Завет

      Сказки. Всё началось со сказок. Тех, самых первых, которые ещё не отличишь от были. Он не помнит, кто взялся вести летописи – кто-то из Высших, это точно. Свитки заполнились строчками, смысл походил на статистику – жил-был-умер. Никакого излишества. Но только до поры, до времени. Пройдут тысячелетия, истории трансформируются, а некоторые – исказятся до неузнаваемости. Жители Империи сочтут те их записи слишком скучными, слишком обычными, нарядят в претенциозную «клюкву» и превратят в легенды. Которые, в свою очередь, начнут передавать: дарить книги, рассказывать из уст в уста, втюхивать малолетним ангелам и демонам суть через понятные формы – вот есть герой, он всех спасёт, а ещё у героя непременно есть высшая цель и возлюбленная красавица, которая томится в темнице, лишь дракон на улице. Нить геройской судьбы обязательно в большой опасности, несколько раз она почти рвётся, но на то он и главный гавнюк, чтобы непременно выжить. А ещё герою будут помогать все: обязательно будет верный оруженосец, который предаст, но в финале одумается; будет мудрый старик, что появится пару раз за всё сказание, лишь бы ляпнуть пространную формулировку, в которой ни стратегии, ни тактики; будет колдунья на окраине леса, которую боится вся деревня – вроде как злая, но на самом деле просто несчастная, переждавшая своего, Того Самого Героя, а, от того, перезревшая, она-то и подарит храбрецу волшебный меч, энергетическую сферу невиданной мощи или, быть может, неизвестный артефакт Фидеро, чтобы, в самом конце, он вынул тот из кармана с грозным рыком «Хоба!» и всех победил. Многоликий герой, любят говорить в светском обществе. Но для него они все на одно лицо, своего рода штамм ненормальности. Расковыряй любую легенду поглубже, у всех одинаковая симптоматика. В героизме мало смысла, оно не согреет в холода и не накормит в лютую зиму. А ещё геройство опасно, потому что непредсказуемо. Он и Сатану невзлюбил по тем же причинам: герой наизнанку, действия которого выходят за грань его понимания. Но ненависть ненавистью, а страшно стало, когда понял – этот мужчина не боится его главного врага, времени. Когда Эрагон думает о старости, то представляет ту, как клубок из пары десятков старушечьих рук – каждая норовит схватить подол мантии, вспороть когтями-ногтями ткань, надругаться над выбеленными, идеально уложенными волосами, добраться до тела, оторвать от молодой плоти как можно больше, в завершении сожрать этот мякиш и скалиться древними, страшными, кровавыми зубьями. Зачем-то серафим бросает короткий взгляд под стол, за которым сидит. Не притаились ли там персональные чудища? Мебель в рабочем кабинете огромная, важная, она подчёркивает его статус, несомненную значимость. Под ботинками, до блеска начищенными Отисом, – не модными, такие сейчас мало кто носит, и его это устраивает, - старинная плитка. Некогда она была юной, свежей, он хорошо помнит, как ту укладывали «ёлочкой», формируя узоры. Но сейчас плитка разрушается. Местами она выцвела, поетая солнцем и временем, на стыках образовались сколы, а по темнеющим «тропинкам» можно определить любимый маршрут – чаще всего обитатель кабинета ходит от кресла к зеркалу и обратно. Всё полотно фаянсовой живописи теперь усеяно сетью трещин. Он полагает, это похоже на морщины. Будто весь тот тлен, который должен был разрушать его самого, впитывают стены Хрустального Зáмка.       – Как, говоришь, тебя зовут? – Перед ним воин из Гаврииловых ребят, Эрагон хорошо того помнит. Этого архангела и его небольшой отряд приставили к Школе после зимних событий, он же гонялся за студентами и уокерской дочуркой в провинции Арс. Но говорить лишнего верховный советник не привык. Ему нравится задумчиво молчать, лишь изредка изрыгая вопросы. Тактика простая, известная: собеседник сначала ждёт, что последует продолжение, затем чувствует смущение от многозначительных пауз, а потом берёт ситуацию в свои руки и начинает беззаботно щебетать, лишь бы заполнить эти пустоты тишины, непременно выбалтывая лишнее. Так всегда случается.       Нервозные руки. Пальцы белые, длинные – похожи на паучьи лапки. И сам визави напоминает насекомое, только какое-то нездоровое из-за своей противоестественной белизны лица.       – Эр-рагон, - Торендо заикается, выдавая волнение. Возможно впервые в своей жизни теряет привычную уверенность. Напоминает коровье дерьмо, которое всегда не к месту, на любой из дорог. Затем он снова судорожно сводит пальцы в одну точку, будто у него в ладони рукоять кинжала. Тот мужчина с удовольствием вогнал бы в шею напротив. – Это не то, что ты подумал.       – А что я подумал?       – Я полагал, она уже достаточно взрослая, чтобы принять мои ухаживания.       – Хорошо.       – Хорошо?       – Да, хорошо. – Плотские страсти Эрагона не тревожат. Очень давно он с трудом дал согласие на брак с одной милой, но пустоголовой дамой, и сильно обрадовался, когда та оказалась плодовитой. Зачать ребёнка у них вышло едва ли не в первую ночь, которая случилась лишь через несколько месяцев после свадебной церемонии. Разделить постель раньше у ангела не находилась ни интереса, ни времени. – Служанка высокая. Любой мог спутать с половозрелой девицей.       – Мы… понимаем друг друга, - медленно, переваривая информацию, кивнул Торендо. Серва, убежавшая из его покоев в Хрустальном Замке, была низкой, щупленькой, не заметить этого Эрагон не мог. Грудки – треугольные холмики, чепец – набекрень, на перепаханной юбке – сопли и бурые отпечатки крови. Ещё и невинной оказалась, что в её годы вполне логично. – Как раз хотел поделиться информацией в связи с недавно принятым Законом Неприкосновения. Есть одна семья, она живёт на окраине Скопы… Свой брак пара заключила до нового указа, но вот их младенец – ему, должно быть сейчас лет триста, - родился после. Мать – сущий ангел, очень опекает сына, - разрез рта растягивается, формирует на щеках неприятные морщины-стрелки, как у старой бумаги, становится вентиляционной клоакой, в которую всасывают воздух. – Они довольно богаты и успешно скрываются от ликвидационных отрядов. Я прослышал о них недавно…       Эрагон прикрывает глаза, наслаждаясь воспоминанием, как глотком хорошего пойла. У архивной сцены в голове привкус власти: он их всех повязал и помазал, причём без всякого геройства.       – Меня зовут Самсон, - чётко, по-офицерски, изрекает посетитель и без приглашения плюхается на стул. Вызов, с которым звучат слова, не остаётся незамеченным. И верховный советник понимает, они сработаются.

