Завет

      Рассвет вторгается в Эдем без спроса, как заутреня в давно проклятое место. Глупо отрицать, но это они его реабилитировали и воскресили. Вдохнули жизнь туда, где роились лишь крысы и неудачники. И пусть здания в древней столице по-прежнему разрушены, поруганы, обесчещены, внутри развалин начал клокотать нежданный быт. Метатрон, в связи с дождями выходящий из берегов не так давно, разлился по улицам. Над этими ручьями зеленеют ветви и тонкие, усыпанные белыми, погребальными бутонами вьюны. Скалятся опоры некогда крепких, а теперь разбитых мостов, на ржавых кольях неистово флиртуют друг с другом солнечные зайчики. Гул по щербатой брусчатке уже не испуганный, не озирающийся, как во времена Эдема, как последнего пристанища. Народец-изгнанник, представленный беглыми каторжниками и уродами разной степени бесчестья, всё чаще выбирается из своих укрытий и всё большее число этого сброда пополняет ряды новой армии, слух о которой уверенно расползается по округе. Устало вытирая лоб, Маль смотрит на стены вокруг себя, на вспоротое брюхо купола над головой – через богоподобную дыру видно только осколки неба и концентрацию тишины. Ещё до рассвета он, не в силах уснуть, отправился в Санктуарий на самой вершине эдемского холма, и это было не впервой. Первый раз он оказался в святилище с месяц назад, едва статья в райском «Писании» увидела свет. Потому что знал, если не сбежит, если не найдёт, куда выплеснуть липкую, прогорклую, как сбродившее пойло, ярость, свернёт десяток шей.       – Ма-астер Мальбо-онте! – Молодой человек не в курсе, умеет ли Зигза читать. Но сейчас этого не требуется. Наверное, выражаясь литературно, всё, что нужно, отразилось на лице Маля, а раззак не так глуп, как хочет казаться. – Вы не… - энергией антропоморфа шлёпает об пол.       – Увяжешься. За. Мной. Убью. – Коротко, рваным телеграфом, отбивает Бонт и вылетает в окно.       На тот момент он ещё не разбирался в топографии Эдема и выбор Санктуария Скифы и Церцеи оказался случайным. Во-первых, его видно из любой точки в городе, во-вторых, храм узнаваем, будучи школьным пленником Мальбонте не раз читал о монументальной архитектуре в книжках, ну а, в-третьих, он кое-что помнит из зимней истории про погибших студентов и перерождение Виктории Уокер. Поэтому летит туда. Летит и сносит остатки правой, потолочной опоры, делая рану купола шире. Кто сказал, что Эдем – райское местечко? Нигде так отчётливо Маль ещё не ощущал себя, как в аду, как ощущает в этом городе. Нанося первый удар по рухляди, пребывая в истерике, он думает о себе чужеродно, словно он – посторонний, за которым следует присмотреть, чтобы не свернул дверной косяк, не наложил на ковры, не запачкал полы благородного имения. Ему, может, и хотелось бы утешиться в горячей ванной, чистенькой и опрятненькой, но он слишком грязный, запятнанный буквами газеты, и вход в приличные места отныне заколочен. Всё, что написали, не правда. Он не помнит тех событий, но уверен, ложь в каждом предложении – они буквально сочатся ей. Нажмёшь на пергамент посильнее и мерзость потечёт на пальцы, сквозь них, жирными маслянистыми каплями польётся на пол. Но это не утешает. Он помнит, что был счастлив в детстве. Что его любили, о нём заботились – не вынужденно, как в башне, а по-настоящему. У него был отец, какой-то отец, оказывается того звали Феромором. Наверное, он был достаточно строгим и суровым демоном с той внешностью, про которую говорят «элегантная красота». Возможно смуглый, не Первородный, у них в крови есть примесь азиатского, а значит нужно несколько поколений, чтобы это передавалось лёгкими штрихами. И мать тоже была – он представляет её блондинкой, ему нравятся блондинки. В мыслях она статная, с королевской осанкой, которую он не унаследовал, и с тонким, изящным ртом, но глаза всё равно добрые, как у учительницы Мисселины. Быть может, они дарили ему его первый меч или певчего неясытя. В статье не написано, что их род был богат и вхож в Великие Дома, но подсознание подсказывает, что ему ни в чём не отказывали. Когда в голове снова всплывают строки про убийство чужого ребёнка и те подлые подробности, которыми оно сопровождалось, Бонта начинает мутить, поэтому левая опора купольной туши разлетается в пыль. Он не знает, кто его родители. Но знает, что они не насиловали и не убивали детей. Маль уверен, он никогда такого не видел. За минувший месяц Санктуарий становится плацдармом его злости, которой Мальбонте начинает встречать рассветы. Иногда – раньше. Здесь, в напарниках, только трели птиц и звон июльской мошкары. Трупы наёмников, по слухам оставленные с зимы, давно исчезли – их могли растащить вепри или гóби, это те же волки, но крупнее и опаснее. А ещё их могли забрать низшие, Маль не списывает со счетов всеядность раззаков. Но его всё устраивает, он находит много свидетельств новогодней ночи, пусть и обескровленных. Полуистлевшие без магии золотые путы вдоль разрушенной колонны; несколько дешёвых клинков из Гильдии, которые уже никуда не годятся; крошащиеся в пальцах перья – чёрное, белое, серое и… красное – у алтарных жертвенников. От осознания, что в этом месте один холёный выродок позволил погибнуть Девушке С Именем, у Бонта во рту слабый привкус тщеславия, он бы такого ни за что не допустил. Но тут, как с бульварной статьёй: можно сколько угодно гадать, что на самом деле произошло в храме, а историю всё равно напишут выжившие. Судя по солнцу, пора возвращаться, но от воспоминаний о газете его опять передёргивает. Это уже не боль, не обида, а чистый, ни чем незамутнённый гнев. Он хочет заставить страдать всех причастных к псевдо-документальной подделке, и это окрашивает фамилию «Уокер» новыми красками. Но речь не о Вики, нет. Речь о её матери. Мужчина думает, в этом всём присутствует дьявольский символизм: его родители мертвы, и теперь о них распространяют отвратительные слухи, а мать Виктории вполне себе жива, но именно она стала родоначальником дерьма, пролитого на Феромора и Анабель, - предательство, подобное смерти. А, значит, и он, и Вики Уокер, оба они отныне лишились родителей: «Это роднит нас ещё больше».       – Видишь, как интересно получается, - Мальбонте обращается к Девушке С Именем, оглашая своды, - ты появилась и сделала всё, чтобы я захотел выбраться из плена, а твоя мать выстроила новые границы моей тюрьмы. – В нём что-то сломалось в день выхода статьи, ухнуло на темнеющее дно со скрипом и скрежетом. У него и до номера «Писания» было всего-ничего святого и неприкосновенного – это детство, которое он не помнит, да несколько приятных мгновений в школьной башне, - но теперь и над этим надругались. – Мой новый острóг – моё желание отомстить, Виктория. И я никогда не трону тебя, но никогда не пощажу Ребекку.       – Кто здесь? – Мужской голос, гулкий, напоминающий ветер, донёсся от парадного входа. Вернее, это когда-то вход был парадным, а сейчас просто являл собой щербину в теле собора, сквозь которую можно влезть.       – А ты кто такой? – Маль резко дёрнулся, разглядывая незванного гостя. Бедный, даже очень, тот был одет в потрёпанную дорожную мантию, видавшую лучшие времена. За спиной чернели крылья, и цвет его кожи тоже показался смуглым. Словно на контрасте лицо оттеняли яркие бельма глаз. А огромный, зарубцевавшийся до рытвины шрам от виска до подбородка довершал вид. Незнакомец рисовался человеком непонятного возраста: ему можно было дать как двадцать тысяч, так и двести тысяч лет. «Или», - Бонт сделал мысленную ремарку для своей мысленной Девушки С Именем: «Лет пятьдесят, а, может, все восемьдесят». Голову странника покрывали некогда тёмные, а сейчас неопрятно седые волосы, а стареющие щёки поросли бородой и по той, как и по одежде, было видно, что когда-то борода жила свою лучшую жизнь.       – Просто путник, - мужчина пристукнул посохом, с которым передвигался, лишённый возможности летать. – Незрячий паломник, - это он присовокупил с задорным хмыком. – Шёл в Санктуарий Скифы и Церцеи.       – Ты дошёл, - полукровка просканировал воздух на предмет чужой энергии, но ничего не обнаружил. Даже странно, перед ним демон и, судя по поношенной, но добротной рубахе под плащом, Высший, но чар у того нет. – Как твоё имя?       – Зови меня Фарисеем, - дробный лязг наконечника наполнил святилище: прощупывая каждый шаг, мужчина двинулся внутрь. – А тебя как величать, юный отрок?       – Маль… - он пожевал губу и тут же добавил, - Мальбонте. И ты слеп, но не глух: я давно не юн.       – Тот самый Мальбонте? – В ответ широко, диковато улыбнулись. У Фарисея все зубы на месте, но они такие страшные и жёлтые, что лучше б тому не улыбаться. – Слухами земля полнит… Бонт перебил собеседника:       – Зачем ты пришёл сюда, демон? С твоим уродством не полетаешь и пилигримом не попутешествуешь. Так почему ты проделал такой путь вместо того, чтобы коротать остаток вечности в окружении правнуков?       – Когда никого нет, то и терять нечего. – Странник индифферентно пожал плечами и стал выполнять любопытные действия. Подойдя к западной стене, самой старой, судя по плесени, безбожно прорастающей сквозь кладку, он начал бить камень за камнем своей «клюкой». – Правнуков у меня нет, как и внуков. Дети… были, да сплыли, - он осерчало, но покорно крякнул. – Всё, что имел, потерял, а то, что создал, разворовали.       – Печальная судьба, - Маль равнодушен и говорит из вежливости. Незнакомцу он не доверяет, а за последние полгода видел людей, живущих похуже. – Но ты мне не ответил. Зачем ты явился в Эдем?       – Я тут кое-что оставил. Давным-давно. – Глухой звук удара по стене сменяется гулким, и Фарисей радостно приседает и нажимает на камень, захлёбываясь восклицанием, - благословенные чудачества! – С явной неохотой отсыревший тайник скрипит и открывается, - настала пора забрать свои вещи.       – А что там у тебя? – Бонту становится интересно и он подходит ближе, наблюдая, как из чёрной дыры у самого пола демон извлекает холщовый мешок. Наверняка это награбленное, а сам мужчина – один из тех, кто некогда обносил обеспеченных людей, за что и поплатился зрением.       – Всего лишь мои приборы, - в голосе тонна спокойствия: от чего-то Фарисей не переживает, что незнакомый, невидимый ему собеседник заберёт торбу. – Научные.       – Ты – зельедел? Аптекарь?       – Отчасти. Маль нахмурился, вспоминая недавние слова Саферия.       В каком-то смысле эгзульскому мэру повезло – его прибытие в лагерь совпало с моментом, когда отряд Адского Легиона вторгся в муниципалитет, собираясь арестовать Саферия. Впрочем, на этом офицерское везение закончилось.       – В Чертоге есть один бес… - промямлил он, располагаясь напротив мальчишки-чудотворца. В этот момент Саферию, может, и хотелось бы думать, что это череда случайностей, что то, что Мальбонте сидит в его кабинете и в его кресле, а сам наместник ютится на стуле посетителя, всего лишь стечение обстоятельств, но у него нет поводов городить воздушные замки в голове: ситуация изменилась и изменилась кардинально. – Беса зовут Верлиок. И он – бывший аптекарь, лучший изготовитель зелий, про которого я слышал. – Со слов Зигзы и парочки крепких ребят, которые щеголяли с новыми клинками и стали ужасно важными, адъютант Берд не справился с «гавно-тропой», они так и называли канализационную клоаку: «Не вписался в узкий поворот и сломал себе шею», - хором, одинаковыми словами выдали спутники Берда и гоготнули, когда им, тон в тон, усмехнулся Зигза. Саферию оставалось только кивнуть, утираясь желанием перебить эту троицу. Проглотить откровенную ложь и сделать вид, что поверил. Игра, где сразу оговорено в правилах, каждый тут врёт. – Нам нужно предложить ему то, от чего он не сможет отказаться.       – Зачем нам аптекарь? Среди соратников есть медики, этого достаточно.       – Ты путаешь тёплое и мягкое, Маль…       – …бонте.       – Мальбонте. – Ещё один прогиб. Что ж, пусть грязнокровная сопля его ему засчитает, отныне деваться Саферию некуда. – Лекарь лечит, но зельедел способен сварить Чёрную Смерть на целую роту, закупорить Туман Войны в сосуды, разлить по бочкам Колдовской Огонь и окропить союзные кружки Благодатным Нектаром.       – Чего может хотеть Верлиок? По твоим словам ясно, деньги его не заинтересуют.       – С некоторых пор у Верлиока есть враг и нет глаза и копыта.       – Кто его наказал?       – Неважно, кто выступил палачом. Важно, кем был отдан приказ.       Руку Фарисей засунул в мешок и любовно перебирал предметы, словно приветствовал каждый из них. Это лёгкое бренчание вывело Бонта из задумчивости:       – Тебе есть, куда идти дальше?       – Не сегодня, - словно ждал вопроса.       – У тебя нет энергии, я чувствую. Какой прок от зельедела, который, во-первых, слеп, во-вторых, лишён магии?       – У меня есть знания, - Фарисей вскинул голову в сторону, как ему казалось, говорящего, - я ничего не могу изготовить сам, но могу научить, как сделать. Помедлив, Маль принимает решение, потому что теперь это его прерогатива: беса Верлиока всё ещё нет в их рядах, а планы есть. И то, что неожиданный учёный гость слеп и обессилен – всего лишь штрих к его армии. «Армии уродов», - счастливо констатирует кто-то мстительный в мозгу.

