бы в койку его забраться, а уж у бессменного начальника всех Кругов Ада хватит ума, как обыграть ситуацию в свою пользу. Сатана хмыкнул, представив предрассветную картину. В покои его сына вломится разъярённый герцог и будет требовать Право Брака. Дурацкий, древний закон, заимствованный ещё с тех времён, когда никакого разделения не существовало. И, окажись девушка невинной, что очень сомнительно, но ведь никто не отменял лекарских хитростей, ему – Сатане – ничего не останется, как предоставить это Право.       – Что-что они сделали?       – Порезали ей… - Лилит прикрыла глаза, испытывая смешанные чувства – она всё ещё не понимает, как говорить о таких вещах, хотя у Сатаны ноль стеснения: он лежит с ней в постели голым, разгуливает голым по покоям, он даже бреется голым, - …ну там… чтобы регенерировало вместе с тем…       – Это какой-то шифр? Что я сейчас должен уяснить? – Рукой он скользит по впалому, загорелому животу женщины, пока не достигает цели. – Здесь?       – Угу, - она сглотнула.       – И вот эта дамочка ещё именуется суккубом… - пальцы выжигают всё смущение, расцветая на влажной коже.       – Только потому, - у Лилит нет иных вариантов, и она приподнимается, выдыхая ему в губы, - что тебя теперь называют самим Дьяволом.       – Какой твой интерес? – Ребекке стало жарко. Хоровод на её шее не прекращался.       – Я не хочу революции, - Сатана сказал это самым обыденным голосом. – Небеса могут себе позволить очередное безумие бойни на сотни, а то и тысячи лет, но Ад слишком юн. Мы не готовы повторить.       – Дьявол, который печётся о своих подданных… - перед её глазами всё подёрнулось. Неуместная, тупая романтизации кого-то, кого она ненавидела и странным образом уважала. – Такого в Библии не напишут.       – Но, кажется, даже в ней я – толковый государь. – Он нагнулся, шепнув в самый край уха. А ещё он впервые не мог читать её помыслы, замечая адмиронский крест.       – В основном в ней говорится, что ты царствуешь в глубинах Преисподней и пожинаешь ужасы грешников.       – Представления людей о работе на руководящих постах звучат бессмысленнее наших законов. – Короткий, невесомый поцелуй в висок показался выстрелом, - тебе ли не знать, что я – страшно занятой специалист, едва ли находящий время на личную жизнь. Ребекке стало душно, и она позорно ретировалась со стула, вставая, отходя на приличное расстояние и поворачиваясь лицом:       – Разве царскую невесту, - серафим зло прищурилась, - не будут проверять все лекари королевства на предмет невинности? Насколько я помню, традиция с Первой Кровью никуда не делась. Это про неё у вас говорят «Девственность – вежливость новобрачной»?       – А ещё у нас говорят «Грех, если ноги вверх. Ноги опустил – Шепфа простил», - и он улыбнулся ей улыбкой, в которой читалось «Уж тебе ли не знать, Ребекка Уокер?».       – Это не то родство, которого мать может желать дочери. Мне нужно подумать. Ответ я дам…       – В воскресенье. – Серафим не удивила. Он ждал ровно этой реакции. – Два дня, Уокер. Которые ты проведёшь тут. У тебя красивая голова. В ней могут покопаться, несмотря на фидеровские цацки. Не могу же я просто отпустить тебя после всего сказанного. Не с такими воспоминаниями. – Король двинул пальцами, и она, не способная сопротивляться, поплыла навстречу, приподнятая в воздух. – Или ты хочешь услышать «Не в таком платье»?       – Нет! – Очень быстро и неправдоподобно соврали в ответ, зависая прямо перед дьяволом. – Это мы уже проходили. Повторять я не намерена.       – Не то чтобы в тебя необходимо приглашение, - чары прекратили действие, и её ноги вновь оказались на полу, - но насиловать женщин мне никогда не требовалось. Он изобразил самое очаровательное лицо, снял пиджак и откинул его на стол.       – Ты в своём уме?! – Бекка было дёрнулась к дверям, но они оказались закрыты. – Выпусти меня!       – Зачем? – Он прислонился к столешнице и стал медленно, методично расстёгивать манжеты рубашки. – Каждый раз, на каждую встречу, ты выбираешь такое декольте и так туго обтягиваешь свои бёдра, чтобы я как можно меньше прощупал твои, как ты полагаешь, хитроумные идеи, увлекаемый дамскими штучками. Будет справедливо отдать дань этим стараниям.       – Я не буду с тобой спать! – Серафим почти перешла на крик. В основном он был адресован собственному телу, которое стало нашёптывать прямо противоположное.       – Ты уже это делала. Не помню, чтобы осталась недовольна. – Рубашка оказалась расстёгнута. Над фигурой мужчины, выполнившего данный трюк, годы явно были не властны. – Мы не будем спать, Ребекка Уокер. – Сатана снова применил магию, и теперь она оказалась прижатой к нему. – Я просто собираюсь тебя трахнуть.       – Я не хочу!       – Это не правда. – Он обвёл контур женского подбородка, выискивая хоть одну причину, почему эта несуразная человеческая дочь привлекает внимание. Причин не обнаружилось. Но внимание, тем не менее, было полностью поглощено ей. У Сатаны нет иллюзий: Ребекка не нужна ему, он не нужен Ребекке. Но сейчас так будет правильнее.       – Правда, - шёпотом, по-девчачьи соврала серафим. И поцеловала первой.