***

      Она где-то читала или в передаче видела, что ананас станет слаще, если его посолить. Неожиданно, но факт – соль вступает в химическую реакцию с фруктовой кислотой и делает ананасовые дольки вкуснее. Можно сразу нашинковать ананас, набить рот мякотью, заставить губы кровоточить от кислотности сахара, а можно помариновать тот солью. И впасть в гликемическую кому. В секции танцев говорили: если хочешь добиться результатов, которых раньше не добивалась, делай то, чего раньше не делала. Поэтому Вики принимает решение:       – Нет, - с трудом разлепляя губы, которыми это «Нет», как кость в горле, сообщает девушка, откидываясь на сиденье.       – Ты что, пари заключила, что сможешь взять и не переспать с демоном-искусителем? – За вальяжными нотками скрывается что-то ещё. Что-то большее. Уокер является откровение: «Да ведь он просто нервничает, дьявол побери! Пусть понервничает», - мстительно припечатывает внутренний голос.       – Ага, вписала этот пункт в карту желаний.       – Будем считать, Вселенная тебя не услышала, Непризнанная, - пальцем Люций чертит линию от её бедра до коленной чашечки – размеренно, словно рисует набросок задолго до того, как холст окажется разукрашен густыми, яркими красками, - переходит на внутреннюю сторону и, слегка царапая, щекочет кожу.       – Это неправильно.       – Трахаться со мной? – Он даже хохотнул. – Ты, Мисс Америка, поздновато одумалась.       – Всё должно быть иначе, - от умственной деятельности и попыток объяснить то, что так отчаянно в ней мусолилось, Виктория вспрела, а потому, всплеснула ладонями и, насупившись, сложила те на груди. – Мы уже летели в карете в Капитул. И было так как было. – Глаза она прикрывает, учащённо выдыхая, - было очень хорошо. Но сейчас всё должно быть иначе.       – Плохо?       – Нет, не плохо, просто по-другому: не так, как тогда. И-на-че. – Для убедительности студентка выделила каждый слог. Вместо ответной реплики мужчина уставился в окно, чем мгновенно приковал всё внимание. Она ведь его таким и запомнила впервые – каждый дюйм, малейшую чёрточку. Увидела во дворе, позднее встречала в Школе, но впаяла себе на подкорку лишь тогда, в автобусе, после памятного посещения полицейского участка. Изломы, углы, мягкие линии, все его трещинки, которые, однажды, очень нескоро, превратятся в морщины. А ещё она вдруг заметила, как сильно он повзрослел.       – Допустим.       – Это было внезапно. – От неожиданного согласия она дёрнулась в колеснице. – Я полагала, мне придётся толкать зажигательный спич, долго жестикулировать в качестве презентац…       – Допустим, всё идёт иначе. – Он перебил и посмотрел на неё так, что под лопатками зазудело. – Я – Люцифер, сын Сатаны, наследный Принц Нижнего мира. Отправляюсь в Капитул на выходные, проверить своё домовладение. От его тона и мурашек, проклюнувшихся вдоль спины, захотелось поелозить на месте и потереться о сидушку, будто кошка. Суть их особой магии наедине или что это за чертовщина такая? У Вики не было объяснений раньше, нет их и сейчас.       – Виктория Уокер, дочь серафима Уокер. Еду поздороваться с морем, чтобы не волновалось без меня. – Девушка неуверенно протянула ладонь, - рада знакомству, Люцифер, сын Сатаны.       – Это взаимно, Виктория Уокер, - его пятерня скользит по пальцам, но тут же переходит выше, слегка сжимает, переворачивает ладонь, и… когда он склоняет голову в небрежном полупоклоне и касается губами тыльной стороны руки, Непризнанная размышляет об ананасах, которые посолили, чтобы те стали слаще сладкого. Она – сам ананас. – Тебе есть где остановиться в Капитуле? – Улыбка обольстителя. И отчего-то сразу понятно, почему женщинам положено сходить по нему с ума. Изящные линии лица, доведённого до исступлённого совершенства; кошачья грация – только опасная, неуёмная. Он стал больше, выше и словно крупнее. Плечи и руки – весомая угроза. Узкие бёдра и длинные ноги – способны на многое. Узоры вен сквозь роспись кожи – личная карта сокровищ. «Даже если мы когда-то расстанемся, я не смогу тебя забыть, - она думает об этом неловко, как о чём-то греховном, - ты слишком примечательный не-человек», - ощущение идеальности вяжет во рту. С людьми такого не бывает, у людей есть изъяны, шероховатости – курносые носы, комариный укус, расчёсанный до крови, первые прогалины морщин из тех, что ещё не явились, но уже забронировали местечко. Непроизвольно она гладит его запястье большим пальцем и чувствует там какую-то неровность, может, свежий порез, который он даже не ощутил, забираясь в колесницу, или раздражение на гель для душа. Вики осведомлена, аллергии в этом измерении нет, но пятачóк его кожи чуть грубее обычного – её личная точка опоры. И она согласна влюбляться в этот чек-пойнт ещё сто миллионов раз.       – Возможно, - игра начинает нравиться, поэтому Непризнанная быстро перенимает правила, - я сниму одну из тех гостиниц на утёсе.       – Сейчас высокий сезон, Виктория Уокер, - сейчас она скончается от его голоса, вот что сейчас, а не какой-то там сезон! А Люцию потом объясняй колесничьему, что это был приступ религиозного экстаза, а не убийство, - постоялые дворы переполнены.       – Тогда я попробую арендовать комнату у частного лица.       – У кого, если не секрет, Виктория Уокер? – Её ладонь всё ещё в его руке, и демон не спешит с той прощаться, миксуя буквы её имени в разной, развязной тональности.       – Обычно в местах, куда все прилетают, стоит много людей, предлагающих аренду…       – Ты – красивая женщина, Виктория Уокер. – Хоть и аленький цветочек, залившийся краской. – Красивым женщинам опасно самим арендовать жильё на непризнанных территориях.       – Что ты предлагаешь, Люцифер?       – У меня достаточно спален, чтобы ты поселилась в одной из них.       – Сняла!       – Этого не требуется.       – Я хочу арендовать у тебя у комнату. – Она настойчива в своём зябко-розовом платье. Думать категориями одежды сложно, он не видел её очередной месяц и хочет подцепить пальцами ткань, чтобы та стала отползать, как вредоносная, хищная поросль: разошлась на нитки, разорвалась по швам, оказалась у ног, которые он раздвинет… Воздух гуще, чем принято. Такой ещё режут на праздничный стол или используют в качестве соуса. Но именно его Люцифер втягивает и сглатывает – шумно и громко.       – Моя вилла слишком дорога, чтобы её сдавать, - по тону понятно, говорить наследник учился, раздавая приказы.       – Это если башля́ть ливрами. Но у меня, - неожиданно студентка копирует эту его улыбку, вызывая мысленные аплодисменты «Ты отрастила зубы, Уокер», - есть другое, деловое предложение.       – Я не плачý за любовь ни деньгами, ни благами.       – А я не продаю тело, сын Сатаны.       – Ладно, - он фыркнул, но кивнул, - вынужден признать, я заинтригован. «И где только нахваталась подобного?..», - мамуля постаралась, яснее ясного. И однажды – быть может, через три года или через три сотни лет – он всего на секунду прикроет глаза, а когда откроет, то увидит какую-то новую Уокер – взрослую, умную, коварную. Люций ковырнул эту мысль – нет, не пугает.       – Ты размещаешь меня в своих апартаментах, а я… - ей хочется ляпнуть «а я постараюсь не влезть ни в какое дерьмо», но у Виктории совсем нет уверенности, что это реализуемо, - …оплачиваю своё проживание тремя секретами. Три ночи – три тайны.       – Вам их что, на завтрак на каникулах выдавали?       – Лето было скучным, - Уокер изобразила демонстративный зевок, - я развлекалась как умела. У её вытянутых ног угол бесконечности. И если не вглядываться в ступни, с которых Непризнанная в привычной манере и с огромным удовольствием скинула сандалии, можно подумать, что они куда-то утекают, выходят за пределы экипажа и превращаются в Млечный путь.       – Есть нюанс.       – Никто не может заключать сделки с дьяволом не на его условиях?       – Видишь, какая ты прозорливая, - ладонь до сих пор сжата в его пальцах, и со стороны поза должна выглядеть скупой и вежливой, но сам мужчина чувствует разве что интимность момента – чарующего и нового. – Если секрет мне известен, я буду ждать другой информации.       – Кровью скреплять станем?       – С некоторых пор я не люблю вид твоей крови, - его глаза резко потемнели.       – Не урыл, а закопал. – Не долго думая, блондинка ответно сжала пальцы вокруг его пятерни и показалась удивительно сильной девочкой, - значит, по рукам, Люцифер?       – По рукам, Виктория Уокер. – Он отзеркалил её движение, наслаждаясь тем, что кожа у неё горячая и влажная, а значит, она нервничала, а значит, его всё устраивает, а значит, всё идёт иначе, но тоже очень х о р о ш о. Люций промотал в голове тысячи определений того, что сейчас чувствует, пока не отыскал подходящее – она его завораживает. Такое простое, понятное слово с кучей смыслов. Она его всегда завораживала, ударяла явлением себя, как обухом по голове, пестрила и была слишком большой и значимой в этом своём тщедушном весе с ногами-тростинками, которые выглядят чем-то страшно хрупким, но тогда фундаментом интереса служило её земное происхождение. «Земное происхождение?.. Ты сейчас серьёзно? А куда делась «плебейская девка» и другие сочные эпитеты?», - ответа у него нет. Но теперь вокруг Непризнанной совсем иная аура: она – старше, она – хитрее, она – изысканнее. И он сидит как под гипнозом или под магией, зачарованный молодой женщиной, которая смеет разводить интриги и ловко разыгрывать козыри. «Наркоман со стажем, - басят в голове снисходительно. – Не завязал, а теперь рад, что это почти легализовано и по рецепту», - руки они расцепили, но у него печёт ладонь там, где лежали её пальцы. Никто из них не говорит друг с другом, но тишина не гнетущая, не вынужденная, она – громкая, наполненная и…       – Что последнее ты читал? – Ладно, положим, Уокер никогда не изменит своей плебейской натуре до конца и не научится ценить момент.       – Утренние сводки из провинции.       – И как дела в Лигии?       – Если это вопрос про наш хитроумный план с теплицами, то всё цветёт и пахнет, - он бросает это легко, лишь спустя секунды понимая, что использовал слово «наш», хотя план был его личным, собственным ноу-хау. С небольшой ремаркой, не окажись Непризнанная в зоне видимости, он бы не сразу вспомнил, как смертные решают вопрос с неурожайной землёй там, где Шепфа не отсыпал своих щедрот.       – Спасибо, - у неё сбился тембр, а ещё Вики сжала-разжала пальцы – тем, видите ли, слишком хотелось его коснуться.       – За что?       – За «наш».       – Не выдумывай всяк… ай, к чёрту. Ты натолкнула меня на мысль, сама того не зная, тебе и спасибо.       – Люцифер!       – Нет.       – М-м?       – Нет, не говори мне этого сейчас, - для убедительности он помотал головой. – Я знаю, что ты хочешь сказать что-то благодарности ради. Но я не хочу благодарностей, Уокер.       – А чего ты хочешь?       – Я? – Он странно, пронзительно смотрит, повторяя вопрос, - я хочу всё.       – Ладно.       – Да.       – Отлично.       – Прекрасно. Что последнее прочитала ты? На шезлонге была книга, я точно видел.       – О! – Брови взмывают вверх, складываясь домиком, а рот растягивается в улыбке, - шедевр бессмертной документалистики – «Благородные Фамилии и Великие Дома». Вместо пятничной вечеринки в клубе у меня утреннее посещение библиотеки.       – То есть читала про меня.       – То есть читала про тебя. Но! Там были и другие семьи. Я не сразу поняла, что «фамилия» - это не та фамилия, которая ф а м и л и я. В каком-то смысле ты – скандинав, ведь приставка «сын Сатаны» - это ссылка на род.       – Ну да, - он пожал плечами очевидному факту.       – Мне немного стыдно, - девушка по-настоящему смутилась, - раньше я думала, ты выпендриваешься.       – Прибавляю себе стоимости?       – Ну да, - повторила она слово в слово, пародируя его же интонацию.       – Что ж, доля истины в этом есть, Виктория Уокер, - теперь он тоже разулыбался. Ехидно, но искренне – до пресловутой ямочки на скуле. – «Сын Сатаны» звучит лучше «сына школьного учителя».       – Бедный Дино.       – Если речь о его финансовом состоянии, то эту истину можно не подвергать сомнениям.       – Ты чувствуешь в нём конкурента или тебе просто нравится его бесить?       – А ты – мой мозгоправ или моя… - он осёкся, по-змеиному прикусив кончик языка, и тут же игриво приподнял бровь, мол, всё же без слов ясно. «Нет, не ясно!».       – Твоя – кто?       – Гостья, Виктория Уокер, дочь серафима Ребекки. Ты – моя гостья. Кого из летописи ты запомнила?       – Ту невменяемую старуху, что изрубила своего мужа топором. – Вики изображает свой самый зверский оскал, но не выдерживает лицедейства, прыскает и корчит забавную моську.       – Мы зовём её Аграт. Неплохая была бабёнка, хоть и с придурью.       – Ты знаком с ней?       – Обижаешь, она научила меня играть в Санктус, когда мне было лет семьсот.       – Семьсот – это?..       – Думаю, порядка четырёх по вашим меркам.       – Почему она его убила?       – Ты же сама сказала, - Люций наклоняется и обдаёт жаром, - адмирон Бартоломей был её мужем. У приличной женщины всегда миллион причин убить супруга, разве не так?       – Не знаю, - зеркальность действий, спина, прогнутая навстречу, и теперь губы дышат очень близко от его лица, - я же не замужем за демоном. «Через пять-десять сотен лет мы это исправим», - мысль такая звонкая и яркая, что напоминает мелодию.       – То, что в начале брака кажется очаровательным различием, через пару тысяч лет становится мотивом для убийства.       – А ты знаешь толк в отношениях, - она усаживается ровно, прикрывает ресницы и облизывает свой рот, почти уверенная – он не отводит глаз.       – Её сослали на вашу Землю за смертоубийство, - обманчиво спокойный тон.       – Не казнили?       – Ты ещё не поняла, Непризнанная? Казнь – не высшая мера наказания.       – То есть, буквально, вы обслужи… - под его полыхнувшим взглядом она поджала губы и тут же переформулировала, - вы занимаетесь благосостоянием людей на Земле, но отправляете туда Бессмертного, потому что это самое худшее, что только может случиться?       – Именно.       – Ещё я прочитала, что мать Мими – не Первородная. Но ты, наверняка, в курсе.       – Не напоминай об этом своей соседке лишний раз, в детстве она мечтала о второй ипостаси.       – И?       – Что и? Вряд ли у малышки Мими когда-нибудь получится обратиться в инфернальное нечто. Это и сила, и проклятье Первородных. Редкий ребёнок наследует такое даже от чистокровного союза.       – Но такие существуют?       – Существуют, - короткий кивок. – Но если ты хочешь спросить, обращусь ли я, у меня нет ответа.       – А твой отец? Ты видел его превращение?       – Обращение, Уокер. Это не магии, по крайней мере это не та энергия, что заключена в каждом из нас. Это что-то очень древнее и неконтролируемое, и я лишь раз наблюдал, как обращается Сатана.       – И он… ну-у, он остаётся самим собой или..?       – Или сходит с ума, становясь монстром? – Люций гоготнул. – Нет, мой отец во второй ипостаси – всё то же «животное», если говорить о рассудке.       – Но он больше, сильнее, страшнее! – Не унимается девчонка, снова склоняясь навстречу. – Крутой скилл!       – Ты ломала кости?       – Да, кисть, в младшей школе, на волейбо…       – Довольно подробностей! Теперь представь, что в твоём теле разом ломаются все кости, переплетается каждое сухожилие, рвутся кожа и мышцы. Какой ты будешь после подобного сеанса СПА?       – Болезненно-злой?       – Вот и ответ. Мы – Бессмертные с миллионом поправок, потому что в конечном итоге все мы – смертные. Мы чувствуем боль, мы отличаем жар от холода, мы умеем… - он почти касается её рта своими губами – намеренно и нахально, - …получать удовольствие.       – Поцелуй меня… - у неё голова кружится от близости и пол кареты уходит из-под ног, заставляя порадоваться – она всё ещё сидит на лавке. – Я тоже хочу получать удовольствие!       – Какая развязная дамочка. Мы ведь едва…       – Да к чёрту! – Она опережает всё – его хмык, иронию, ленивое касание пальцев, скользящих по подбородку, она опережает время, скорость драконьего полета, а ещё бешеный ритм его пульса, который он старается скрыть, и сама жадно въедается в Люцифера. «Мы начали снижение или… - мысли не суждено быть законченной. От уокерского рта, языка и запаха закладывает уши, забивает ноздри, а часть внутренних органов делает кульбит, как при свободном падении. – Если не прекратишь, я ведь снова это сделаю! – Снова влюбится. И это через час после «знакомства»? – Поздравляю, Люций, ты находишься здесь. В этой грёбанной точке, в которой, куда не повернись, одна сплошная Непризнанная и понимание – это всё, что тебе нужно». То, как он сгребает её в охапку, напоминает то, как он удерживает драконьи поводья – уверенно и властно. Но Вики не провести этой напускной металлоконструкцией чужой самонадеянности – прижатая к горячему торсу, она слышит лихорадочное «бум-бум-бум!» в грудной клетке, и теперь совсем не нужно интересоваться, как сильно демон скучал и кем скрашивал одиночество. «Бум!». Окно повозки распахивается со страшным треском, заставляет прервать поцелуй, похожий на трапезу. Перед глазами его влажный рот, пропитанный ею, и красные радужки, затянутые поволокой. «Скифа и Церцея, ты же хочешь меня, как смертельно больной!», - чуть раньше, на долю секунды, ей показалось, что королевич почти контролирует себя, почти в здравости, но сейчас, в сиянии татуировок всё встало на свои места.       – Что это? Ветер?!       – Ветер?.. – Его ведёт до одури. Будто по венам пустили Глифт, вживлённый капельницей.       – Створки! «Бум!». Второе окно повторяет трюк.       – Это не ветер, - прежде, чем тряхнуть головой, сметая со лба пряди волос, Люций смыкает губы и тщательно проводит языком по зубам и дёснам – там ещё есть Уокер, а ему было слишком мало. – Это энергия.       – Моя?! – Она ойкает и округляет глаза – глупая, взъерошенная, неизбежная.       – Моя, твоя… какая разница! Это делаем мы, - в подтверждение слов он оттягивает ворот майки, демонстрируя огонь татуировок. – Поэтому слезай с коленок, Виктория Уокер, дочь серафима Ребекки, пока мы не свалили эту колесницу в залив святой Роберты. «Потому что сам я с таким не справлюсь, - подтолкнуть её, заставляя встать, и вернуться на место, кажется чем-то совершенно оскорбительным. В волосах девичьи пальцы, в голове сплошной хаос, напоминающий жирнеющие за пределами повозки облака: Люцифер попытался собраться и подумать о ней как-то привычно – привычно грязно или привычно плохо, как раньше, как в последние пару месяцев, - ни хрена не вышло. – Не сегодня. – Компромисс достигнут мгновенно. – Перенесу порцию обидных выражений на следующую неделю, если не возражаешь. Да и если возражаешь… блять, милая, я никого так не хотел, как хочу тебя… я даже тебя так не хотел, как хочу сейчас!». Виктория уступает, кивает, изображает покорность и… сползает с коленок так, чтобы прочувствовать железобетонный стояк в качестве комплимента. Они вот-вот приземлятся в Капитуле – что ж, разнообразия ради будет неплохо, если по прибытии ей не придётся натягивать трусы. Критически мокрые в таких «погодных» условиях.       – Значит теперь мы распахиваем окна, двери и задираем юбки окрестных горожанок? Что на очереди? Стены, разобранные до кирпича?       – Фóрты могут спать спокойно, бытовая магия не такая мощная, как ты думаешь.       – Бытовая – это про уборку и всё такое?       – Ага, - он не смотрит на неё, увлечённый окном, словно там чудеснейшее из явлений. Створку Люций захлопнул, это Вики видит. Но чего она точно не видит, это своего отражения. – С новорожденными Бессмертными похожие проблемы. Свою энергию они ещё не умеют контролировать, поэтому детская спальня напоминает поле боя. Склянки взрываются, шторы трещат, окна распахиваются, церберы взлетают к потолку, погремушки бьют нянек по носу.       – Люцифер, сын Сатаны, - она откинулась на сиденье, задумчиво взбивая волосы, стянутые в хвост широкой лентой, - раньше я бы удивилась, что в твоей спальне делали церберы… Но сейчас меня могут смутить разве что погремушки!       – Ну, знаешь, все эти отрезанные уши папашиных врагов, собранные в ожерелье…       – И зубы огров на ниточках?       – Они смертельно ядовиты, - самое серьёзное лицо. – Поэтому только вместо сóсок.       – А в качестве резиновой уточки в ванной держали гидру?       – Ха! Всего лишь купель с Кракеном.       – Виверна под кроватью?       – В шкафу. Отличное средство от моли, имей в виду!       – Люций! – Она порывисто дёрнулась и схватила его за руку, затапливая собой каждый дюйм пространства, воздуха, измерения, всего. – Я хочу сказать… - «что дико тосковала, что мне сейчас очень, слишком хорошо и что я люблю тебя, как распоследняя тварь, которая готова завыть в голос!», - …что польщена твоим гостеприимством! – Имея в виду не приглашение. И она знает точно, он не подсматривает в её воспоминания. Но всё прекрасно понимает.       – Я тоже. – Подбородок едва заметно дёргается, а пальцы сплетаются с её ладонью. – Польщён своим гостеприимством.       – Поставлю тебе высокую оценку на TripAdvisor. Так и быть.       – Прикажу слугам постелить тебе свежее бельё. Так и быть. Последние пять минут снижения проходят в полной тишине. Но даже в ней можно услышать коллективное, задыхающееся ликование.