***

      Ребекка очень быстро понимает, что её бесит. Это не ранний подъём стараниями присланной в покои сервы: «Саломея велела разбудить ни свет, ни заря? Ну-ну». Это не платье – слишком жеманное для адских интерьеров, словно его носительница – невинная бабочка, а не гадюка, недавно скинувшая старую шкуру и уже покрывающаяся наждачными, нефтяными пятнами свежей кожи. И это не отворот-поворот, прозвучавший вечером, стоило ей отвлечься от поцелуя на одежду.       – А, знаешь что, Ребекка Уокер, - она не успевает заметить, занятая крючками наряда, как Сатана снова предстаёт в рубашке, - пожалуй, я передумал.       – Что? – Искреннее недоумение. Не то чтобы ей мужчины не отказывали… но, точно, не в ситуации, когда она почти разделась.       – Не люблю чужой, остывший ужин, - он посылает ей улыбку, от которой серафим теряется: ему очень много, до черта много лет, а ощущение такое, что перед ней великовозрастный мальчишка, который затевал всё это, чтобы продинамить. – Ты думаешь про покойного адмирона.       – Ты не можешь читать мои мысли! – Дама почти рычит.       – Цацка на твоём лацкане скрывает твои воспоминания, но не превращает меня в дурака. – Король буквальным образом щёлкнул её по носу. А, выражаясь метафорически, сделал это дважды. Когда манжеты приведены в порядок, он направляется к выходу, - не надо раздвигать ноги в Аду, чтобы почувствовать себя к нему ближе.       – Да чтоб ты член себе сломал! – Она шипит это под нос, быстро застёгивая платье и краснея, как девчонка, когда хозяин Чертога уже скрывается в дверях.       – У меня не только член, у меня и слух отличный, Ребекка Уокер, - долетает из коридора. – В твои покои тебя проводят. Увидимся утром.       Как девчонку – вот что бесило больше прежнего. Её поимели, не поимев.       – Где твой сын? – По тарелке она размазывает кашу. Презирает кашу. Ненавидит кашу. А ещё терпеть не может завтракать. Бессмысленно-бездарная трата времени.       – В твоей дочери, – хмыкают из-за газеты с другой стороны стола. – Как ты спала?       – Ужасно.       – Я рад.       – С одной стороны ты прав, к эгзульскому мальчишке следует подорвать доверие, – ложку она откладывает и принимается за кофе. Вот эспрессо вполне сгодится в качестве приёма пищи в такую рань. В том же Джерси Бекка любила оттенять вкус кофе коньяком, пока сидела в декрете. – С другой – мировое соглашение и так на волоске. Стоит кому-то накосячить, вам или нам, и всё рухнет. Просто представь, Цитадель начнёт конфронтацию, введёт военное положение, выставит вам ультиматум…       – Доброе утро, Ребекка Уокер, – теперь дьявол соизволил посмотреть на неё.       – Что?       – Здесь принято здороваться.       – О да, этикет – это то, на что следует тратить время! – Она шумно выдохнула, – доброе утро!       – Цитадель не объявит войну. А этикет отличает нас от животных. Хочешь пари́ть на своей высоте – не веди себя, как безродная тварь.       – Боюсь, – в адрес визави летит не улыбка, а невидимые копья – они острые, но брошены без цели, – с родовитостью у семейства Уокер так себе. Ни к чему вам, Величество, подобный союз!       – Спасибо, что подумала за меня, - сначала он отложил прессу. Потом деловито закатал манжеты по локоть. И лишь после встал. – Однако пока ты, Эрагон, Конклав, мнёте булки, нашему хрупкому миру угрожает третья сила, которая не будет учитывать общие интересы, серафим Ребекка. – Сатана очень быстро оказывается рядом, отбрасывает тарелку и вбивает гостью лицом в стол. За эти секунды дамочка успевает охнуть, а больше она ничего не успевает. На её памяти этот мужчина всё всегда делал на огромных скоростях: строил, рушил, имел. – Крошка Бонт, стараниями твоего белокрылого начальства просидевший в башне с тысячу лет, не спросит тебя, серафим Ребекка, какой изысканной парчой оторочен этот лиф, - с громким треском канва, украшающая платье, рвётся – никаких чар, чистая физика. – Его фанатики не поинтересуются, нужны ли тебе рукава из шёлка или ты и без них не замёрзнешь, серафим Ребекка, - теперь рукава постигает участь вóрота. – Наконец, ему будет плевать, до чего красива и ясна твоя голова, серафим Ребекка, на фоне того собрания старых задниц в Совете, которые давно просрали свои мозги. Потому что он её отрубит и отрубит одной из первых, ведь статья, вышедшая о его родителях, написана от твоего имени. – Мужская ладонь подтягивает её за волосы вверх, а кончик его острого носа почти касается её собственного, - ты понимаешь меня? Ты хочешь жить?       – Да, и пока ты выглядишь самой большой угрозой! – Шипят в ответ. Нос проезжает по коже, а холодные губы достигают её лба и коротко целуют:       – С королевой, как со шлюхой, а на шлюху – корону. Не ошибёшься с эффективностью. – Милорд тут же отстраняется. – Сама решай, кто ты на этом шахматном поле.       – Не думаю, что ты развёлся со своей женой, - Бекка отстранённо приподнимает обрывки рукавов на худеньких плечах, мечтает обнаружить в себе способность расплакаться, с почти детской грустью понимает, она любила это платье. – Твоё должно быть твоим. А значит ушла Лилит.       – Хочешь удивить меня смекалкой, Ребекка? Не пробуй конкурировать с моей супругой, проиграешь. Это задевает гордость, но не от величины чувств, а из тщеславия. Поэтому серафим по-лисьи щурится и плюёт в собеседника:       – Каков ромáнтик!       – Дело не в романтике.       – Тогда в чём?       – Конкурировать с Лилит просто невозможно, – сверху улыбаются – добродушно и живо, – потому что её тут нет. А значит она – идеальна.       – У меня нагулялся аппетит, – спустя паузу и не глядя на визави, Бекка говорит это кофейнику.       – Потом. Собирайся, пойдём в город. Покажу тебе Чертог.       – Я видела столицу.       – Но ты не видела её со мной. И я задолжал тебе платье. Покидая дворец, Ребекка думает, будь перед ней книга, летописцу следовало заметить, как преображается утренний Чертог. После душной летней ночи столица стоит умытой и облизанной испарениями, а морской ветер привычно сдувает смрад, будто здесь и правда свежо и не разит продуктами всевозможной жизнедеятельности. Ярмарочная площадь, центр которой «украшает» Огненная Бездна с кованной клетью-изгородью, только проснулась. Лавки и мануфактуры начинают открываться – пыхтят, хлопают воротами, машут крыльями грузчиков, покрикивают друг на друга и ловко перекидывают тюки прямо в воздухе. Увы, разделить писательского восторга серафим не в силах: она почувствовала себя грязной, едва прибыла в замок, а теперь ещё и потная. Но, словно в отместку, в её собственной голове крутится неприятная мысль: дело не в Аду, Чертог – лакмусовая бумажка, – попадая сюда, ты становишься тем, кто ты есть. Ребекке Уокер привычно раздеваться, если речь про одежды. Но противно, что её скальпировали, обнажая нечто глубже.       – Это что, очень крупная соль? – Они обходят телегу на широкой улице, прилегающей к ярмарке.       – Это застывшая соляная лава из Пустошей. Туда, на берег, после извержений долетают огонь и пепел, они кристаллизуют соль до подобного состояния.       – Для чего вы используете этот материал?       – Для строительства, - Сатана усмехается, это самый странный разговор за последние лет пятьсот. – У нас много камня и мало древесины. Покупать первое – избыточная роскошь для простых горожан. Их дома и лабазы возведены из этой субстанции, спресованной в кирпичи.       – Поздравляю, вы открыли газобетон. – В прошлой жизни, что кажется сном, у неё был муж-инженер, вот и весь ответ.       – Только если газобетон солёный.       – Кирпичи сохраняют привкус соли?       – Ребекка Уокер, если надумаешь лизнуть ту цирюльню, - он высокий и склоняется к её уху, зная, что жест будет доверительнее прикосновения, - я никому не скажу. Они проходят лотки с едой: сначала это фрукты – большие и яркие, каким положено произрастать во влажном климате. Гроздья мýрта, золотые сливы, райские яблоки… Интересно, почему их называют райскими, когда вся история Исхода намекает на дьявольское происхождение?       – Яблоки росли до Многовековой войны? – Сатана одет совсем… блондинка задумывается над определением, а потом находит подходящую формулировку – совсем не по регламенту. Простые, современные брюки, всё та же винная рубашка с завтрака, рукава которой он не потрудился раскатать. У него красивые, сильные руки мужчины, который много слышал о своей привлекательности, если не присматриваться к ногтям. Поэтому Ребекка демонстративно пялится на дьявольский маникюр.       – Хотел бы приписать себе заслугу по их селекции, - Милорд считает вопрос забавным. И это хорошо дополняет образ женщины, которую, всю, с головы до пят, он с первой их встречи находит точно такой. – Но яблоки росли задолго до меня. Лавки с фруктами сменяются снедью – очень вонючей едой. Торговцы только раскрыли коптильни, почерневшие от золы, и сейчас насаживали на вертела неаппетитные тушки.       – Фубоже… - тихим, гневным шёпотом не может не выдохнуть женщина, затыкая себе нос.       – Захотела мускусную крысу, Ребекка?       – Я такое не ем.       – Не удивлён, ты же не каннибал, есть себе подобных. – Он хмыкает и ловко бросает пузатому, чернокрылому торговцу серебряный гент, забирая с прилавка яблоко. – Угоститься жаренными змеями не предлагаю. По тем же самым причинам.       – Куда мы идём? – Она решительно игнорирует выпады. Во-первых, пощёчину залепить ей не дадут; во-вторых, Уокер-старшая и сама не сильно жаждет отстаивать гордость, а та – от чего-то не чувствует себя ущемлённой. – И, главное, зачем?       – Считай, я похитил тебя для прогулки. – Он пружинисто двинулся дальше по улице, которая начинала скалиться обступившими дорогу домами – тёмные, мрачные, налепленные друг на друга хаосом этажей; никакой симметрии, только неровные углы и крупнокалиберные камни, напоминающие снаряды катапульт. Серафиму никогда не доводилось видеть последние воочию, но она знает, катапультами располагают в Небесном Войске. – Нам что, нужен повод пройтись?       – Мы не приятельствуем, Ваше Величество. – Женщина переходит на официальный, лишённый эмоций тон, который так ценили в Совете. У неё нет сомнений, что в реальном бою с Сатаной она не просто проиграет, будет растёрта в порошок, которым он потом заварит себе чай с нотками чабреца и Ребеккиного высокомерия. Однако она заматерела с их последней, неофициальной встречи минувшей зимой и готова рисковать, ступая на тонкий лёд пикировки. Перед глазами проплывают прилавки, на одном из которых смердят рыбины – огромные, чёрные, пучеглазые форелины из Ахерона и морские угри, похожие на отрубленные руки космических тварей. Но Уокер думает про алабамскую форель: ей, выросшей на Чаттахучи, та с детства знакома. Форель – единственная в мире рыба, у которой на чешуе есть годичные кольца. Они образуются, когда у рыбы нарастает новая ткань, потому что старая была травмирована. И по этим кольцам, как по кольцам дерева в лесу, можно определить возраст. Ребекка уверена, колец на её теле слишком много, чтобы считать себя женщиной примерно сорока трёх земных лет. Она ужасно древняя, её собеседник – тоже, а, значит, они ещё «повоюют».       – Но и не враждуем.       – С каких пор?       – По моим прикидкам уже часов двадцать.       – Я знаю, что ты делаешь. Сворачивая в очередной проулок, такой же затхлый и вонючий, как и всё здесь, в Чертоге, серафим замирает и притоптывает ногой. Ей некомфортно, душно, прело; ей давит бельё, натирает обувь; она недовольна собой и своим положением, а от того неуверена, но нужно занять какую-то позицию. Так пусть будет сердцеедка. От её телодвижения толстый, устойчивый каблук туфли, из тех каблуков, которые как бы говорят «Да, я – чиновник, но я всё ещё женщина!» - вернее, они буквально кричат о последнем, - якобы проваливается между камней брусчатки, и дама намеренно качается по инерции, прощупывая границы чужой любезности. Что ж, он – джентльмен и придерживает её за локоть, но на прищуренном, чуть загорелом лице идеальный покой. Это напоминает атмосферу королевской ванной в январе: ужасно красивая сцена, со стороны – вся такая интимная, романтичная, на грани порнографии, - но участники осведомлены, что фоном не включат Уитни Хьюстон, не возведут Бруклинский мост, не дадут дождь для антуражу, и каждая деталь – её голые плечи, показавшиеся из воды, его ладонь в районе ключицы – резонирует с сутью беседы.       – И что я делаю? – Он ухмыльнулся – криво и нагло.       – Ты заговариваешь мне зубы. Пускаешь пыль в глаза, точнее… - ладонью блондинка обводит владения – его несравненную, обожаемую, государственную лужу, - …бросаешь грязью в морду. Игра со знакомыми параметрами: в ней мне дóлжно растаять от того, как хорош ты в управлении и в рисках, чтобы, за ужином, покорно кивать, соглашаясь на твои условия.       – Мы ещё не обедали, а ты уже согласна на ужин, Ребекка Уокер. Хочешь поговорить о том, в чём я хорош? Теперь ей приходится вскинуть голову, чтобы посмотреть в глаза, потому что Сатана делает шаг вперёд и прибивает её к стене здания. Сырой камень промеж открытых лопаток холодит крылья, и это даже приятно, потому что в городе жарко и её кровеносные сосуды становятся трубами с крутым кипятком. До боли знакомое чувство – не симпатия, не влечение, не похоть, - ей хочется выиграть у того, кого её тело обозначило более сильным соперником. Возможно, самым сильным соперником. А ещё ей хочется снять и выкинуть драное платье. Оно, в отличии от Бекки, согрешило. И после столицы тряпку не отстирать.       – Эрагон не выходит на публику. Закрытые рестораны и мероприятия не в счёт, - выдерживая взгляд и облизывая губы. И он на это смотрит, она ведь не слепая. – По крайней мере за все те годы, что я на службе, такого никогда не случалось.       – Твои годы службы – капля в море. – Смешно, но подарок Винчесто – интригующее дополнение к импровизированному свиданию. Как эротичное бельё на женщине, с которой что-то непременно должно быть. Всё, что спрятано под одеждой у мамы Уокер, его мало волнует, списать реакции на физику просто, он – не камень, она – не лишена обаяния. Но залезть в голову, а не под юбку, по-прежнему интереснее прочего. Потому что у Ребекки занимательная голова, он всегда замечал это, сталкиваясь с её земными воспоминаниями. Она, как игрушечный ящик-головоломка, его открываешь, решая несложную задачку с ключиком, а там до расстройства пусто, даже взгрустнуть успеваешь, мол, было слишком просто. Но у такой игрушки всегда есть двойное дно, где кольцами извиваются тайны. – Скажу по секрету, - голос становится глумливым и хриплым, а сам визави склоняется ближе, - твой начальник не вылезает из своих хрустальных башен, потому что у него укладка отсыреет и бабская краска с волос смоется.       – Мужские, тестостероновые шуточки, - очень хочется сохранить лицо, когда он ведёт себя так, словно они – одни в целом городе. На всём белом свете. Поэтому серафим не опускает ни взгляда, ни подбородка, фиксируя чётко очерченные губы перед собой – правый уголок чуть пополз вверх, левый неподвижен, напоминая похоронный слепок. У Сатаны тот тип внешности, про который говорят «небогатая мимика». В иные времена, окажись он пациентом Принстон Плейнсборо, она бы решила, у него атрофия лицевых мышц. Не всех. Только тех, что придают милости. Мужчину можно назвать холёным. Или красивым. Вальяжным, аристократичным, властным… можно подобрать сотни эпитетов, но «милого» среди тех не будет. – Не выходит, потому что…       – …боится покушения, боится заговора, боится умереть, - ни на дюйм не сдвинулся, разве что ближе подступил.       – Именно. А ты? Не страшно тебе, получается? - Ребекка чуть прикрыла ресницы, ей идёт деланное томление. Её мать любила шутить «Держи глаза вниз, они у тебя гулящие». Лишь войдя в пору, когда гулять хотелось не только глазам, будущая серафим услышит пошленький реверанс на троечку от такого же, «на троечку», парня с заправки «У тебя блядский взгляд, Уокер», и поймёт, куда клонила Вивиан.       – Поначалу ты боишься умереть, - он полностью распластал её по стене, - потом ты боишься не умереть. Ребекка мысленно извиняется перед той частью себя, которую считает мудрой и хитрой. У неё нет причин жмуриться и призывно складывать рот, но и причин не делать этого у неё тоже нет. Она впервые за всю жизнь, за две жизни, чувствует, что в союзниках мужчина, с которым можно дать слабину, это искушает. Но поцелуя не случается. Женщина чувствует выдох у своих губ, с каким ещё улыбку давят, а потом открывает глаза и понимает, Сатана стоит в стороне и разглядывает её с выражением лица, словно она – аппетитная рыба из лабаза. Не более. Форель на прилавке торгаша.       – Окей, - руки она вскинула. У неё миниатюрные руки: тонкие, очень светлые, с костлявыми запястьями, как у юной девицы. Наверное, в её представлении, эти руки должны напоминать белый флаг, с которым сдаются и начинают плясать под чужую дудку, но Королю кажется смешной сама мысль, что Ребекка умеет сдаваться. Она тем и хороша, что будет раз за разом идти вперёд. Упадёт, встанет, попробует снова, и так до бесконечности. Или пока не откинется.       – Расскажи мне свою историю смерти. Рондент составлял досье в год, когда эту женщину назначили серафимом. Событие-то во всех смыслах примечательное: и дама, и непризнанная, и проторила путь тоже очень по-женски – одних полюбила, других погубила. Но дьявол соврёт, если скажет, что помнит, из-за чего та лишилась жизни. Ребекка всегда казалась понятной, она и сейчас такой кажется. Рвение шлюхи похвально, но в Аду слишком много шлюх, чтобы позволить ей задирать нос. Подсознательно он понимает, в этом кроется дилемма. Раз Сатану волнует, задерёт ли Уокер-старшая нос.       – Я ехала на смену в автомобиле. – Они успели продвинуться ещё дальше, вглубь города, когда серафим заговорила. – Автомобиль – это такая колесница…       – Серафим, - ремарка сопровождается смешком, - я в курсе. Я не спускаюсь на Землю, но я – не ископаемое.       – Это была не моя смена. Вызвали заменить коллегу. – Ребекка лишь повела крыльями, продолжая рубить отрывисто, как доклад. – В тот день я должна была быть на танцах дочери. Я могла отказаться, не отправляться в больницу. Но я туда хотела. Виктории было пять, минул второй год, как я вышла из отпуска по уходу за ребёнком, и я готова была биться за каждую минуту вне дома. – У неё отчаянно сверкнули радужки, - мне нравится, что я – мать, я люблю своё дитя, но любить его на расстоянии мне нравится ещё больше.       – На расстоянии все чувства острее, но на конец истории не похоже. Если, конечно, тебя не разорвало на части от силы материнской любви, Ребекка Уокер.       – На части разорвало двигатель моей машины, когда в неё вписался другой автомобиль. Дорогой, тонированный и ехавший по встречке. Меня выкинуло за дорожное ограждение, однако я была жива. Умерла лишь спустя три минуты из-за ремня, которым была пристёгнута. Сначала сработала подушка безопасности. Наверное, она спасла мою голову, но сломала рёбра. Одно из них проткнуло лёгкое. Капот был смят, в автомобиле заклинило электронику. Ремень стало автоматически затягивать вверх, а я не могла его расстегнуть, даже дотянуться не получалось, в итоге он-то и расплющил мне грудную клетку, заставляя ребро войти ещё глубже. Скорее всего уже тогда началось внутреннее кровотечение, несовместимое с жизнью, но этого я не помню, я умерла раньше. Ремень передавил мне…       – Шею.       – Да.       – Ты задохнулась, - в воздухе просвистело яблоко, которое он подкинул. Она высокомерно сузила ноздри:       – Зато в гробу лежала целёхонькая. Так говорили.       – Красивым женщинам красивая смерть.       – Самый сомнительный комплимент, который я получала.       – Другого у меня для тебя не припасено. Довольствуйся этим.       – Водитель второй машины отделался царапинами. Его не посадили. Его даже не нашли. Было раннее утро выходного дня, дорога была пригородной, ни одной камеры, никаких свидетелей, это со слов полиции. На самом деле очевидцы были, но одних купили, а других припугнули, вот и конец истории.       – Не верю.       – Не веришь чему?       – Ты нашла этого человека. – Утверждение, не вопрос. – И испортила ему жизнь.       – Согласно трём правилам Внушения… - буквоедски зазудела женщина.       – Прекрати, серафим, ты погибла, следуя законам и правилам. И жила ты, скорее всего, тоже следуя принятому у вас регламенту. Ты хорошо помнишь, как ты умирала. После таких событий вы, люди, склонны к самым удивительным поступкам – удивительно отважным или удивительно мерзким. Иногда это одни и те же поступки.       – Баш на баш.       – Это не та информация, за которую мне интересно платить.       – Покажи мне Круги, и я расскажу, что случилось с водителем второй машины. «Цена» символическая.       – У вас любопытный семейный интерес к Кругам Ада, - в ответ изящно приподняли бровь. – Там нет ничего примечательного.       – Не привыкла верить на слово, - она ставит мысленную галочку выпытать у Вики, на что намекает Сатана. А не получится узнать напрямую, Бекка попробует влезть в воспоминания. Её принципиальность не ограничена условными нормами морали. И безусловными тоже. Она вообще ни чем не ограничена кроме своей и дочкиной безопасности, потому что нельзя ограничить то, чего не существует.       – Тут, как с комплиментом – вариантов у тебя нет. Какое-то время они идут в тишине. У него широкий шаг человека немаленького роста, который не привык подстраиваться под мелкорослую ходьбу. И теперь серафим вынуждена поспевать. Петляющая вверх улица становится ещё уже. То тут, то там над мостовой плодовито распахиваются маркизы – сначала серые и увядшие, похожие на прошлогодние растения, которые уже закончили свой век, но каким-то чудом не сгнили за зиму; затем – всё красочнее и богаче, из плотного, кроваво-красного сукна, а то и из драконьей кожи. Они сместились из одного района в другой, понимает Ребекка.       – Весь город утыкан маркизами. Зачем? – Она засмотрелась на солинья́ка, катившего сразу несколько бочек с Глифтом. Свои массивные, неповоротливые, явно нездоровые крылья он пристроил на ту службу, где они приносят пользу. Кожаная «телега» из плоти и костей. – Из-за навесов над Чертогом сложно летать, каждый проулок становится похож на предыдущий, - чёрный камень и бордовые рукава маркиз с высоты полёта действительно превращали улицы, мостовые и площади в идентичные прямоугольники, подкрашенные цветом.       – Ты сама ответила, зачем. Вид сверху всегда откровеннее. Открытый обзор делает то, что внизу, беззащитнее. Тебе ли, как женщине, - Сатана хмыкнул, - этого не знать.       – Я впечатлена оборонительной способностью Ада, вы постарались на славу. Но что ты будешь делать, если войны не случится, Милорд? Вот возьмёт, - она инфантильно, очень по-детски повторила мысль, - и не будет никакой войны, и всё это не имеет смысла.       – Откажусь от престола, сяду писать мемуары, а то и прикуплю себе фазенду близ Акильского Лихолесья. Или какого ответа ты ждала? Серафим лишь рукой махнула – она понятия не имеет, что ей хочется услышать. Что в Империи всё спокойно? Что все наелись крови и смертей в Многовековое месиво и теперь хранят память павших бережно, как филателист – редкие марки? Что Верхний мир способен конкурировать по обороне с Нижним, а, значит, у сбежавшего мальчишки нет шансов? Что Эрагон готов объединять силы, угрожай им всем опасность?       – Скажи, куда мы идём? – Судя по шуму волн, они недалеко от верфей.       – Ты говорила, что знаешь, что я делаю. Теперь послушай мою версию: я исполняю свой дипломатический долг и преследую личные интересы, выгуливая тебя.       – Я – не дворняга, чтобы меня…       – Ты – породистая сука, утешь свою гордость, - её обрубили быстрее, чем она закончила. – Ты мне не друг, не фаворитка, не возлюбленная. Мы с тобой по разные стороны того, что в земном мире называют Экватором, а в Империи – Рубежом. Но именно с тобой, Ребекка Уокер, я чаще всего имею дело за последний десяток лет. И мне это, как ни странно нравится, - это действительно странно, потому что Сатана никогда не рассматривал людей Земли, волею божественного промысла оказавшихся здесь, как сколь-нибудь значимые единицы, - потому что ты – не замшелый антиквариат, погрязший в своём быту и не видящая дальше него. То ли ты такая родилась, то ли не успела забронзоветь… мне плевать, как закалялась твоя сталь. Близкий «враг» лучше далёкого товарища. Прямо здесь, прямо сейчас у нас есть общие интересы, на которые твоя Цитадель положила болт, - он перешёл на этот живой, зажигательный тон, мгновенно молодея, - и этот болт больше моего, что пугает. Они не просто не видят опасности, они игнорируют её. – Дьявол развернулся, взял за плечи и хорошенько тряхнул. Сегодня это сродни привычке. – Ты слушаешь меня?       – Слушаю.       – Так чего ты боишься? – Из рук он её не выпустил, но мочалить перестал. Уокер думает, со стороны сцена выглядит показательно: мужчина молчит, но вся его поза говорит «Ты и все, кто тебе дорог, будут в безопасности».       – Боюсь заключать сделки с тёмными силами.       – Брось, серафим Уокер, ты бы с Кракеном союзную подписала и с той хтонью из-за Тиморского шельфа поручкалась, увидь ты в этом выгоду.       – Ты поэтому меня не отпускаешь? – Шипение, будто хочет ужалить.       – Я не отпускаю тебя, потому что мне приятно тебя трогать.       – Так давай переспим! – Она гаркнула это, привлекая внимание сонной, лупоглазой птицы неизвестной породы, которая встрепенулась на фонаре и безобразно загоготала. – Это же ещё один, припасённый на всякий случай козырь, я не дура. Объезженной бабой проще управлять.       – Я не хочу с тобой спать.       – Потому что что?       – Потому что ты хочешь трахнуть власть. И всегда хотела. – Удивительно дерзкий прищур, - иногда я думаю, что в прошлый раз тебе даже мой голос в совете адмиронов не особо нужен был, ты просто жаждала поставить галочку в своём списке. Ну а сокращение числа демонов на Трибунале и списанный Зепар – это такие приятные бонусы к моему предложению. И, не дожидаясь ответной реплики, Король свернул на неприметную лестницу между домами. Здесь, прямо на ступеньках, застеленных цветастыми коврами торгашей, раскинулся чёрный рынок амулетов. Фиолетовым сверкали камни сокрытия, а от рубиново-привортного блеска у Бекки начало рябить в глазах. Разнообразие форм, в которые были заключены амулеты, намекало и на ответную любовь, и на удачную сделку, и на шелковистость волос. А продавцы сидели сплошь важные, хоть и нахохлившиеся, и не смотрели по сторонам, как бы говоря «Здесь трудятся деловые люди: мы вас не видели, вы нас – тоже». Не слышно привычных, базарных выкриков, привлекающих внимание, но те с лихвой заменяет плотный гул, похожий на осиный рой. Такой, каким иногда бывает сбивчивый шёпот, если в одном месте разом шепчется толпа. В окнах, расположенных выше своеобразный галереи, в которой они оказались, что-то громыхало, варилось, пищало на все лады. И в голове Ребекки пластинку включила схожая какофония.       – Это нелегальная торговля? – Ей пришлось ускоряться, чтобы догнать Сатану.       – Они думают, что не вносят денег в казну.       – А на самом деле?       – Сама как считаешь?       – Их крышует какая-нибудь местечковая мафия, которой они платят дань, та платит дань людям выше, и так, вплоть до тебя?       – Крышует, - он явно смаковал незнакомое слово. – Пойдёмте, серафим Уокер, Язык Дьявола не будет ждать.       – Кто?! – Она ошалело выпалила это в удалявшуюся спину, приподнимая подол и пересекая ступеньки совершенно неженским шагом, через одну.       – Двоечница, - донеслось с ветром. – Незачёт по географии Нижнего мира. Мы направляемся к утёсу «Язык Дьявола».