***

      Дом устал, выдавая себя жалобным писком паркетных досок. Слишком много времени он стоит, слишком много вещей скопилось в его нутре, слишком – как девиз, вместо привычного «Честь не продаётся и не покупается». Прислуги вдоволь, но она не справляется с количеством хлама. Не того, который мусорный, а того, с которым пожилой человек уже не в силах распрощаться, хватаясь за каждую ерунду со словами «Нет, оставьте». Теперь это не просто статуэтка среброкрылого погонщика, а комплекс воспоминаний. И колесо памяти не запустится, если выкинуть фигурку прочь. За всеми рейсами он не заметил, когда отец успел стать таким бирюкóм.       – Одного из твоих матросов убили? – Азазель кивает хлипкому мужичку в кособокой ливрее, который сервировал им стол в столовой.       – Пьяная драка, ничего особенного.       – Я слышал, у него было изрезано лицо, а в рот покойнику затолкали его детородные органы.       – Так делают, когда мстят за измену. Чувствуется почерк женщины, - великовозрастный сын комментирует без особого энтузиазма. – Это не моя вотчина, пусть разбираются гарды.       – Ты прав, мой разумный отрок, - у отца есть эта странная, почти дьявольская способность – смотреть холодно и отстранённо, будто насквозь. Там, за тобой, нечто интереснее, а ты – всего лишь объект, заслоняющий обзор. – Когда в плавание? – Азазель заметно сдал за последние пару лет. Два календарных года, а какая существенная разница в облике. Кожа вокруг глаз потемнела, а щёки пожелтели, и теперь, при взгляде на родителя, Вóлаку кажется, его лицо заменили наброском, худо-бедно воссозданным на старинном пергаменте.       – Мне предстоит доставить груз в Лепорт, в Верхний мир, но это – вопрос нескольких недель. Далее, до декабрьских календ, я буду в увольнении. – Интересно, он рад или уже отвык, что в доме кроме него и слуг могут случаться иные постояльцы?       – К слову о мстительных женщинах… девушка на балу, - старик жуёт губу, как нечто аппетитное, хотя перед ним натёртые до блеска тарелки, сдобренные обедом. – Это была дочь серафима Уокер, верно?       – Да, отец.       – И она до сих пор непризнанная.       – Верно, отец.       – Я навёл справки. – Понятно, старость Азазеля – его же прикрытие. Это с виду демон выглядит тем, кто готов развалиться на части, а шестерёнки головы пашут не хуже прежнего. – От неё несёт неприятностями.       – Ты мне про навигационную академию так же говорил.       – Один из адмиронов полагает, что у наследника роман с очаровательной смертной девой.       – Они учатся вместе, - Вóлак жмёт плечами, чувствуя себя не зрелым мужем, а мальчишкой, пойманным в чулане с поличным – с портками, спущенными до колен.       – Её наряд на балу Сатаны не остался не замеченным. И она сама – тоже.       – Пап, - он слишком осовременен для своего первородного родителя и сдаётся под натиском двусмысленной, дипломатической игры, - если есть что-то, чего я ещё не знаю, но должен узнать, просто скажи.       – Ты поспешен, сын мой. – Нож рассекает отбивную: кусок за куском, кусок за куском. Молчание продолжается, пока вся тарелка не покрывается идеально нарезанными квадратами животной плоти и Азазель не отправляет в рот добротную, распаренную в травах и пряностях свинину, хотя лекарь не рекомендовал ему есть мясо ещё сто пятьдесят лет назад. – Скажем так, ходят слухи, что среди знатных Домов разгорается недовольство.       – Платьем случайной девчонки?       – Присутствием случайной девчонки в месте, вход в которое ей заказан.       – Совет слишком консервативен, - Вóлак изящно убирает слово «вы» из этого предложения, хотя его отец – едва ли не главная, бронзовеющая в Совете мумия. – Это всего лишь студентка: она играет в Санктус, пьёт Глифт, просит у подружки-демоницы пригласительный билет, крутит кудри и слушает музыку в таких крохотных штуках, которые на Земле называют наушниками. Совету придётся очень постараться, чтобы рассмотреть за русыми косами и миндалевидными глазами Вики Уокер нечто большее, чем девчонка. Потому что девчонкой она быть не перестала.       – Времена изменились, - Азазель отодвигает тарелку и переходит на вкрадчивый тон. – Далеко не всех теперь устраивает правление нашего Милорда.       – Тогда им не следовало подписываться под монаршьей властью.       – Одна мысль у тебя верна – монархия есть, но есть она только на бумаге. Все знают, однажды трон займёт Принц. А потом его сын. И сын его сына. И так – до бесконечности или до полного вырождения рода.       – Я не понимаю, что ты пытаешься вложить мне в голову.       – Знания, Вóлак. Некоторые из Домов уже достигли всего, чего могли. У них есть ли́вры, у них есть репутация, у них зародились династии. – На фалангах отцовских пальцев выпуклые, чернеющие узлы. Это наводит на мысль, что перед ним свидетельство неочевидной болезни, сжирающей изнутри. – Какой их следующий шаг?       – Породниться с королевской семьёй, - фырканье, вызывающее на лице Азазеля улыбку. Средневековое мироустройство всегда казалось его сыну с любознательным, исследовательским темпераментом чем-то незначительным, не увлекательным даже. Скучная игрушка для ребёнка, который рано пошёл и всё норовил сбежать куда подальше. Дело довершил дар, открытый в старшей Школе – Вóлак отлично управлялся с водной стихией, это предопределило будущее.       – Именно так.       – Что ж, отец, тут я тебе не помощник, дочерей с покойной матушкой вы не сделали, - покончив с пятничным обедом, капитан встал из-за стола, - и я не во вкусе Люцифера.       – Погоди.       – Весь – сплошное внимание.       – Ты полгода пробудешь на суше, Вóлак. Распусти свои чары в адрес девушки.       – Виктории Уокер? – Это что, шутка? Или природа карает отца деменцией?       – Да, я о ней.       – Ты всерьёз предлагаешь мне попробовать стать любовником любовницы сына Сатаны?       – О, Скифа и Церцея, конечно нет! – Демон разливается дребезжащим смешком. – Подружись с ней. Ты красив, ты харизматичен, ты обаятелен, ты холост, ты ни словом не обмолвился, что мне следует ждать невестки и внуков, а твоих шлюх из борделя, куда вы шастаете всей командой, я в расчёт не беру. – От отцовской откровенности у Вóлака сводит брови. Ему почти сорок земных лет, и вести подобные разговоры в кругу семьи кажется сутью неловкости. В школьные годы он был влюбчив, но как-то мимолётно, без бурь и страстей. Простое «привет», лёгкое «прощай», где долгие проводы – лишние слёзы. Словно все, положенные возрасту тайфуны и цунами судьба хранила для морских путешествий. Его боцман, почётный семьянин, часто бурчит, мол, продажная любовь для такого завидного мужчины сродни пощёчине, но капитан не брезглив, а ещё он уважает чужой бизнес – плати другим, чтобы платили тебе. Мудрые господа столетиями обзаводились матис и покровительствовали персональным любовницам из домов удовольствий, которые плодили им бастардов. С незаконнорожденными мальчиками попроще, те могут и на рудники устроиться, и в кузнях работать, и в верфях с курильнями. У рождённых в таком адюльтере девочек выбор не велик, либо идти по стопам матери, либо становиться прислугой в имениях побогаче. Жизнь подобного персонала в особняках только с виду вольная: в зажиревших семьях всегда подрастают собственные наследники, которые очень быстро выясняют, горничная – дочь шлюхи, чтобы уже не слезать с неё во всех смыслах. Поэтому Волак предпочитает оплачивать труд, который считает честным. В условиях, когда еда и ночлег стоят дороже плоти.       – Что ты хочешь мне донести?       – Меня устраивает моё положение при дворе. Положение нашего Дома в Аду. И я не хочу перемен. Поэтому, если шепотки в кулуарах правы, если эта девица окажется костью в горле тех, кто растил своих прекрасных дочек и ставит на них многое, мы сработаем на опережение. Маленькой Уокер совсем скоро могут понадобиться союзники в Чертоге и…       – Ты можешь сам явить ей всю силу своей харизмы, папа, - капитан делает самое серьёзное лицо и прячет ухмылку из уважения.       – Обязательно обсужу с ней в следующую встречу, как возросла стоимость скопцов с Островов Презрения и какие убытки несёт сельское хозяйство от налётов субантр, - Азазель копирует издёвку, и теперь отец и сын отличаются только возрастом, но выглядят идентично. – С твоего позволения я закончу. Уокер могут понадобиться союзники. Это случится не сегодня и не завтра, но это случится. И свою ставку я хочу поставить заранее. Но ни моя должность, ни моя репутация не подходят, чтобы втираться в дружеское доверие. Однако легкомысленного капитана, который бывает на большой земле раз в пятилетку, непризнанный статус точно не смутит. Она всего лишь пешка, возможно пустышка. Но, иногда, доходя до края шахматной доски, пешка становится королевой. И к противоположной стороне игрового поля Вики Уокер подобралась неоправданно близко. Выходя из столовой Волак не скрывает своей улыбки: его отец всё ещё сметлив, а он – сын своего отца, и думают они одинаково.

***

      От Капитула разило июльской жизнедеятельностью. Преющие прилавки, потные подмышки, буйно цветущие, источающие диковато-жасминовую вонь кустарники, вишенкой на торте – просоленное побережье.       – Что ты там собираешь?       – Каштаны. На удачу!       – Виктория Уокер, в твоём подоле уже штук шестнадцать…       – Что ж, - она встала с корточек, придерживая юбку, - значит я буду очень везучей в эти выходные! С прошлой осени ярмарочная площадь разрослась, впадая в ленивую, летнюю кому и туристическое состояние аффекта. То тут, то там шуршали длиннохвостые ламии, слышались бодрые крики торгашей, растягивались послеобеденные шатры – яркие и разноцветные, как сахарные леденцы в детской пятерне. И Вики живо представила, что все они – всего лишь крохотные фигурки в манеже деловитого малыша, который возвышается сверху, раскидав свои кубики. Никакой упорядоченности – приземистые, южные дома налеплены в узких переулках, втиснуты невпопад и выглядят теми строениями, которые вот-вот должны рухнуть, однако ж держатся.       – Эй, Мисс Америка, ты голодна?       – Если это эвфемизм, то… - но Люций уже пребывал у лотка, в котором в приличном фэнтези на Арагорна, сына Араторна, могло быть совершено покушение, и точно не слышал её в общем, роином гуле. – Что это? – Вики в два шага подскочила и принюхалась, - здесь кто-то умер?       – Пока нет, - он хмыкнул, дружелюбно ткнув её в бок, - но если продолжишь так говорить, продавец тебя точно грохнет.       – И ты не спасёшь меня, Люцифер, сын Сатаны? – Она привстала на цыпочки, чтобы дотянуться до его уха, и с жаром выдохнула. Клеиться, так клеиться, раз тут такая недотрога с обетом аскетизма. Но то, что должно было стать шалостью женщины, которая догадывается о своём влиянии, обрастает новой формой. Викторию накрывает ароматом его кожи, смешанным с вонючим, прекрасным, разгулявшимся солнцепёком, а дальше лишь обрывочные картинки, как в покадровой съёмке – куда-то вверх, небритая щека, её ладонь не боится порезаться о скулу, и от этого прикосновения он замирает и тут же смотрит в ответ. В упор. Глубже. Солнце в уокерских волосах делает девчонку призрачной, нереальной, возводит до миража в пустыне. Но Люцию кажется, ничего более настоящего он не видел: напряжённые брови вблизи от своего носа, вздёрнутый подбородок, влажные губы – они не раскрыты, с ней эти правила томных, киношных героинь никогда не работали. «Варежку прикрой, рот распахнут только у имбецилов» часто повторяла мать», - когда Непризнанная ему это рассказывала? Наверное не очень давно, но первая половина лета, лишённая её общества, сейчас рисуется какой-то ампутированной – слишком насыщенный июнь, из которого удалили нечто важное. Он очень даже умеет жить без неё. Но ему это не нравится.       – Не от этой сосиски. Приходится ткнуть ей в губы хот-догом на палочке, переводя всё в привычную плоскость. Озвучивать на площади то, что он хочет сказать, бред и дичь – скальпирование посреди толпы, которая с радостью вылупила зенки на парочку. Кого они им напоминают, если не проявить бдительность и не узнать в лицах сатанинского отпрыска и серафимскую дочурку? Парочку, чей Медовый месяц только стартовал? Или они – тайные любовники, что прячутся в Капитуле от бдительного уокерского мужа, чтобы всласть поебаться?       – А эфа фофифка… - отступив на шаг, она щедро откусывает кусок уличной снеди, - …такая же, как та лапша с капитульского пляжа?       – Если скажу, что да, тебя вырвет? – Кинув несколько гентов, он двигает головой в сторону проулка, дескать, пошли. – Учти, я сделаю вид, что мы не вместе.       – Всё ещё не можешь простить мне свои ботинки?!       – Следующим днём, на конюшнях, ты полностью окупила их стоимость, Виктория Уокер.       – Кха! – То ли от смущения, то ли от возмущения, но она подавилась, едва поспевая за широкими шагами своего провожатого. – Кстати об этом. Твой отец… ну-у-у… он что-то сказал… т о г д а?       – А что он должен был сказать? – Люциферу становится невероятно смешно. – Ценные рекомендации по разведению племенных особей, или как ты это представляешь?       – Не знаю. Может «только не в моём зáмке». Или «совсем от рук отбились». Или… о-о-о! – Полностью уничтожив нехитрый провиант, Непризнанная взмахнула блестящей от масла и жира палочкой, как смычком, - там могло быть «если, в дальнейшем, вы хотите размножаться, вам следует делать это в другие отверстия». У Люция не осталось шансов не захохототать в голос:       – Он ничего не видел, - но сказал «Уважай свою бабу, баран» с предельно точной интонацией ухает в голове. – Добро пожаловать, Виктория Уокер, дочь серафима Ребекки, - поэтому всё, что демон способен сделать, это распахнуть перед ней калитку, скрытую в живой, до слепоты цветущей изгороди. Из уважения.

***

      – Понравилось? – Голиаф не потрудился уточнить, что именно. Глифт из погребов Вельзевула или младшая дочка оного, был слишком занят – расправлялся с перепёлкой в компании тушёных овощей.       – Она как пылесос, - Каин вяло ковырнул свой обед и возвёл глаза к потолку. – Я боялся, что мой хер Адель оставит себе.       – А теперь боишься, что его оттяпает её папаша?       – Честно-говоря-ссусь-как-щенок, - без обычного сарказма выпалил скороговоркой блондин. – Чёрт его знает, как я вообще очутился в их проклятущем доме. Мы пили в кабаке, Адель срисовала меня ещё на входе, была там с подружками, а потом оно как-то само собой пошло-поехало…       – Ага, - Балтазар не уступал Голиафу в скорости трапезы, - ты пошёл отлить, а тут она. Кто угодно перепутает женский рот с писсуаром.       – Ой, завали! – Вздохнув, Каин начал нервно теребить вилку. – Клянусь, у меня седые волосы на лобке. Я утром проснулся в её постели и от её голоса.       – Чирикала, как ты был могуч?       – Чирикала своему бате через дверь «Папулечка, я опоздаю на завтрак, извини меня, пожалуйста»! И вот она это всё говорит, а у меня полное ощущение, что с Вельзевуловой псарни уже выпустили церберов, которые будут гнаться за мной до самого Тартара…       – И до чего вы договорились?       – Ни до чего. – Старшекурсник поджимает губы. – Она решила, что я или сплю, или сдох, и ушла в ванную.       – А ты?       – А что я? Я вылез в окно.       – Нужна консультация узкопрофильного специалиста по работе с проблемными дочками мерзких родоков! – Балтазар хохочет так громко, что своды столовой подпевают эхом. Но это его стены, его гостеприимный особняк и его приятное чувство ностальгии – они с самого детства тут собираются, пользуясь родительским благословением и приятной долей пофигизма. И его отец всем им когда-то даже прозвище дал, «мальчики из Дома Бельфегора»…       – Их слишком много, - взбивая кудри, Махаллат смотрит на мужа скептически, - они мне все вазы перебьют и картины попортят.       – Я куплю тебе новые, - радостно улыбаясь в усы, прекращает споры глава семейства. Впрочем, последнее невеликó – природа подарила им единственного сына и наследника, словно прикрывая на этом лавочку деторождения, как бы они ни старались. – Балтазар часто болеет, ребятки пойдут лазать по своим помойкам, он увяжется за ними и сляжет с очередной проказой. Пусть играются у нас. Тем более, что компания правильная… - архидемон чуть качает головой в сторону высокого, темноволосого паренька в собственном дворе – тот только что сагитировал всех залезть в кусты бузины и ловить там соек и теперь довольно следил за процессом. – Что надо компания!       – Значит можно? – Кучерявый и очаровательно толстый отпрыск лет пяти хлопает в ладоши, выпрашивая разрешения.       – Можно, - хмыкает Бельфегор. – Только два правила: сколько зашло – столько вышло и никаких смертей в нашем имении!       Покончив с первой тушкой, Голиаф провёл рукой по коротко стриженному затылку и уставился на блюдо в центре стола: «Есть или не есть? Вот в чём вопрос…».       – Ты про Люция? – Внезапное озарение на лице качка. – Ну он и Уокер… это же у неё типа сложная мать?       – Смотрите, Малыш делает успехи!       – Да ну вас! Я медленно думаю, но быстро соображаю. – Это чистая правда. Они почти смирились, что мыслительный процесс у Голиафа ползёт черепахой, явно достигая нейронов длинным, окольным путём через пищеварительный тракт. Но если уж достиг! – А они, вообще, помирились с крошкой Вики?       – Крошка?! – Каин фыркнул. – Если эта «крошка» тебе в глаз попадёт, его удалят хирургическим путём, так и знай.       – Вижу, все твои помыслы сейчас заняты óрганами, которые могут удалить… - Откашлявшись, Балтазар вскакивает с насиженного места и начинает декламировать, - сегодня мы лишились нашего друга, товарища и брата, нашей пубертатной язвы и самого прозорливого хитровáна, Мистера-Я-Не-Выёбываюсь-Просто-Меня-Мама-Таким-Родила и человека, способного получить скидку даже на парах Фенцио, который теперь навсегда покинет свой пост вечно молодого, вечно холостого, обязуясь связать себя узами брака, потому что в битве «Адель против Каинова хера» победила…       – Что за игра, мальчики? – Махаллат входит в столовую тихо, но заявляет о себе громко. – У вас какое-то соревнование?       – Нет, ма-а-ам, - проблеял наследник Дома, стушевавшись, - это мы про учёбу, ага. Вспомнили профессора Внушений…       – Мощный старик! – Тут же подхватил Голиаф. В его личной битве с перепёлками последние только что взяли верх и теперь удерживают рубежи тарелки.       – Ладно, - сухопарая, местами седая, но всё ещё бесконечно кудрявая женщина протянула сыну свиток, - тебе письмо, ворон из Дома Вельзевула. Донéльзя изнасилованная вилка в пальцах Каина издала последний, жалобный «бзиньк» и сломалась.       – Что там? – Едва за хозяйкой захлопнулись двери столовой, блондин произнёс это леденящим душу шёпотом.       – Ты б лучше смотрел вакансии матросов на ближайшем галеоне, а не… - Балтазар осёкся и улыбнулся. – Спокуха, всего лишь приглашение. Думаю, вы их тоже получили или ещё получите.       – Куда? Зачем? Я не пойду!       – Квазáр, истеричка! Отставить панику!       – Ква… фефо? – Чавкнули со стороны груды мышц.       – Ты ведь ни разу не был, да? – В голосе Каина зазвучало понимание. – Я – тоже. Они раз в сто лет?       – Раз в тысячу лет, - поправил Балтазар. – Я бывал только однажды, ещё подростком. Люцифер, наверняка, дважды.       – Квазáр – это бои на псарне? – Почёсывая репу, Голиаф пытается сообразить.       – Бои, но на курильне. Смертельная забавушка для кровожадного Герцога.       – Драконье сражение, если по-простому. Раньше проводились каждое столетие, но погибало слишком много тварей и наездников, указом Милорда Квазáр стал развлечением раз в тысячелетку, - представив нечто лютое, белобрысый демон незаметно ущипнул себя за ладонь. – Когда-то, во времена Древнеединства, с помощью Квазáра находили новых драконоборцев. А сейчас просто дань традиции, и что-то я ни хрена не уверен, что Верхний мир её блюдёт.       – Если вы не были на Кругах, парни, - улыбается Балтазар, - то это отличный шанс охуеть.       – Квазáр проходит в Инферно?       – И никак иначе.       – А почему приглашение из Дома Вельзевула?       – Потому что лысый Герцог однажды подсуетился и отгрохал свои хоромы возле Мрачного Дола, а это спуск. Единственный во всём измерении. Поэтому все собираются у Вельзевула и вместе отправляются вниз.       – Еба-а-ать экскурсия… - Каин аж крякнул. – Не хочу знать, как они загоняют туда драконов с гор, но здешним порядкам сильно не хватает эко-активистов!       – Расслабься, друг, я слышал, что смерть от драконьего пламени быстрая и лёгкая, - миролюбиво донеслось от принимающей стороны. – Адель запомнит тебя юным и горячим. Возможн…ай! Даже…блин! Не кидайся! Возможно даже с румяной корочк…ой!       – А там все будут? – Судя по мечтательности в глазах Голиафа, меньше всего он переживал за судьбу сокурсника.       – Ты про свою Нааму? Она точно будет. – Как и Ости, уверен Балтазар.       За минувший июнь они виделись дважды, хотя наследник Дома Бельфегора исправно приглашал брюнетку на свидания не меньше десятка раз.       – Тебе нормально?       – Ты спрашиваешь, хорош ли ты в постели? – Она дружелюбно, вежливо улыбается, цепляя резинку чулок к поясу и одёргивая юбку с царским видом. – Ты – хорош.       – Тебе нормально, что мы так редко встречаемся? – Хочется инфантильно поныть «У тебя что, кто-то есть?», но если и есть, то он предпочитает не знать об этом.       – Я пытаюсь вести дела своего семейства. – Ости увлечена пуговицами на кофточке и выглядит совсем юной в лучах пошлого, рыжего заката. – И такому нас в Школе не учили.       – Королева, - он замялся, сглатывая в кровати на постоялом дворе прогорклый, сигаретный дым, - если тебе нужна какая-то…       – Ты знаешь, сколько налогов ежегодно отчисляются в казну с жилища?       – Не-ет.       – А что типы владений коррелируют с процентной ставкой податей?       – Нет.       – Может тебе известен расход масла для светильников?       – Нет, Ости, я не знаю.       – Тогда ты ни чем не можешь мне помочь, Балтазар.       – У меня есть деньги, много денег.       – А у меня нет денег, поэтому мне пора научиться их считать.       – Отец намекает… - он помялся, хлопая по постели, мол, присядь, не спеши. – Намекает, что пора думать о месте в совете адмиронов. Несколько стариков собираются на покой через пару-тройку лет, и на мою давнюю дружбу с сама понимаешь кем возлагаются большие ожидания.       – Ну а ты что? – Она присела, хоть и без энтузиазма. Коснулась его большой, смешной стопы под простынёй и помяла её, как сестра или мать. Ни грамма сексуальности, аж самому себя жалко. – Хочешь?       – Не знаю, - мужчина пожал плечами, - не думал об этом примерно никогда лет.       – А я бы хотела, - в её бархатистом, кошачьем прононсе нотки мечтательности. – Мои родители попытались прыгнуть выше головы, но, по итогу, у них не вышло. Новые горизонты мне могут открыться только в случае королевской службы.       – Или удачного брака, - губы он тянет в жалобном подобии улыбки и мысленно клянёт себя, на чём свет: «Прекрати расстекаться перед ней талой лужей, это то, чего она никогда не оценит!».       – Брак – дурак, - Ости хихикает над глупой рифмой. – Оковы для женских амбиций!       – Когда-нибудь в составе адмиронов появятся дамы, просто не через сто лет и даже не через тысячу. Ты хочешь ждать столько времени?       – Я хочу ускорить ход событий.       – Новатор!       – Спасибо, что не феминистка, любовничек!       – Значит любовничек? – Он дёргает её к себе за подол. – Тогда уведомляю, что этот номер я оплатил до утра! И она остаётся до утра, почти заставляя верить, что это не от безысходности.