***

      Особое свойство дорог – быть протоптанными. Между двумя пунктами назначения всегда прорастёт тракт, колея или мостовая, будет прокопан тоннель или подвешен мост просто потому, что это удобно. В обход всем известному маршруту появится альтернативный – диковатый и нелюдимый. По нему станут шнырять разбойники, беглые низшие и стайки беспечных детей, заигравшихся в «Ангелов и демонов». А там недолго и до совсем уж забытой Шепфой тропы через чащобу, где раз-другой за пяток лет пробежит залётный путешественник, и снова тишина. Если продолжать мысль Мими, что поражённо прикусывала губу и кралась в тени навесов, есть такие дороги, которых нет. По тем не-дорогам вообще никто никогда не ходил, потому что нельзя ходить по тому, что отсутствует. Но сейчас, глядя на скрывшиеся в верхотуре лестницы фигуры Милорда и Уокерской матери, она готова спорить, этот странный тандем двигается ровно таким вот путём. У неё три сотни вариантов, что серафим могла здесь забыть. Если быть совсем точной, триста двадцать шесть вариантов, один другого хуже: на каждом из них здравый смысл дочери Мамона вопит «Пойду-ка я высплюсь». Не выспалась Мими по известным причинам. Но известны эти причины до сих пор лишь ей одной. Полнóчи демоница репетировала у зеркала речь, которую озвучит родителям, сообщая о Дино, потом переключилась на лучшие хиты, исполняемые в расчёску всеми молодыми девицами, независимо от их цвета крыльев, длины ногтей и миронахождения, а к рассвету вспомнила, что забросила приключения ведьмы Малены на самом интересном месте и углубилась в чтение.       Своё самое интересное место огневолосая чародейка спрятала под тремя юбками, но взбеленившаяся погода играла против. Зюйд-вест шаловливо трепал одежды прекраснейшей Малены, а её глубокое, призывное дыхание так и норовило вспороть шнуровку корсета грудями, поднимавшимися вверх, словно бисквит в печи.       – Забрáло сам сними, презренный мужеложец, иначе я его по самый нос срублю! – В отчаянии она замахнулась мечом, который был слишком тяжёл для столь хрупкой женщины, облачённой в изящное, шёлковое кружево под походным платьем. Панталоны, сотканные руками кеттель-белльских, невинных дев стоили целое состояние, умопомрачительные сорок четыре ливра, зато нигде не тёрли. Отбросив волосы назад, своим грозным орудием Малена потрясала раз за разом. Как хорошо, что рыцарь, скрывавший личину под шлемом, не догадывается, что спрятано под её исподним.       – Глупышка ты, колдунья, но сласть как хороша! – Голос, что донёсся из глубин узумской стали, заставил похолодеть от ужаса и, к вящему стыду, увлажниться в одной сакральной точке.       – О, Гектор! – Прорезал крик красотки град эдемский, где все они сейчас и находились.       – Сметлива и догадлива ты, но не соперник мне в бою, как ни старайся! – Опасный хохот тёмного колдуна послужил ей ответом. Легко, играючи, Гектор лишил Малену клинка и платья, применяя свои извращённые пороком чары не по назначению, а по наслаждению.       – Злодей и мракобес, вот кто ты есть таков! Садист, что обладает телами и мужчин, и женщин лишь насильно! – Ведьма упала прямо по центру опустелого королевского двора и в конвульсиях шумно забилась, уже зная, что последует дальше. – Но разум мой тебе не затуманить, лишь плоть ты можешь получить, но не любовь и сердце!       – По счастью, - он зарычал, как вожделевший медведь, переворачивая ведьму на живот, да всё бельё с её телес срывая, - мне интересна плоть, не серд… Ого! – Чёрные, как океанические омуты глаза расширились, заставляя в одну точку не мигая смотреть – точнёхенько меж аппетитных, белых ягодиц. – Узнаю стиль леди Алексы…       Одним словом, в столь раннем появлении демоницы в городе не было ничего удивительно: когда ночь пошла на убыль, а в окна отцовского имения полезли назойливые лучи света, дочь Мамона отложила трёхтомник и решила, что ей следует наведаться к модистке с самого утра. Недавно она заказала в салоне роскошное, чёрное платье, украшенное стяжкой с золотой, львиной головой, а теперь с нетерпением ждала Солнцестояния и вечеринки по случаю, объявленных через четыре дня. Но на выходе из швейной мастерской девушка заприметила тех, кого не ожидала увидеть даже в наркоманском приходе. Потирая не выспавшееся лицо, Мими ещё раз скользнула взглядом по лестнице – нет, красться дальше за Его Величеством и всем известной, пресвятой матерью опасно. Она знает, куда ведёт отсутствие дороги: за ступеньками начинается седой, лысый холм, который переходит в такое же голое плато утёса – Язык Дьявола. Задолго до появления демоницы на свет, это место прозвали так из-за длинного каменного выступа, поросшего мхом и нависающего над Гневным морем. Дочь Мамона нерешительно замерла, почесала кончик любопытного носа, но преследование прекратила. Быть может, встреча Ребекки и Сатаны рабочая, а она просто выдумывает себе всякое? Так или иначе, но это повод навестить подружку в Школе и выведать подробности. Удачно, что в академии представлено несколько большее разнообразие белобрысых, крылатых личностей. Потому что интересы Мими не ограничиваются соседкой. У интересов Мими кожа, как топлёное молоко, и глаза василькового цвета.