***

      «Кошки», - была первая её мысль, но кошки так не воняют. В трюме разило мочой и испражнениями, болезнями и специями, плесенью и водорослями, а ещё тухлым мясом, как на живодёрне. От ядовитости запахов Вики повело в сторону, и это не укрылось от провожатого. Мальчишка по имени Кейл миролюбиво обтёр перепачканные ладоши о тунику, ничего не слышавшую про стирку:       – Звиняй, судар-ня, отмывать не успевают, - он ерошит стриженный ёжик медных волос и дёргает тощими, ангельскими крыльями. – Давай я тебе лучше палубу покажу!       – Было бы здорово, - она решила, что если продолжит дышать, её стошнит. – Это купеческий галеон?       – Ага, крошка «Каллиопа», - наверху гораздо жизнерадостнее. К тонкому амбре трюма добавляются ароматы верфей и дерева, закатное солнце тоже вносит лепту, обдавая теплом. – Ток эт не галеон, а шху-а.       – Рыбацкая, наверное… - её спутник смешно, по-детски проглатывал слоги и окончания, но очень старался выложить как можно больше информации. Мальчишка прилип к Непризнанной близ собора. Собора, в котором молились только одному богу – богу торговли. Проспав с обеда до заката в комнате, в которую её подчёркнуто вежливо проводили и, хмыкнув под нос, откланялись, сообщая, что у Самого-Горячего-Мужика-По-Версии-Трёх-Миров-И-Лично-Виктории-Уокер-Дочери-Серафима-Ребекки ещё есть рабочие дела, она выбралась в город и теперь шаталась по улочкам праздно, как могут шататься только курортники, у которых море плещется даже в пивном стакане.       – Какая ж рыбац-я? – Кейл отрицательно качнул подбородком, - рабовладе-ческая!       – Рабо…чего?!       – Ну эт. Посу-ина для манкуртов! А теперь пошли, пока нас не застукали, судар-ня, матросы меня не жал-ют. – В полтора раза ниже Уокер пацан ловко сполз с судна по канату, пока она перелетала с палубы на землю.       – Почему ты не используешь крылья?       – Не мо-у, - его взгляд стал колючим, - пло-о работают.       – Если не летать, они совсем атрофируются, - в памяти всплыл Бонт, но той, прежней выделки – мальчишка из Восточной башни. Пару раз в минувшем декабре, пока он методично оформлял её конспекты, не ленясь использовать сразу несколько цветных чернил, выделяя, подчёркивая, буквоедствуя, она замечала, как, иногда, он встаёт и просто расправляет крылья. Сильно сутулится, словно калека, кому стыдно за своё увечье, но всё равно выполняет разминку.       – Не атрофи-уются, они нормальные. Были. Теперь настал черёд Вики пристыдиться своей же бестактностью:       – С ними что-то произошло?       – С ними кто-о произошёл! – У ангела озлобленная гримаса на лице, но он всё равно говорит – может быть пацану больше не с кем поделиться, а, может, он решает, что толика жалости от «судар-ни» повысит гонорар. – Мамкин хах-ль, из толстос-мов. Я тогда другими делами промышлял… ну эт… всякими! То – достань, там – при-еси, человекам важным одно-другое передай и чтоб без пост-ронних! – Кейл шуршит пальцами о пальцы, будто старается оттереть с ладоней грязь. Но Виктория и без пояснительной бригады соображает – руки у пацана не грязные, в них въелись опиаты, которые он доставляет богатым покупателям. – Однажды вернулся домой позже обычно-о, ну и в окно, шоб мамка не замет-ла. А там он ее… того самого… Не один, с дружками своими навер-о. Ну и я вижу, что ей больно, и развоп-лся!       – И тем людям… - хотя какие это люди… выблядки!       – Тем людям не понравилось, ага! – Он строго посмотрел вверх, на спутницу, и приложил палец к губам, мол, потише. – Они мне что-то сдел-ли с крыльями, нич-го не помню с той ночи, но летать больше не могу.       – Мне очень… - Уокер подыскивала слова. Жаль? Ей не жаль, ей хочется убивать. С хрустом-смаком свернуть пару-тройку шей из тех, что держат детей за гусениц на асфальте. Прихватить поварской молоток с кухни Вивиан, отбить тем ступни до состояния огурцов в азиатской забегаловке, полить соевым соусом и выставить на витрины в здешних лавках – пусть «вдохновляют» и «мотивируют», входной билет она сделает бесплатным. – Мне очень грустно, но ты, Кейл, молодой, ты их всех переживёшь! – Она говорит другое и ловит себя на удивлении – когда успела озлобиться?       – Тоже так думаю! – Мальчишка хихикнул и потянул её за запястье. – Есть хочешь, судар-ня?       – Да, - соврала Вики. Последние пол-дня она хочет только одного. Но этот один её, кажется, больше не хочет.