***

      Они могли воспользоваться крыльями, едва ступеньки закончились. Вокруг больше не возвышались постройки, не дымились мануфактуры, не шумели торговые улицы, даже маркизы – и те – остались за спиной. Лети – не хочу.       – Почему мы идём? – Серафим явно старалась скрыть недовольство. Она в это утро вообще много с чем старалась: например, со спектаклем одной актрисы. Каждую из ролей дамочка примеряла жадно, хоть и бесталанно. И то и дело перескакивала с образа опытной соблазнительницы к наивной студентке, чтобы утомиться и стать удивительно честной.       – Ходить по собственным владениям полезно, - Сатана одарил улыбкой. – Всегда знаешь, чем живёт твой народ.       – В Цитадели для этого…       – …существуют информаторы, знаю.       – Откуда? – Женщина пребывала в уверенности, факт не общедоступен.       – Сеть информаторов придумал я, - визави бросил это так просто, как нечто само собой разумеющееся. И в басовитом тоне ни намёка на кич. – Эрагон просто скопировал систему, некогда принятую в Эдеме.       – Значит в Аду тоже есть?       – Свои информаторы? Конечно. С одной разницей: Верхнему миру нравится отрицать существование попрошаек, покалеченных бесов и словоохотливых шлюшек, ваши информаторы – такие же намытые и напудренные, как вы сами. Но мы в Чертоге считаем социально неблагополучных, - тут он хохотнул, - горожан самым полезным слоем населения. Если выражаться образно, то, чем мама Уокер так поглощена, называется «распушить хвост». Она всю прогулку подкармливала свою ненависть к столице, но пытается держать марку и беседовать деловым голосом. И, если не всматриваться, можно подумать, они – всего лишь купцы-конкуренты, каждый из которых на все лады хвалит собственный товар.       – Давай вернёмся к делу, - её хрупкие пальцы путаются в останках драных рукавов. – Зачем мы здесь?       – Слышал, люди Земли веками бьются над этим вопросом.       – Скифа и Церцея! – Бекка вспыхивает. Ей бы нащупать точку опоры, представить себя каменной глыбой, инородным, внеземным монолитом или изваянием, высеченным из твёрдых пород, как она представляет себя всегда, делая то, что делать неприятно, незаконно или не принято, но с Сатаной отточенный до совершенства шаблон не работает. – Если любую фразу говорить твоим иносказательным тоном, даже расписание колесниц и дилижансов зазвучит философски! Тем не менее, ты таскаешь меня по своей куче дерьма уже несколько часов, и мы до сих пор… Чужая рука до хруста сжала рот, впиваясь в щёки:       – Ты забываешься, Ребекка Уокер. – Смотреть на неё сверху вниз, вот на такую, с кисейными, плывущими коленками, с гневными, сверкающими, разбитыми во всю ширь зрачками, интимнее постели. – Я могу сделать тебе очень больно, могу превратить твою лощёную, парадно-выходную жизнь в Цитадели в обрывки платья, я даже могу рискнуть и прикончить тебя в нарушение всех Хартий. Наше рандеву конфиденциально: твои соратники не знают, где ты, а ты не знаешь, как много глухих, заброшенных мест сыщется в Чертоге.       – Но я тебе нужна, - у неё разморенный, красивый рот. Сучий. Поэтому он хмыкает в него, слегка касаясь губами:       – Но ты мне нужна, - и убирает ладонь. – И я не сторонник бессмысленных смертей, есть вещи и похуже. Особенно, если речь идёт о женщинах.       – Какое показное джентльменство!       – Ну что ты, милая, - мужчина широко улыбнулся, - дело отнюдь не в благородстве. Зачем убивать прелестную даму, когда с ней можно проделать много того, о чём она сама будет умолять.       – Признайся, - Ребекка подвигала челюстью, цела, - если мне, как ты утверждаешь, хочется трахнуть власть, то тебе – нагнуть Рай. Милорд оскалился и вдруг разразился искренним смехом:       – Даже скрывать не буду, Эрагону всего лишь повезло, что задницей не вышел. А о тебе такого не скажешь.       – Просто тебе это нравится, - её осенило.       – Ты?       – Нравится бодаться. Нравится соревнование. Порой не ради результата, увлекает сам процесс.       – В этом мы похожи, - в очередной раз подкинув яблоко, он лихо закрутил то на пальце. – Но есть нюанс: в конечном итоге результатов я достигаю, а ты напоминаешь загнанного хищника, который бежит без цели.       – Тебе ничего неизвестно о моих целях.       – Мне известно, что ты – мать больше, чем о себе думаешь. И сейчас ты волнуешься за дочь, но не понимаешь причин волнения. Мои слова о мальчишке из Эгзула не убеждают тебя, но у тебя есть хваткое чутьё, Ребекка Уокер, и оно болит и гноится, нашёптывая «Всё в Империи летит псу под хвост», - это и кнут, и пряник, и славные качели. Он то всекает ей, то баюкает, пользуясь серафимским самомнением. А ещё это приносит плоды.       – Я всё потеряю, Сатана, я знаю, как это бывает. Видела, когда в труху стирали Фенцио. Сначала тебе закрывают вход в зáмок Цитадели, затем перестают приглашать на празднества, потом, где-то в городе, ты замечаешь, что с тобой уже не здороваются, а в один не самый прекрасный день ты просыпаешься и понимаешь, твоя казна хиреет и ты уже не в состоянии содержать свой большой дом. И это в лучшем случае, если не подведут под Трибунал. – Она смотрит на яблоко в его руках. То подпрыгивает, крутится по оси, приковывает взгляд, как насмешка жонглёра, берущего приз с самым заурядным номером из загашника. – Ты продаёшь палаццо. Дёшево. Сильно ниже рыночной стоимости. Ищешь жильё попроще. Островная часть столицы тебе уже не по карману, поэтому ты смотришь Мéстре. Сначала оцениваешь большие, просторные апартаменты бельэтажа в крепком, добротном доме, но в последний момент владелец не приходит на сделку, и ты всё понимаешь без голубиных посланий – их сдадут, но не тебе. Дальше двигаешься по касательной вниз: от уютной квартиры до каморки под самой крышей. Там нельзя колдовать, невозможно нормально расправить крылья, стены слишком близко, потолок давит, случайная искра, невольный взмах, и келья сломается, рухнет, сгорит. – Мысли послушно переносят в первые школьные дни, когда Бекку поражало всё вокруг: не чары, не полёты, а самые обычные, враз ставшие необычными вещи. Бесконечно высокие потолки, которым суждено утопать в темноте, потому что никакие факелы не добивают на эту высоту. Огромные, массивные кровати бесхитростных спален жилого кампуса. Любая мелочь, что кричала одним своим обликом «Только посмотри, какие мы удобные! Мы создаём комфорт для таких, как ты, высших существ». Лишь многим позже, уже закончив академию, Уокер увидит оборотную сторону медали: зáмок Кроули, редкие владения как райской, так и адской знати – это как сигарный клуб где-нибудь в Пенсильвании, как Лига Плюща в сонме лучших американских университетов – попасть желает каждый, удаётся единицам. – Я не боюсь лишиться золота, крова, статуса и не боюсь лишиться головы.       – Тогда чего ты боишься? – Снова это яблоко.       – Боюсь оказаться на старте. Опять. – Ребекка сверлит дыру в румяном, налитом боку фрукта.       – Хватит ныть. Тебе по силам такие марафоны.       – Нет, Сатана, - яблоко начинает грезиться наградой в чужой ладони. – Кобыла выдохлась и уже не придёт к финишу первой.       – Бедная-бедная серафим, - в его голосе ни капли сочувствия.       – Я здесь никому не нужна. Нелюдимая, презренная женщина чужого рода и племени, почти язычница в рамках вашей культуры. Меня с радостью пустят на фарш, а за мной потянут и дочь. Если не фигурально, то в переносном смысле точно.       – Дети всегда чинят препóны.       – О чём ты?       – Не будь твоей циркачки в Империи, было бы проще. Ребёнок в уютном, земном домишке с овдовевшим, но, поди, ответственным муженьком, а значит ты ни чем не стеснена. Вериги лишённой материнства матери только украшают.       – Не будь её в Империи, мы бы не стояли на твоём дьявольском холме, как на капище, принося жертву.       – Прощёлкаем момент, иного не будет. У нас есть шанс подорвать репутацию новоиспечённого мессии. – Бамц! – Сатана снова подкинул яблоко. – Грядущей войны свадебный этюд не остановит, но число его потенциальных соратников уменьшит.       – Ты открыл в себе дар предсказания, раз так уверен, что бойне быть?       – Знаешь, что самое мерзкое в любой из войн? Она неизбежно затягивается, потому что всегда есть те, кто говорит, что война идёт, и те, кто утверждает, что никакой войны нет. – Бамц-бамц-бамц! – фрукт перелетает из одной ладони в другую, завладевая вниманием. – И только в сказках первые бубнят с правой стороны баррикад, а другие – с левой. В реальности всё не так. Две точки зрения могут соседствовать в одной таверне, в одном доме, в одной постели. Бекка не хочет смотреть на фокусы. С огромным трудом она утыкается взглядом в мох под ногами. Он горько-чёрный, с красноватыми прожилками и седой пыльцой, похожей на морскую пену. Тот самый огненный мох, из которого тысячелетиями варят синее пойло. Но очередное «Бамц!» заставляет поднимать взор. Снова. Долбанное. Яблоко.       – Я не верующая.       – Мне неинтересно.       – Я не верующая, - она всё равно продолжает: и говорить, и смотреть на его руки, - отец, правда, покрестил меня в детстве, но мать была против. Помнится, чуть не прирезала его, размахивая кухонным ножом. Она не верит ни в чёрта, ни в бога, но никогда не сомневалась, что смерть – ещё не конец. И что у мистера Эббота в лавке через пару кварталов самые свежие тыквы. Не знаю, как это всё уживалось в ней, однако Вивиан, так зовут мою мать, часто повторяла «Библия утверждает, Господь любит нас. Но Дьявол тот, кто в нас заинтересован».       – Ты – не вчерашняя девица, а значит понимаешь, Бог и Дьявол – всего лишь названия. Шепфа был раньше прочих, и его окрестили Создателем. Я был недоволен громче других, поэтому мы стоим в Чертоге, а не разгуливаем по вылизанным переулкам Цитадели. – Сатана не скрывает отвращения к библейским формулировкам. – Мы радуемся и плачем, ликуем и проигрываем, любим и ненавидим, мы все – смертные и Бессмертные. Одни из нас крестят других своими личными богами, другие – в сердцах бросают «истинный дьявол», и каждый по-своему прав. Твои одежды белые, но тебя они белее не делают. И Круги Ада под этими землями не делают демонов абсолютным злом. Скажем так, Нижнему миру чуть меньше повезло с погодой. А Земле – со сроком годности. На этом отличия заканчиваются. «Бамц!».       – Величайшая хитрость Дьявола, убедить всех, что его не существует.       – Ребекка Уокер, - спутник послал ей обворожительную улыбку. Одну из двенадцати. – Пару минут назад ты сообщила, что неверующая. Сейчас сыплешь клише всех сектантов. Определись, что у тебя по части высших сил. А, коли уверовала, попроси Бога послать тебе новое платье.       – Ты его помнишь? Он как-то сразу понял, о ком она спросила, и ухмыльнулся:       – Раз этот вопрос звучит от советника, значит никто из вас так и не видел нашего пастыря, идущего к свету. «Бамц!», - стук яблока, которое кидают из ладони в ладонь, начинает казаться музыкой.       – Эрагон утверждает, они общаются.       – Иди-ка сюда. – Одним движением её развернули и прибили к широкой груди, лишая возможности двигать крыльями. И теперь она – почти что яблоко. – Посмотри. У твоих ног город, где я знаю каждый камень. С вершины мыса, на котором они оказались, Чертог кажется ложно-положительным, так Бекке подсказывает её медицинский мозг. Субботняя дрёма окончательно слетела со столицы, уносясь на побережье, и теперь всё тут двигалось, бряцало, коптело и сношалось, напоминая идеально слаженный механизм.       – И что я должна рассмотреть? Каждый камень, с которым вы друг другу представлены? – Его правая рука замирает на талии, удерживает на месте, доводит до гипнотического состояния, а левая упирается в плечо. Фрукт зажат в той же ладони, и теперь женщина отчётливо ощущает аромат. Её мать всегда держала свои буйные, помешанные на урожае грядки и тьму деревьев, среди которых водились яблони. Но сейчас Бекка думает, всё это было подготовкой, курсом молодого бойца, чтобы, по одному только зáпаху, она могла определить свежесть плода в другом, загробном мире. Никакого уксусного привкуса. Яблоко пахнет божественно. И мужская рука – вместе с ним.       – Эрагону не знакома реальность, он замумифицировался в своём облике и своём зáмке и понятия не имеет, как выглядит его столица, другие города, Верхний мир. Он считает, что мы всё ещё живём где-то там, двадцать с лишним тысяч лет назад, что в Империи мало что изменилось. – Если вдуматься, внутренняя тюрьма серафима сыграла с ним злую шутку – он завис в одной точке времени и думает, что остальные последовал его примеру. – Он не увидит, если на горизонте появится новая сила, даже неси она табличку «Я хочу умыть земли кровью и перевернуть всё с ног на голову». – Костяшки пальцев проходятся по голой коже с заметной нежностью. – Эрагон её не увидит, даже если та окажется обнажённой, горячей, стонущей. Потому что давно оторвался от жизни и всё мирское ему чуждо – будь то назойливый мальчишка или дорогая женщина.       – Предлагаешь, - она шумно сглотнула, - не доверять тому, кто не ценит баб, путешествия и Глифт?       – А на кого ты поставишь, Ребекка Уокер, если моё предсказание о грядущей битве окажется верным? На меня или на своего начальника? Наверное, с точки зрения протокола, она должна топить за Цитадель, болеть за неё больше, чем за любимого бейсбольного игрока в колледже, но, соври серафим сейчас, не поверит не то что дьявол… даже младенец пары лет от роду.       – На тебя.       – Тогда почему, ёб твою мать, ты ломаешься, как дурная целка?! Ты пахнешь пóтом, страхом, похотью, и я бы поимел тебя прямо тут, да только ты ж такое в победы запишешь. – Сзади ощутимо двинули бёдрами, вбивая её за талию в себя. Самый понятный, самый мужской жест во всех мирах. – Ты живая и настоящая, не пресыщенная, как эти кислые ангельские рожи. Статьи о твоей очаровательной поросли и без того размочили тебе репутацию. Тронь – потечёт. А те, кто не совсем слеп, знают о романе с Винчесто. Тебя никогда не оценят по достоинству просто потому, что ты – женщина и ты – непризнанная в измерении, полном стариков, растерявших интерес даже к очевидным прелестям, - ладонь смещается и с силой сжимает пониже поясницы. – Так, может, хватит мелочиться, совершая свои местечковые деяния во благо? Хочешь большего – рискуй. – Теперь рука обвила, спускаясь в самый низ её живота. Под пальцами гладкая, шелковистая ткань платья, а ещё – заметная пульсация. – Играй по-крупному, серафим Уокер. Не трусь. Укуси это яблоко. Наощупь, взглядом, она находит его глаза. Бекка уверена, что радужки у Сатаны иссиня-льдистые, но сейчас те алеют, напоминая яблочную шкуру. Шкуру, которую он с неё спускает, не делая ничего сверхъественного. Лишь говорит то, о чём она сама склонна думать вечерами. Что уже несколько лет для женщины ничего не меняется. Что никому не интересно поднять уровень жизни сразу многим, потому что «многие» - это очень размытое, очень общее слово, означающее всех и никого. Что в таком состоянии можно провести десятки годиков, столетия, даже тысячи лет. И будет она уже не всесильным серафимом Ребеккой, которая смогла, а постаревшей чиновницей – ещё узнаваемой, но утратившей пыл. А ещё она думает, что если яблоко сорвано, его нужно есть, пока не иссохло. Впиваясь зубами в плод, Бекка прикрывает ресницы, ощущает, как на губах собирается сок, и глотает. Чтобы тут же почувствовать, как сама обернулась яблоком, от которого щедро откусывают кусок, полностью забивая женский рот языком.

***

      Эти люди, что получают бумажки в дешёвых рамочках, где изящным подчерком вписано, что теперь они – доки психологии, должны съесть шляпы прямо перед ним – перед Сатаной. Она же не малолетка, чтобы так вестись на драматургию. Но взяла и повелась. Хватило ночи с субботы на воскресенье, чтобы проанализировать события и в ярости разбить кубок. Разыграл как по нотам, теперь понятно. Сначала завёл, потом отказал, протащил по своему царству-государству до ломоты в ногах, выпотрошил и позволил устать, дескать, расслабься, рядом с тобой мужчина сильнее тебя, который готов быть в союзниках. Наконец и в главных, сыграл на гордыне, как полагается дьяволу.       – Трактовки в Библии не верны, - она салютует чашкой кофе воздуху распаренной кухни, - но дух искушения передан верно.       – Что? – В дверях своей вотчины возникает домоправительница.       – Доброго дня, Саломея. – Уокер знакома с демоницей, а ещё догадывается, женщина терпеть её не может. У них даже внешне классовая борьба, как у сорок и гадюк. Ребекка умаслянная, женственная, стройная, но с округлыми формами, не слишком высокая. Саломея в противовес – болезненно тощая, сплошь из равнин там, где полагается восставать возвышенностям, с руками-жердями и пальцами-иглами; седеющие волосы собраны в пучок до приподнятых, тонких, вечно недовольных бровей и из этого огрызка на макушке не выбивается ни единой пряди. От кривизны чужого рта Бекке становится приятно: «Жри, дура старая. Такие, как ты, могут веками служить верой и правдой, но потом они всё равно приводят в свои дома таких, как я».       – Почему вы не обедаете в столовой, серафим Уокер? – Домоправительница заглядывает в соседнее помещение, замечает там пару серв и делает себе мысленную ремарку – высечь обеих за сервировку в обход приказу.       – Советник Рондент уведомил, что есть я буду одна, и я попросила накрыть на кухне. – Блондинка пожимает плечами, изображая дурочку. Ей, в общем-то, всё равно, влетит горничным или нет, но вид чужого, нахмуренного лба – её личный сорт компенсации. На Саломею Ребекка не в обиде, но у неё под кожей зудит от бессилия, что пока серафим играла в якобы переговоры, хренов режиссёр здешних мест сыграл с ней во Всевышнего. Шоумен, будь ему неладно! – Не подадите мне вилку? – Она улыбается так, что на зубах домоправительницы должен скрипнуть сахар. Прорасти, перемолоться, заскрипеть.       – С превеликим удовольствием. – Демоница сверкнула глазами и коротким движением дёрнула из ящика вилку, чтобы тут же воткнуть зубчики в паре дюймов от чужой ладони. Столешница радостно ухнула, треща от нахрапа. – Я – не прислуга, - «а ты – потаскуха, место которой в борделе, а не в Чертоге».       – Ой, простите, Саломея, - Бекку разбирает неуместным весельем: хочется показать язык или средний палец, потому что хоть кто-то в этом замке ей не конкурент, - всё время забываю, что управдом в Аду – вольный человек. У нас, в Цитадели, это тоже всего лишь обслуживающий персонал.       – Тогда вам, вероятно, стоит поскорее отправиться к себе, в Цитадель, и заниматься там привычными вещами, - раздвигать ноги. Или что она в Раю делает?!       – Я бы рада, - Уокер-старшая лизнула палец с застывшей каплей кофе, - но Его Величество ещё не готовы меня отпустить.       – Приятного аппетита. – В принципе, с тем лицом, с которым это прозвучало, демонице было бы честнее бросить «Смотри не подавись» или «Чтоб ты сдохла», но она просто выходит из кухни вон, гремя худосочной спиной, в которую словно вбили черенок швабры. После обеда Бекка шатается без дела, лишь иногда натыкаясь на слуг, да, единожды, на вездесущего секретаря. Её догадка проста и находит подтверждение – избыток внимания вчера Сатана будет компенсировать недостатком внимания сегодня, тянуть и нагнетать своим отсутствием, пока она сама не ринется на поиски. Он уверен, что она уже согласна на брачный договор? А скрепить тот потребует Клятвой Крови? Или понимает, что нужно дожать, потому и игнорирует? В длинном коридоре жилого этажа серафим замирает у дверей, от которых до сих пор веет энергией адмирона. Это его покои тут, во дворце, она осведомлена и ковыряет свои остатки траура. Но грýсти нет, есть злость: Винчесто избавился от неё единственно-надёжным способом – взял и умер. Поэтому выкупить через Матвея голову у палача – слишком маленькое наказание для мужчины, который бросил. Когда за окнами сгущается ночь, чиновница кутается в халат-кимоно, светлый и разукрашенный пошлыми, красными лепестками, присланный взамен утраченного наряда, и читает прессу, стараясь не думать, почему Сатана до сих пор не пригласил на разговор. Но строчки разбегаются и не думать не выходит. Лишь спустя ещё час напряжённого ожидания женщина слышит цоканье и замечает почтового голубя на подоконнике. Послание ей может прислать лишь гарда, он, единственный, в курсе, куда направилась женщина. Серафиму не нужно повода, чтобы занервничать – если Матвей написал, значит случилось нечто из ряда вон: «Миледи, в понедельник на Совете будет отменено решение восьмилетней давности. Число ангелов и демонов на Трибунале снова уравняют. Источник надёжен. М.».       – Ах ты сукин сын! – Второй кубок за сутки проделывает маршрут до стены, у которой ещё со времён первого, в щепки разбитого фужера видок, как у приграничной, атакуемой врагами области. Впрочем, вытирать Глифт Ребекке некогда. Она пулей вылетает из покоев, смутно, но представляя, где искать сукиных сыновей в этой обители.