***

      Ворваться в чужую спальню к полуночи вышло слишком просто. Он, словно, ждал, что Уокер так сделает. Готовился. Хорохорился. Вскрывал Глифт.       – Ты что, пьёшь?       – Нет. – Ответил Люцифер, салютуя кубком.       – Ясно, - она складывает ладони на груди – такой характерный, родительский жест, когда готова отчитывать. – А дымится что?       – Отечество.       – Это то, что я думаю?       – А что ты думаешь, Виктория Уокер – дочь серафима Ребекки?       – Опиум?       – И в конкурсе проницательности с гигантским отрывом побеждает эта… - демон откинулся в кресле и послал в неё «выстрел» парой пальцев, прищурив глаз для точности, - …сообразительная гарпия!       – А знаешь, кто ещё курил опиум?       – О да, славный, добрый старина Винч!       – И знаешь, что с ним случилось?       – Потерял голову, связавшись с вашей семейкой? – Он развязен, похабен, обдолбан. Сила трёх!       – Подвинься, - Виктория шагнула навстречу, а потом ещё и ещё. – Я тоже хочу!       – Неа, не дам, не сдвинусь, - в ответ показали язык – чёрный и влажный, как у ночной твари, - это мои игрушки, Непризнанная.       – Тогда я сама! – Она не мнётся и не медлит, плюхается ему на колени и мысленно хочет заскулить от теплоты и близости.       – Охренела? Мой дом – мои пра…       – Ебала я твои правила, Люций. А ты – следующий на очереди! Он растянул губы в гротескной улыбке:       – И с правилами, как понимаю, ты уже закончила? – Но вдруг резко посерьёзнел, - ты выросла, - тут же добавляя тише обычного, - и черствеешь. Мне это нравится.       – Скифа и Церцея! Давай просто…       – Второй раз.       – Что?       – Второй раз за день я слышу от тебя «Скифа и Церцея», не «Божечки-кошечки».       – Разве все вокруг восклицают иначе?       – Не важно, что делают другие, они родились и выросли в Империи. Ты становишься нашей, Виктория Уокер, и больше не принадлежишь Земле, - хочется добавить, что в перспективе она принадлежит только ему, но страшно, что гиена откроет рот, расплывётся в оскале, загогочет и выдаст «У тебя информация устарела. Скачай обновление!».       – Как это курят? – Девчонка жмёт плечами и пахнет дурдомом и дном, в котором ему нравится топиться.       – Никак. Ты не будешь.       – Как бы не так! Ты же куришь! Почему мне не…       – Я тоже не буду, - пришлось приподнять её с коленок, чтобы поставить на пол и встать самому. Хотя не хотелось ни двигаться, ни даже дышать, пусть она так и сидит тут, на нём, пока оба они не сдохнут от жажды, от голода, от недотраха, превращаясь в статуи. На побережье соляные столпы не редкость. Значит их тела довольно быстро промаслятся капитульским солнцем, законсервируются ветром с залива, обрастут кораллами, обзаведутся своими, личными крабами. – Притоплю за здоровый образ жизни, - с этими словами он отправляет склянку опиума в окно, поворачивается и смотрит. Пялится. Не прекращает. Люцифер уверен, будь она съедобной, он бы уже сожрал её без ножа и вилки и сыто, радостно урчал – проблема решена, Уокер теперь в самом надёжном месте, а главное, больше не надо думать, что с ней делать.       – Зачем ты меня пригласил, сын Сатаны?       – Потому что устал от тебя.       – А-а, так это такой красивый жест перед окончательным раз-рывом?.. – Лица сохранить не вышло, и Вики дёргает носом, пытаясь скрыть всхлип.       – Я устал от тебя без тебя. Тебя намного больше, когда ты не рядом, это невыносимо.       – Видела, как ты провожал взглядом ту демоницу на площади по прилёту!.. Хорошенькая!       – Вы похожи. – Он стои́т, не дёргается, чувствует желанный прохладный воздух прямиком из окна, которым облагодетельствовала ночь, и радуется какому-никакому холоду, потому что так жарко ему не было слишком давно. – Если её трахнуть, это даже изменой не считается, Уокер. В некоторых из культур.       – А я! Я! – Духарится Виктория, зная, что всё, что он говорит – чистой воды провокация. – А я бы дала капитану на балу, будь я – копией своей матери! Поэтому пошёл ты, Люцифер, сын Сатаны, завтра же подыщу себе гостиницу где-ни… Ситуация неуловимо меняется, когда его рука перехватывает инициативу. Он слишком устал от её отсутствия в своём лете. Он слишком устал от её присутствия в своих снах. Он утомился думать о ней всякое, потому что не знает, чем она занята и какие строит планы. Он, как тот герой примитивно закрученного триллера, который бежит куда подальше в попытках скрыть тёмное прошлое, но его мысли – его главные враги. Можно сменить место. Можно сменить город. Можно сменить имя. Но себя ты всё равно увезёшь с собой. Люций затыкает её губы ладонью, а потом фиксирует подбородок большим пальцем, засунув остальные четыре ей в рот. Хорошо и мокро, до больных, бордовых пятен перед глазами.       – Пока ты была «мертва», ты была совершенством.       – Фуфти!       – А теперь далека от идеала, да и я – не твой утешительный приз. – Главный приз, но всё равно утешительный, когда выбирать не приходится. Так вообще бывает? Ну значит бывает, раз они тут, в этой комнате, в этом моменте, во рту; и она топчет ногами его неандертальские ступни, но всё равно прилежно сосёт пальцы. – Мы расстались по обоюдному несогласию.       – Мы не фстрефали… ох! – Протяжный стон вырывается, когда Люцифер прощально машет своему рассудку и пришпиливает девицу к стене.       – Замолкни. Говорить буду я. – Обиженное сопение. Но Уокер всё равно собралась и предельно внимательно трепещет. – Сначала я боролся с собой из-за тебя. Потом я боролся со всем миром за тебя. А потом я стал бороться с тобой. Во всех этих историях неизменно одно: ты и борьба. Я долго думал, в чём наша проблема? Почему времена года, проведённые с тобой, выглядят либо как сплошной сироп, либо как догорающее костерище? И я нашёл ответ. Они такие, потому что мы сами так захотели. У нас нет никаких очевидных проблем, в этом, блять, проблема! Руку он убирает, иначе кончит в свои штаны и не покраснеет. Зато двигает бёдрами так, чтоб не могла дёрнуться: «Стояк для тебя, Уокер, потому что с другими разучился».       – Ты орёшь! – Шумно брызнув слюной, она орёт ещё громче. На её губах капли, те нельзя оставлять в одиночестве.       – А ты существуешь, - поэтому Люций склоняется и скользит языком по рту, переходит на скулу, добирается до щеки, прикусывает кожу и шепчет на выдохе, - охренеть-как-это-оказывается-важно…       – Ты не здоров, разберись со своей башкой, а потом… - Вики было дёрнулась, но почти сразу почувствовала, что её прибили к стене повторно. На этот раз за шею. – Убери руку!       – Хрена лысого! – Он отрицательно мотает головой в нервозном запале. – Я не уберу руку, пока мы говорим. Я не уберу руку, пока мы вместе. Я никогда не уберу руку. Потому что ты мне нужна, Непризнанная. В моей жизни, а не в снах и мыслях – где ты, с кем ты. Я устал думать о тебе, когда мы не в ладах. Ты приходишь и вытесняешь всё пространство. Мне надо заниматься делами Совета, мне надо заниматься отцовскими поручениями, мне надо хотя бы захотеть смотреть на других женщин, но это превращается в ебанный фон, херову фотозону, на которой ты позируешь. А значит мне нужно, чтобы у нас хоть что-то было, чтобы ты не сожрала меня изнутри. Я устал от тебя без тебя, Виктория Уокер, дочь серафима Ребекки. Поэтому, пожалуйста, - ладонь ослабляет хватку, становится ласковой, гладит её кожу, - давай мы будем Кем-то.       – Ты мне что-то предлагаешь? – Отлично, аттракцион его имени снова в действии. Вики седлает эти эмоциональные качели с превеликим удовольствием.       – Себя.       – И как называются эти отношения?       – Их нужно называть?       – Просто скажи это, долбанный демон! – Она скопировала жест – вжарилась ладонью ему в шею, не способная обхватить целиком, но мстительно, даже зло давя на распущенную, татуированную розу в самом соку – точно там, где пульсирует вена.       – Отлично. Хорошо. Мать твою! – Ей ведь не нужны эти слова, но заставить его сказать хоть что-то – уже победа. – Я хочу, чтобы ты была моей.       – Кем?       – Девчонкой. Подружкой. Любовницей. Фавориткой. Блять! Кем захочешь, Непризнанная. Реально, кем захочешь! Ты заебала. Ты выебла мне мозги! Я сказал тебе это после бала и говорю сейчас: я знаю, что идеально не будет, потому что мы – не идеальные; я знаю, что мы будем не понимать друг друга, я буду злиться и крушить, ты – хитрить и утаивать; я знаю, что я не стану завтра милым, любезным и разговорчивым, а ты – вдумчивой, рассудительной и серьёзной; я знаю, что мы хапнем проблем, может самых типичных для пары влюблённых идиотов, а, может, каких-то уникальных; но я также знаю, что я хочу пробовать. Пробовать во второй раз, в сотый, в тысячный… Ты захватила во мне всё, заранее устранив конкуренцию. И никто в меня больше не лезет!       – Я не хочу чувствовать себя вещью… - под пальцами его горячая кожа, которая светится, как проклятая, и это её «проклятье», - даже сто раз сказочной вещью… - она течёт, чокается, гладит его шею, любезничает с черепушкой по центру, зачарованно ведёт ладонью ниже и понимает, что не сдвинется с места, пока из неё не выбьют всю дурь.       – Ты – не вещь, но ты принадлежишь мне, я пометил тебя, я сделал тебя своей, и ни в одной сказке не сыскать другой такой женщины, за которую сражались бы дольше и отчаяннее, чем я сражался за тебя с самим собой, Виктория Уокер.       – А теперь мы наконец переспим?.. – От чего-то шёпотом. Губы на губах, как самая доходчивая форма ответа. Они не переспят, они исполосуют друг друга. Затрахают до мозолей и не сомкнут глаз.

***

      Утро наступает киношное: из тех, когда у героев воцарилась призрачная иддилия. Солнце мусолит каменные стены, гладит балконную изгородь, целует макушки высочайшим благословением и путается в полáх одежд, которым не до скромности.       – Слышала о тебе много плохого. – Вики выбирается на террасу в пеньюаре и не может отвести глаз от персика: он спелый, бархатистый, а ещё подпрыгивает на ладони Люцифера. – Захотелось познакомиться.       – Популярность – это так утомительно, – притворно вздыхает мужчина. На нём лишь белый махровый халат того гостиничного типа, который отличает туриста от местного. В другой руке возникает нож. Именно им демон спустит шкуру. Её или фрукта? Уокер не понимает. – Дать тебе… – пауза – никакая не пауза. Она – точечный удар, наносимый авианосцами искушения, - …автограф? И на чьё имя?       – Меня зовут Вики. Вики Уокер. - «Но ты можешь звать меня замуж!», – умирает её внутренний голос, ставший знатным писклёй. Девица плывёт, поддерживая «Знакомство 2.0» и порочно облизывая рот. У персика в руках Люция больше нет шансов выжить. И кожуры тоже нет. Теперь он смертельно истечёт соком. Снятая кожа – испорченная девственность на его сверкающей тарелке. Она ведь отросла у Виктории заново до минувшей ночи? Не могла не отрасти. И это захватывает: сплошные «Аминь» и галилейское чудо!       – Я буду тебя… – двумя ладонями он разделяет персик, чтобы ничего не мешало обеим половинам утонуть в собственном соку. Пальцы сознательны и деловиты, они пробегаются по косточке, убирая ту, и вдавливаясь в волокна. Принц знает, что он делает. И видит, как это работает. – Я буду тебя называть Непризнанной, Непризнанная. «Вставай и смой город, Уокер. Окажись главным капитульским монстром. Выйди из блядских берегов в своём блядском белье», – потому что он перевернёт стол, если встанет сам. Ловкость хера и никакого мошенничества. У Люцифера выключается доброе здравие. Он не уверен точно, но колонада балкона, обрастающая липким, влажным слоем, может являться симптоматикой. Кофе стои́т под его носом, но грехи не отпускает: Непризнанная мироточит, и запах её хочет разъесть монаршие кожу и мозги. Они сжирали друг друга до рассвета, а он до сих пор не утолил аппетит и думает, что он – бастард с голодного края. Его хватает раскачиваться на стуле, закинув длинные и крупные ноги на столешницу, и демонстративно слизывать с пальцев персиковый сок. Имея ввиду не сок. «Я в рабстве», – радостно напевают в белобрысой башке. Виктория поднимается, качаясь. Раньше она не думала, что от желания можно хотеть не только в передок, но и в обморок. Но у неё открываются новые сверхспособности. Именно они помогают смахнуть тарелку в сторону и подать себя главным блюдом на завтрак. Пеньюар распахнут, жалок, несерьёзен, он не терпит трýсов, трусóв и дамской прозы со вкусом страданий. Усевшаяся перед брюнетом студентка разводит ноги. Всяко лучше, чем разводить мосты, заливая те керосином. «Это волшебство!», - думает восторженный мальчишка в душé. «Это пизда», - уверен опасный, прекрасный взрослый. «Это game over», - подытоживают оба, падая прямиком в Уокер – на сверхзвуковой и вулканическо-грубой. Вики – персик. И он её съест. Не подавится. Изгнание дьявола не поможет, не отсрочит даже – слишком слаба она в этой дисциплине. Остаётся смотреть на солнце, у которого ни стыда, ни совести. Оно облизывает их обоих, восставая по утру. Увы, не так хорошо, как Люций, насилующий её языком и пальцами до хриплых, гортанных стонов. Уокер не верит, что их производит: звуки разлетаются во все четыре стороны и рискуют обрасти городскими легендами. А потом и порнушки наснимают. Виктория задирает голову выше. Ещё выше. В наплевательское небо. Вместо привычной голубизны там бирюзовый океан, а облаками подрабатывают персики. Она понимает: она выпала с круизного лайнера, но не утонула. И он пробурит в ней дыру, прежде чем взгромоздить на борт своего галеона.       – Молюнеостанавливайся!.. ясоскучилась… я так соскучилась… - как личный «May Day! May Day!» в Люциферову честь.       – Блять… - тихо, хрипло выдыхают ей между ног с готовностью рухнуть туда до конца – до самого предела. На балконе, потом у окна и в патио, среди цветочного безумия. На огромной каменной стойке кухонного стола, выгоняя повариху и пару серв. У стены в ванной комнате, потом на пляже – очень много раз на пляже. А ещё на ночных капитульских улицах, потому что повороты между домами узкие, пахнущие преющими фруктами и жиром из фонарей, и они не могут пройти мимо, не пометив собой очередной тупичок.       – Скажи мне нет, и я перестану, - он дерёт её, задрав подол уокерского платья до талии и сдвинув бельё, и шепчет это на ухо, выкручивая дар искусителя на запретный максимум. После обеда был один из самых сильных приливов и заводь Святой Роберты вышла из берегов. Люцифер считает, Непризнанная должна соответствовать.       – Если ты перестанешь, - она шипит в пол-оборота, яростно глотая воздух от каждого толчка, - я вырву тебе печень и сделаю из неё отличные серёжки! – Долбанная Вики Уокер и её долбанный рай с этой машиной для секса, таящей в себе угрозу. Ослепительно, страшно, незабываемо. Она хочет завыть прямо на улице, напоминая себе текущую суку.       Субботним вечером кабак на холме работает и ещё не догадывается, какой первородный грех посетил их стены. Заведение не похоже на земные рестораны, но и на привычные таверны оно не похоже. Тут огромные арочные окна, лишённые стёкол, много хрустальных люстр, диковатые растения в гигантских кадках, с пунцовыми, напоминающими женские рты бутонами, а ещё тут белоснежные, накрахмаленные скатерти до самого пола и гуляет морской бриз. Виктория решает, что ей мешают волосы, и стягивает трусы, чтобы использовать в качестве резинки, пока Люций давится глотком и разбивает бокал, опуская мимо. Дешёвый трюк. Но он обожает её дешёвые трюки.       – Я ещё слишком молод, чтобы умирать от разорвавшихся яиц, - мятежен и улыбается той улыбкой, от которой чулки сами сползают к коленкам. По счастью, в Капитуле стоит адская жара. А, значит, в Капитуле не предусмотрен капрон.       – Ставлю десять счастливых Фенцио на то, что спасу тебе жизнь! – Она намеренно сталкивает вилку на пол и загоняет её ногой под скатерть, чтобы тут же нырнуть следом. Видела такое в кино в прошлой жизни, а сейчас Вики надо повторить с ним всё, о чём мечталось по малолетству. Люцифер ни черта не смыслит в земном бэкграунде. Он знать не знает, что все девчонки США возраста Непризнанной хотя бы раз смотрели «Девять с половиной недель», «Дикую орхидею» и прочий шлак в духе «Шоу-гёрлз», снятый задолго до их рождения, но сформировавший такой крепкий культурный фундамент имени «Шлюшье поведение», что никаким имперским членом из башки не выбьешь. Впрочем, он постарается. И именно из головы. Демону стоит невероятных усилий сохранять это спокойное выражение лица и постоянно заставлять глаза распахиваться, пока её рот творит беспорядки: «Моя роскошная сóска», - его роскошная сóска, что проглатывает всё до капли.       – Что ты держишь в руках?       – Ты каждый раз будешь задавать этот вопрос? Это планшет. Планшет, это Люций. В другие дни недели он куда сообразительнее!       – Я вижу, что это планшет, и чувствую, что у меня дежавю.       – Я решила соблюсти... нет, создать традицию! Мы смотрели «Узника Азкабана» в Капитуле в прошлый раз. В этот раз посмотрим какое-нибудь другое кино!       – Пытки «Сплетницей»? Я уже запутался, кто с кем там спит.       – Я тебя сейчас стукну!       – Я дам тебе сдачи.       – Осторожно, мне может понравиться.       – Садись.       – Куда?       – Предложил бы член, но ты ж не слезешь!       – Ладно, честности ради скажу, что планшет всё ещё принадлежит Мими, и я не знаю, что у неё скачано.       – Вот это и это, - он ткнул в файлы на мерцающем экране, - я видел. И мне за это не заплатили, такой ошибки я больше не повторю.       – Ты смотрел «Короля Льва»?!       – Сложное детство, специфика взаимоотношений с родителями, ни одного дяди на всю Империю, который мог бы меня растлить и отвадить от самокопания.       – Какая-то «Эйфория». Сериал? Нет, не годится. Я не для того сдохла, чтобы попадать в эту западню снова!       – Признавайся, ты обогатила Netflix в карантин?       – Обижаешь! Netflix, HBO, Amazon! – Она закатывает глаза и изображает лицо висельника, мол, упахалась вусмерть. – Но есть грешок и пострашнее!       – Самый большой дилдак в ванной комнате? – Он явно оживляется, - или секс-шопу был оформлен заказ на целую фак-машину?       – Хуже!       – Виктория Уокер, перепихоном с соседкой по принстонской шараге ты меня не удивишь. Но исповедаться, конечно, следует, причём в мельчайших подробностях. Давай начнём с базы: вы были голые или в белье?       – Ещё хуже! – Девушка склоняет лицо и делает страшные глаза, выдавая по слогам, - я вы-я-сни-ла, что слу-чи-лось с Бел-лой Гот!       – Круто! – Он подыгрывает тем же тоном. – А кто это?       – Нет, Люций, лучше тебе не знать, мир не может потерять тебя за игрой в Sims на пару столетий!       – «Фантастические твари»? Про твою мать что, кино состряпали?       – Ха, это приквел к Гарри Поттеру, но я видела обе первые части, а третью покажут в США лишь в следующем году, - она вздыхает, но без горести. В тоне больше не цветёт полынь, не колется репейник, не ноет утрата. «Не болит», - подсказывает рассудок, радуясь чему-то тёплому, ламповому – ностальгии. Люций был прав, говоря, что она становится той, кто принадлежит их миру, Вики и сама это чувствует. Воспоминания капля за каплей перетекают из разряда скорбных в меланхолию, и теперь она думает о своём прошлом как о том, что пора отпустить. – Там ещё мужик будет сниматься, похожий на твоего папашу.       – Думаю, тебе следует сохранить эту мысль втайне от Сатаны. Скажем так, ему не понравится.       – Пф, ну не грохнет же он актёра за одно только сходство!       – Виктория Уокер, дочь серафима Ребекки, однажды я сказал своему отцу, что мне страшно засыпать в потёмках, ему не понравилось.       – И что он сделал?       – И он дал мне меч.       – Звучит разумно.       – Мне было пять. Я рассчитывал, мы обойдёмся патетическим «Не бойся темноты».       – А он?..       – Сказал, что тьма очень опасна, поржал и вручил клинок.       – В целом, он не так уж и не прав, - если игнорировать факт, что вся их семейка – суть тьмы. – Название «Неверная невеста» тебе о чём-то говорит? – Девушка уставилась в очередной фильм.       – Про тот случай на свадьбе одного из адмиронов что-то прослышали?       – Ой, иди в жопу! – Она ткнула в планшет, включая проигрыватель. И тут же подпрыгнула, когда её ущипнули. – По ходу ретро... Прекрати! – Снова щипок. – Ох, это не кино! В смысле, не то кино, которое кино! То есть! Да блин!       – Оставь, - хочется расхохотаться, что Уокер сама врубила порнуху. – Бьюсь об заклад, что это фильм со счастливым концом.       – Но не факт, что кто-то из этих крепких ребят женится на ней в финале...       – Вот и проверим. И они проверяют: диваны, подоконники, паркет и собственные тела на прочность. А в воскресенье особенно усердствуют, теперь это тоже их новая традиция.

***

      Тонкий странный звук. Подтягиваясь на перекладине и не замечая раздувшиеся вены рук, он подсознательно фиксирует трель. Похоже на плач ребёнка, только очень далёкий плач. Сначала протяжное «у-у». То сменяется истеричным «и-и-и». Люциферу требуется доля секунды, чтобы спрыгнуть с турника и оказаться на земле, крутя взлохмаченной от сна головой. Звук не исчезает, только усиливается. Переходит в гулкое «о-о» и растёт, хотя в предрассветном, убаюканном минувшими выходными Капитуле в такое время солирует тишина. Площади ещё не проснулись, улицы окутаны солоноватой дымкой, приносимой с залива, а случайные пешеходы – медленные, умытые выпитым за ночь Глифтом, - плывут в остатках сумерек. Всё портит звук. Этот звук – неправильный звук. Такого звука не должно быть. Каждую мышцу тела пробирает озноб, откуда-то из детских воспоминаний доносятся россказни многочисленных нянек…       – Зловещую огненную птицу не так-то просто победить!       – Что за птица? – Он любознателен больше, чем весь королевский двор.       – Не пугай моего золотого, карга, - Саломея принесла молоко в детскую и теперь недовольна страшными сказками, что шепчет старуха, некогда бывшая одной из кормилиц Люция.       – Меня не напугать, асса! – Он важничает. Он не так давно вырос из люльки, и теперь у него своя собственная кровать, по размерам может и уступающая родительской, но балдахин уже в наличии, и, иногда, он представляет, что это парус. Хотя Лилит исполняет материнскую повинность исключительно по расписанию, перед сном, а значит вот-вот явится…       – Разошлись от наследника, - в дверях она бросает это легко, весело, но прислуга разлетается стаей испуганных наседок. Демоницу побаивается даже Саломея. Когда лишние люди исчезают, а створки с почтением закрываются, мать усаживается в кресло – самое дальнее, какое тут есть.       – Сегодня, - на сына она не смотрит, находя нечто страшно любопытное в гобелене, - я расскажу тебе историю про гэритского кота, живущего в погребе, и виверну, что скрывалась в шкафу.       – Не хочу про кота! – От злости глаза Люция краснеют, а в комнате громко скрежещут камни. Маленькие Высшие демоны – некоторолируемый поток энергии. И будет очень хорошо, если эта спальня уцелеет к его отрочеству. – Расскажи про зловещую огненную птицу!       – Мадам науськала? – Старшую из нянек Лилит называет только так: сын взрослеет, гувернантки меняются и запоминать имя каждой Королеве просто утомительно.       – Наусь… что? У этой усов нет, - Люцифер настойчиво мотает головой в отрицании, он точно видел. – А у прошлой были.       – Значит птица… - отрезает мать.       …давным-давно, когда небо было выше столичных шпилей, жил в одной небольшой, но крепкой деревеньке авгур. И ходили к нему на поклон и стар, и млад, и циник, и романтик, и король, и бес, и никому он в предсказаниях не отказывал. Один ливр кинет, другой – окороком отблагодарит, третий – добрым словом. И у всех, кого ни возьми, сбывались его пророчества. С годами слава предсказателя росла, а вместе с ним – и его аппетиты. Свой дар, ранее считавшийся божественным, авгур стал воспринимать, как должное, а посетителей – как есть, должниками. Но вот, однажды, к закату и трапезе, явился в скромную обитель сам белокурый барон, что владел этими землями. Охотился он со свитой по соседству и прослышал, как все хвалят здешнего провидца.       – Предскажи мне исход битвы, авгур, - молвил лорд. – А, коли понравится твоё предсказание, щедро отблагодарю. Усмехнулся прорицатель, рассматривая путника – чванлив гость и спесив, такому предсказать плохое, пусть и правдивое, на самого себя беду накликать. Подумал-подумал хозяин дома, поторговался с совестью уже не впервой и заговорил, прикрывая веки и смотря на барона сквозь:       – Бой твой сложным будет, мессир, много храбрых воинов поляжет, много эфесов поломается и клинков затупится, но ты победишь, если будешь верить в победу.       – Что значит «верить в победу»? – Высокородный посетитель был не чужд офицерскому делу и хотел знать конкретику.       – Если решил идти на битву, не отступайся, иди. И когда тяжко станет, не спеши покидать поле боя!       – А долго ли моя бойня продлится? Что говорят древние духи?       – Без году неделя! – Не видя ничего, авгур проводит рукой по воздуху, как бы рисуя отрезок времени. – Закончится всё, едва прилетит зловещая огненная птица.       – Что за птица такая? – Барон явно призадумался. – Дракон, доселе нам неизвестный?       – А кто его знает… - выходя из транса, предсказатель хмыкает, топчась в собственной гостиной, как посторонний, и неловко ведёт крыльями. – Может и дракон, может ещё какая тварь.       – Значит исход противостояния решит крылатый… - досточтимый муж бряцнул кошельком. – Что ж, авгур, пространно говоришь ты, но даруешь надежду. Тробея твоя, вижу, знатно поизносилась, поэтому держи, - внушительная горсть золотых ли́вров взлетает и падает на стол, - заслужил. Ушёл барон и свиту свою увёл, а прорицатель после знатного гостя ещё лучше прежнего зажил, помощника себе нанял, которого окрестил младшим авгуром, и совсем перестал предсказывать, разленился. С тех пор всё чаще местные селяне стали видеть его то в таверне за кружкой овса, то в публичном доме…       – Что такое публичный дом, ма-а-ам? – От монотонной речи глаза слипаются, но он сам дёргает себя за ухо, лишь бы утолить любопытство.       – Какой же ты неугомонный… - оказывается, она давно рядом. Мальчик не уследил, когда королева пересела с кресла на кровать. – Все эти «что», «зачем» и «почему». – Ей хочется припечатать «точно в отца», но чушь же. В неё это – задавать вопросы, искать ответы и требовать у Вселенной доложить, как и что там устроено.       …две зимы миновало с той встречи, и стоял январь – холодный и кусачий, - когда долетели до селения слухи, на ближнем броде топчутся войска, и у одних пернатых среди тех воинов доспехи сияют белым, а у других – шлемы и латы чернее ночи…       – Это значит что там бились ангелы и демоны?       – Не перебивай, иначе не скажу, чем всё кончилось! – Сын сужает глаза и набирает в рот побольше воздуха, чтобы клацнуть челюстями. – Только не лопни! – Надутый индюшонок: такому всё сразу подавай и можно без гарнира.       …и завязалась битва. И длилась она не месяц, и не два, и здешние дочери успели вырасти и стать женщинами. И у женщин тех родились свои дочери, а у этих дочерей – другие. А бой всё шёл и шёл, и не хотел заканчиваться, хотя у каждой из сторон давно иссякли силы. Барон, что возглавлял одно из войск, тогда призвал сослужить ему службу разных, диковинных тварей – рога у них мелкие, зато острые, на ногах – копыта, а не пальцы, ростом не велики, но прыткие. И даже перевес в битве наметился, в пользу нашего барона…       – А потом?       – У-у-у… Слышишь?       – Что?       – У-у-у… так летит зловещая огненная птица. Протяжное «у-у-у» совсем далёкое, но у барона хороший слух. Оно переходит в истеричное «и-и-и». И рушится, рушится, рушится!       – Куда рушится птица?!       – Огнём на землю!       – Но барон – демон, он не боится огня!       – А это не простой огонь, колдовской, пиромантов. Такой огонь уничтожает всё – камни стирает в пыль, поля и леса выжигает дотла, а кости Бессмертного испепеляет в прах и пепел.       – Да что за чудовище такое?! – Он вспоминает картинки из книжек, перебирает в памяти драконов – Мурена, Лигийский, Чёрный Гигант, Гулконос…       Гулкий грохот приходит вместе с темнеющим небом. Оно было белым, заспанным, кучевым, а теперь закручивает облака змеевидными спиралями цвета мутной, стоячей воды и разрождается странными, одиночными осадками сразу в десятке мест над городом. «Капитул бомбят», - мысль чёткая, как и зрелище перед глазами. То, что похоже на камни, сыпется с неба и расцветает ядовито-зелёным пламенем.       – Моло-ой ло-од! – С характерным говором от некогда усечённого языка из дверей долетел садовничий вопль. Старик – седой и сухой, как ковыль, истошно машет рукой. Слабенький ангел, нашедший приют в Капитуле из-за связи с мужчиной-демоном, за которую их двоих ждал бы Трибунал. Люций нанял его, потому что тот, как бы иронично это не звучало, не любил трепаться. – Уход… Слуга не договаривает, но привлекает внимание. От прилившей крови и грохота залпов в ушах сплошная какофония, но зрение наследника не подводит: чернота сверху густеет, наливается жаром драконьих крыльев и вдруг выстреливает свистом. Он видит, как нелепо кривится рот старика, словно тот рвут неведомые руки. Видит, как что-то толкает садовника в спину, опрокидывает лицом вниз, в кусты амброзии, до насмешки аккуратные, с жёлтыми и фиолетовыми бутонами. Видит, как белая кладка клумб становится грязной, чернильно-бордовой, как опороченная невеста. А последнее, что Люцифер видит, это крышу виллы. Та взлетает вверх разрозненным, но ещё сохраняющим форму паззлом, а потом приступает к своим упражнениям в смерти. На поражение.