***

      – Ты не одет!       – От тебя ничего не скроешь, - он действительно стоит абсолютно голый в своих покоях. Цензурой служит стол, заслоняющий Сатану по пояс. Волосы на голове мокрые, а от крыльев поднимается влажный пар. – Как ты зашла?       – Дверь была незаперта!       – Я переформулирую, - это было сказано очень тихим, очень зловещим голосом. – Как ты посмела ко мне зайти?       – А как ты посмел продать Винчесто за отмену численного преимущества ангелов на судах?! – Да плевать ей, что вокруг стало темнее и запахло гарью, она сдохнет, но спросит с него.       – Пф. Всё думаю, что я забыл? Забыл тебя уведомить. – Ещё тише. С улыбкой, напоминающей бритву, которой её освежуют. – Переживаешь, что так дёшево, или переживаешь, что кончала подо мной ради этого закона? – Он сдвинулся с места. Ещё один шаг, и стол перестанет быть помехой.       – Как после такого ты ещё о чём-то хочешь договориться, Сатана?! – Смутить Ребекку – задача не из простых. А смутить Ребекку в гневе – невыполнимый квест. Но она всё равно самую малость заалела. – Ты нарушаешь собственные обещания.       – Мне было выгодно ввести ограничение тогда, - сама невозмутимость: ему, видимо, стало смешно, поэтому тьма прекратила сгущаться, хоть и не рассеялась. – И выгодно отменить его сейчас. Я всегда тебе это говорил, серафим Уокер. Это и то, что с паршивой, крашенной овцы в лице Эрагона хоть шерсти клок.       – Неравноценная цена! Твои адмироны что, стоят всего-нич…       – Заткнись. – Коротко и хлёстко. Щелчок пальцев отрывает от пола и заставляет плыть навстречу. Створки дверей хлопают преувеличенно громко. Как в кино с незаявленным жанром, где зрителей не предупредили, что прихватить на сеанс – пиво или поп-корн со вкусом антидепрессантов. – Мои адмироны, Ребекка Уокер, стóят десятка таких, как ты. Ровно поэтому я дал Винчесто шанс спасти своё имя, имя своего отца и весь их Дом, а не пойти на плаху террористом, который подвёл ожидания. Острый ум – тупые решения. Иногда такое случается даже с мудрецами. А до мудреца, давай будем откровенны, как на причастии у ваших проповедников, ему не хватало ещё сотни тысячелетий. Иначе бы не крутил с тобой шашни, превращаясь в мстителя-спасителя.       – Потому что ты сам посягаешь на шашни со мной? – Она висела перед мужчиной в воздухе, поднятая чарами. Бунтующая, земная, растрёпанная.       – Не смеши меня. Своих женщин я просто беру, - мысль начинает нравиться, расцветая алыми мазками одежд серафима Ребекки. – Мстители – тоска зелёная, спасители – всегда умирают. Нельзя хотеть сделать лучше назло, обязательно обосрёшься, непризнанная. Это профанская мотивация, которая ведёт в тупик. Все эти «назло», «вопреки», «порушить старое, чтобы выстроить новое», спасти кого-то где-то от чего-то… очередной «Христос» в Эгзуле ровно так и думает. Думает это, а что делать, не знает. – Он полностью вышел из-за стола, оказываясь рядом, и распахнул полы её кимоно. – Если бы много тысяч лет назад я лил подобную чушь в уши Бессмертным, что стали демонами вслед за мной, давно был бы мёртв. Братства не бывает, никто не будет жить одинаково хорошо, но к этому стоит стремиться, а обещания политиков, любых политиков, должны строиться на том, что они могут контролировать. Куда ваш птенец из башни вкинет пыл своих мракобесов после битвы, суля им сейчас равновесие и равенство? Отправит строить фабрики? Пахать на Кругах? Класть дороги? Приручать драконов? – Пальцами дьявол очертил окружности её груди – слишком щекотно, слишком приятно. – Нет, Ребекка Уокер, они не пойдут. Они – его войско, только пока он обещает дать всего и побольше. А если не даст, тогда сами возьмут. И брать будут лучшее. Крепкие дома. Дорогую сталь. Таких, как ты, женщин. Движением ладони Милорд разгоняет чары и, не удержавшись на ногах, Бекка рушится на коленки, чтобы тут же, с вызовом, посмотреть вверх:       – Ты меня членом не удивишь, - но сейчас она точно знает, почему за ним пошли. В ответ прищурились, зарываясь пятернёй в её стрижку:       – Членом я тебя трахать буду, а удивляют пусть фокусники.       – Я не соглашалась на свадебную сделку!       – Это потому ты до сих пор на коленях, когда ничего не мешает встать?       – Ай! – Волосы сжали сильнее. – Иди на хер! – Подумала-подумала, собираясь подняться, и… открыла рот, обводя языком массивную окружность.       – Только не я, а ты. – У него другие планы на этот вечер, и рука в её загривке оказалась к месту. Серафима дьявол вздёргивает вверх, срывает с плеч расписной халат и толкает к столу, - потому что ты, Ребекка Уокер, знаешь только один способ оформлять договорённости. – Ступнёй Сатана бьёт по женским лодыжкам, чтобы ноги разъехались в стороны, и сминает ангельские крылья своим торсом, прогибая на столешницу. Будет целое облако золотых перьев, но так ещё интереснее. Он потребует Ребекку убрать их за собой поутру: возможно голой, не исключено, что на корточках. – Значит мы скрепим сделку так, как ты привыкла. Чтобы никаких сомнений, - резкий толчок двигает мебель, на которой она расхристана, разукрашивает комнату гулким, утробным стоном, сменяется целой чередой влажных движений и шлепков. – Славная… очень славная девочка, - в самое ухо, поворачивая её красивую голову к себе. – Мы договорились? Мне продолжать?       – Да…дадада! – У неё мокрые губы и зрачки, расширенные от удовольствия. И вся серафим выглядит сейчас как никогда правильно. Не потому, что она – советник из Конклава, а он – Владыка Ада. А потому, что она – женщина, а он – мужчина. И, иногда, этого бывает достаточно.

***

      Мими смотрит на себя в зеркало и в панике трёт щёки, грязные от сажи. На пальцах остаётся копоть, но лицо не спешит светлеть. Наоборот, багровеет, раздувается, напоминая шар, и забивается под ногти подозрительными ошмётками. Девушке приходит на ум приглядеться, чем она так кошмарно запачкалась, а когда видит, то начинает орать – это её собственная кожа, обгорелыми струпьями оседающая на руках. Смесь крови, вырванных с мясом мышц, ресниц вперемешку с бровями…       – Демоница! – Дино потряс плечо, что есть сил. – Мими, дочь Мамона, проснись!       – Брови! Ресницы! – Она вскочила в его школьной постели, садясь и озираясь. Посмотрела на любовника огромными, в ночи блестящими глазами и вдруг разревелась.       – Ну тихо-тихо… - от неожиданности ангел опешил и неловко погладил по голове, словно это товарищ, а не его Вроде-Как-Девушка. – Твои ресницы и брови самые красивые, волноваться не о чем. – Впрочем, найти нужные слова для сына Фенцио никогда не было сложным. И, спустя секунды, Мими уже прижали к широкой груди, куда она продолжила на удивление уютно всхлипывать. – Что случилось, демоница?       – Ничего-о-о… - с шумом втянутый воздух, обиженный голос девчонки, у которой с рождения не водилось проблем.       – Уверена?       – Я же говорю, ничего-о!       – Из-за «ничего» так не плачут, максимум – разок отсморкаются, но только если «ничего хорошего», а если «ничего плохого», то…       – НИЧЕГО НЕ СЛУЧИЛОСЬ!       – Эй! – Он оттянул её от себя и тряхнул. – Мими, ты кричала во сне, а теперь ты плачешь и вопишь на мужика, к которому прилетела «сосаться до усрачки». И это я тебя цитирую!       – Я знаю!       – А я – не кретин. – Мужчина внимательно всмотрелся в хорошенькое личико, подсвеченное последними, предрассветными звёздами. – Ты видела дурной сон, так бывает. Возьми себя в руки. Ну или, если настаиваешь, - он коснулся носом её вишнёвых, сейчас кажущихся чёрными губ, - возьми в руки меня.       – Я помню сон.       – Что?       – Что слышал.       – Отчётливо помнишь? – Плохие сны – не страшно ровно до тех пор, пока ты сразу забываешь всё, что привиделось.       – Так же хорошо, как каждую из твоих веснушек на заднице! – Огрызнулись в ответ, выдёргивая предплечья из раскаченных Крылоборством лапищ. – Однажды я обрисую каждую из них лепесточками, зефир, и буду звать тебя полевым одуванчиком.       – Не юли, демоница. – Но Динозавр – сама серьёзность и сводит брови к переносице. – Что тебе приснилось?       – Что Вики Уокер никуда не убралась на выходные, а просто прячется от меня, потому что вам обоим есть, что скрывать!       – Мы не… Ты в своём уме?! – Спросонья он не распознал иронии. – Я видел их с адским наследником. Думаю, Мисселине или Геральду наврали с три короба, что мать ждёт её в столи… Договорить сыну Фенцио было не суждено, потому что небо за окном внезапно потемнело больше прежнего, хотя время стояло такое, что тому, наоборот, пора светлеть в рамках любых приличий, а потом раздался это жутковатый клёкот. Сначала далеко, а потом всё ближе и ближе…       – Аллё, гараж! – Громкий стук, сопровождаемый криком Энди. – Дино, блин! Глядя на демоницу, ангел молча приложил палец к губам, натянул пижамные штаны и распахнул дверь:       – Что происходит? – На пороге маячил Маджеску, а за ним, как ни странно, Лора – полностью одетая, но с зарёванными глазами, словно у них с Мими какой-то девичий флешмоб, о котором они заранее сговорились.       – Ты один? – Энди повёл носом и уловил энергию демоницы. – Хей, дочь Мамона, учителей тут нет. И вам обоим лучше выйти во двор! Кутаясь в простыню, Мими тут же высунулась наружу:       – А, собственно, что там случилось?! – Утробный вой за пределами замка становился сильнее. Яростнее. Опаснее.       – Там чайки, - Палмер будто проснулась, подавая голос и фокусируя взгляд. – Много чаек. Слишком много. – Самый недобрый знак. Суеверие, конечно, махровое, оставшееся с тех времён, когда Империя разделилась на два царства и пролила столько крови, что скотобойни позавидует. Но любое суеверие живо, пока в него верят, а, посмотрев на дочь Мамона, Лора как-то сразу поняла, та верит. – А ещё мне снился сон. Мерзкий сон. И я его помню.       – Мне тоже, - дрогнувшим, севшим тоном прошелестела сокурсница.

***

      Рондент заварил ромашку, выпил ромашку и так три раза подряд, всё больше убеждаясь в том, что пора бы вычеркнуть из этого бесконечного цикла кипяток и начать жевать цветы прямиком с клумбы, убирая лишний, никому ненужный этап. Лишь после четвёртой чашки секретарь увеличил громкость местечкового, собранного из железок и обложенного чарами приёмника. Единственное в их измерении радио, базировавшееся в Аду, частило, как заведённое: «Срочное сообщение! Неизвестные вооружённые силы обрушили Колдовской Огонь на Капитул, расположенный на Рубеже непризнанных территорий! Город стёрт с лица планеты, территория объята пожарами! Повторяем…». Ни разу за все тысячелетия советнику не доводилось будить дьявола в его покоях. И представить такого он не мог даже в бреду. Но ещё меньше Рондент мог представить, что будить ему придётся не одного Сатану.       – Милорд, я п-прошу прощения…       – Что. Произошло. – Завёрнутый в полотенце, Король как-то быстро понял, всё плохо.       – Капитул, Ваше Величество. На него скинули Колдовской Огонь.       – Капитул? – С порога секретарю открывается вид, который в иные времена стал бы шикарной сплетней, но демону чересчур дорога шея и пугают внезапные события. Поэтому обнажённая Ребекка Уокер кажется пустым, неинтересным местом, хоть и подаёт голосок. – Это же непризнанная земля?..       – Это непризнанная земля, - сухо, монотонно чеканит Сатана, пока витражи в спальне хрустят и дрожат от ярости. – А ещё это земля, где у моего сына куплена вилла, о которой я, в его представлении, не в курсе.       – Виктория там?! – Она вскакивает, забывая, что солнце уже взошло, пользуясь летней вседозволенностью, и замирает голой в контуре света.       – Они там. Оба. Точно не в Школе. Больше им просто негде быть.