***

      Уокер уверена, её спасла ванна. Голая, в мыле и в пене, Виктория далека от Афродиты и проваливается на этаж ниже. Спасибо полу, которого больше нет. Нахлёбывается воды, рванно кроит себе затылок, но сохраняет сознание.       – Помогите! Своего голоса девушка не услышала, на ощупь выбираясь из спасительной ёмкости. Шум и мрак стояли такие, что впору было уверовать, её барабанные перепонки лопнули, а глаза ослепли. Куда не поверни голову, повсюду крошево каменной пыли и непонятно даже, в каком она помещении.       – ЛЮЦИЙ!!! – Истошно, на пределе громкости. Сквозь пепелище пробивается тоненькое, слабое эхо – блондинку мутит и качает, но дара речи она не лишилась, и на том спасибо. Уокер уверена, она в аду. Не в воняющем жизнью Чертоге, не в провинциях, сочащихся вишнёвым соком, а в липкой массе кошмара, чадящей костром над головой. Стоит, увязнув в конце света. Различая контуры того, что было сводами, Вики сделала шаг по направлению к стенам и чуть не рухнула, цепляясь ногами за мебель. Сломанная атаманка – некогда дорогое дерево и мягкое ложе. Теперь там зазубрины, раздирающие кожу, и клыки пружины из матраса. К завтраку те жаждут крови. Сверху какая-то тряпка. Её сорочка. Наверняка слетела вместе с ванной и останками кафеля. Скудная одёжка липнет к мокрому телу и мало что прикрывает, но Уокер и в более хорошие времена не спешила украшать себя стеснением.       – Люцифер! – Без толку. Уокер уверена, она в панике. Она понимает, следует собраться и не тратить силы на пустые крики. Макушка кровоточит, боль простреливает копчик, отбитый до синевы, а крылья стали тяжёлыми от сырости, но жива же, определённо жива. «Это не землетрясение! Иначе вилла сложилась бы карточным домиком с самого низа, - и тогда в дело вступает архитектор. – Значит рухнули верхний этаж и купол, его… наша спальня была там, - девушка вскинула голову, силясь увидеть подтверждение мысли, но ничего – воздух, пропитанный пеплом, всё ещё топил в своей жирной темноте и забивал глаза смрадом. – Если разрушены несущие стены, этот этаж совсем скоро склеит ласты. Мне надо спуститься в самый низ, к галерее или в подсобные помещения!», - она думает и действует интуитивно. Припоминает расположение комнат. Соображает, где стояла атаманка. И решает, она в библиотеке. Комната проходная, но без окон. Солнце и влажность не союзники древним фолиантам. Зато из библиотеки есть целых два выхода. Пробираясь к первому, в сторону гостиной, Вики утыкается во что-то бесконечно большое и каменное. Может это часть былого потолка или купольный шпиль, преграждающий путь. Слишком тяжёлый и неподвижный, чтобы с ним справиться. Тогда она дёргается в противоположную сторону. Неуклюже перелетает через остова мебели, до хруста впечатывается крылом в поперечную балку, почившую по диагонали, и буквально сползает по той в сторону стены, где должна быть дверь.       – Дьявол! – На проём рухнули книжные шкафы, под босыми ногами заупокойно зашуршала бумага. Кожаные переплёты, закладки вьюнами, свитки, которые умирают под пятками. А ещё гарь, лениво, вкрадчиво наползающая сверху клубами зеленоватого смрада. – Я задохнусь раньше, чем разберу это всё! Откуда-то в голове всплывает образ: «Бессмертные могут долго не дышать под водой, Непризнанная, но не бесконечно», - лодка, река, байки с вёслами. Донни, наверное, ничего не ел в тот момент, но её воображение рисует товарища с крендельком в руках. У Моники, наоборот, плотно сжатые губы и подбородок, высеченный из металла.       – Бесконечно мне и не нужно, - бормотанием под нос, пока пальцы сами складываются в фигуру. Она не знает, как правильно, такому не учат в Школе. Может потому, что чистокровные Высшие осваивают подобные фишечки с раннего детства – задержать дыхание, переплыть озеро, ступить в пламя или взлететь так высоко в небо, где температура воздуха стремится прикончить тебя холодом. А, может, Виктория ещё будет проходить это на курсе старше. Всего лишь хочется, чтобы у неё был шанс узнать. Не с первого раза, но всё получается, срабатывают инстинкты. Высбождая с помощью рук энергию и представляя, что не дышать – проще некуда, Уокер ловит момент: в носу необычное ощущение, будто воткнули ватные тампоны, но те совсем не мешают, как раз наоборот. «Давай, раскидывай!», - командует мозг. И она начинает усердно отбрасывать в сторону сформировавшийся завал. Идея приложить чарами дверь кажется фиговой: если перестараешься, стена рухнет, погребая под собой, а если выпустить пламя, превратишься в сэндвич, поджаренный с двух сторон до аппетитного хруста. Виктория вскидывает голову туда, где огонь теперь гуляет вовсю. Коптит скелет верхнего этажа, сжирает воздух кислотной зеленью, свистит и пляшет: «Слишком долго!», - да, угарный дым пока не помеха, но ей всё равно не успеть. Пламя быстрее Уокер и ведёт при неравном счёте с большим отрывом. Очередной рывок – долбанная полка. Она спотыкается на ней, ломает ноготь в мясо – несущественно при общем кошмаре, но, почему-то, именно этот укол боли доводит до отчаяния. Судорожный всхлип и невыносимая, назойливо свербящая мысль – вдруг он погиб. «ЗАТКНИСЬ!», - она орёт в своей голове, точно зная, Люций был во дворе. И это её соломинка, за которую надо держаться.       Вики – маньячка, что сталкерила его с мансарды, словно фанатка рок-звезду. Проснулась, закуталась в простынь на манер тоги, а потом прилипла к горе мышц, отжимающейся на газоне. Такая удивительная чёткость обзора по заутрене, что кажется, она различает капли пота на его спине. Крылья расслаблены и раскинуты в стороны. А тело, наоборот, напряжено – напоминает собранный кулак, готовый ударить. Он удивительно последователен, каждое движение – дань ритуалу и моциону, доведённому до совершенства. С силой вверх, хлопнуть в ладоши, на них и приземлиться, и так пару сотен раз подряд. Загорелая кожа мерещится настолько близко, что Виктория начинает чувствовать, как он пахнет – откровенностью. Борозды вен на руках – идеальная разметка. Ей хочется найти смартфон или камеру, снять этот вид, рвано глотнуть воздуха пересохшим ртом, смотреть в экран и на него, на него и в экран, и самой себе завидовать. Уокер уверена, она бы выложила кадр в инсту с припиской «Моё», а потом бы отправилась завтракать с ним – им.       Решение приходит сумбурно с первыми зелёными языками, возомнившими себя ламбрекенами. Она не может вылететь вверх, она не может уйти через двери, остаются полы. «На потолке были балки перекрытия, значит они есть и этажом ниже», - ей нужно сломать паркет, чтобы пролезть внутрь. Должно быть там лежит шумоизоляция, местечковая, не знакомая Вики, но мягкая – такая, которой следует поглощать звук. Её требуется сорвать, а дальше будет только слой кирпича или камня. Уокер уверена, она оставила ещё пару ногтей, пока отдирала паркетины.       – Скифа и Церцея! – В пальцах занозы, но о них она подумает завтра или никогда. Подпольное пространство не больше двадцати дюймов в высоту, и это роднит его с могилой. – Зато! Ай! – Лоб впечатался в деревяшку, тут же набухая шишкой. – ЗАТО! Я кое-что смыслю в захоронениях! Не видно ни зги, но Виктория уверенно ползёт по балке, пока с правой стороны под руку не попадается странный, волосистый материал. Она ощупывает этот пятачóк – достаточно, чтобы пролезть, - и яростно дерёт покров. Тот тягучий, гибкий, словно…       – Словно растение! – От изумления хочется хлопнуть себя по башке, но той и без того досталось. – Ты, мать твою, прорастаешь заново! – Вдруг понимает Уокер и начинает рвать то, что служит шумоизоляцией, ещё живее, пока ладони не упираются в камень. Холодные руки, горячие пятки. Огонь ещё не добрался до её укрытия, но дым – тут как тут, - целует ноги с деловитым фетишем. Заставляет торопиться даже там, где уже торопишься. «Вертлявая ты, - голос бабушки Вивиан, - настоящая егоза», - поэтому Вики вертится, растекается по балке спиной, складывает крылья по максимуму и упирается, заряжая ступнями в расчищенный, раздетый до камня квадрат. Раз. Второй. Шестой.       – Да блять! – Заклинание магическое. Потому что на нём всё срабатывает, крошится, сыплется, формирует зияющий просвет. – Аа-а! – С очередным ударом она попадает в точку критического напряжения, и весь отсек ухает вниз, утаскивая за собой. Уокер уверена, она – само спокойствие. Она познала дзен и готова облачиться в оранжевое рваньё и возносить молитвы Будде. А ещё она сидит на полу закопчённой кухни и смотрит на кухарку – грузную, немолодую серву с паническими глазами, - от страха та забилась между печью и монструозным буфетом и держала крышку котла точно над головой, на манер щита.       – Что происходит?! – Глотая воздух как человек, которому запрещали делать это с рождения, только и может произнести Виктория.       – На-ас бо-омбят. – Она впервые слышит речь серв, у них шелестящий, растянутый говорок, но каждое слово понятно. – Ко-олдо-овской Ого-онь! Вики никогда не видела войны так близко – только картинки телека, да старые, допотопные, воспевающие храбрость фильмы. А теперь знает, лучше б не видела. И в кино врут.

***

      У вакхала кривой короткий топор, густая борода, похожая на лопату, и мёртвая пустошь в глазах. Соседству Маршóн не рад: зря это существо посадили с ним на одного дракона, да ещё и за спину. Потому что каждый раз, когда «напарник» схаркивает густую, похожую на дерьмо слюну, у демона звон в позвонках и крыльях.       – Спрягай повозку, пернатый! – Вакхал панибратски хлопает по плечу. – Сейчас догорит, ничё не оставит!       – Нам велено зачистить территории от потенциального сопротивления…       – Сопротивление-гавнотивление! – Низший склоняется безгубым ртом к чужому уху и невыносимо смердит. – Вот и зачистим! А, заодно, найдём, чем поживиться. Особняк и впрямь красивый. Был. Беленький, с золотыми прожилками древности по куполу. Утопал себе в зарослях холма, пока они с вакхалом не снесли ему крышу эту ебучую, что мозолила глаз. А у Маршона слишком давно ничего нет, чтобы отказываться от угощения. Крылатого Ззабара они спешили с обратной стороны дома. Внутренний двор завален валунами, ещё недавно те были верхним этажом, а теперь просто воспоминания в руинах. Дракон диковатый и шарахается от Колдовского Огня, хотя тоже из огнедышащих. Но Маршóн кое-что шарит в повадках твари, давным-давно он не доучился в наездники и знает, что зелёная эссенция, выданная для бомбёжки, только формально пламя, а всё больше – чистая, первородная магия.       – Выше нельзя, - демон мотнул головой на окна здания, думая, что те, как слепые. Ударная волна вынесла все до единого стёкла и лишила проёмы витражей. Лишь темнота и слабая гарь, ползующая с высоты. – Только сюда и побыстрее! Оказавшись в узкой, до сих пор красивой галерее, воины крутят головами. Вакхал – с целью, что украсть, Маршóн – с нездоровым любопытством.       – Блядские картинки для богатеев! – Низший снова харкает – точно на полотно. Там солнечный день, румяные бока фруктов, девчушка с умными глазами – в общем, ничего интересного. – Двинули туда! – Косорылый бородач тычет пальцем в сторону двойной двери. Но они не сразу попадают внутрь. Створки зажало каменным огрызком, и демон пробует применить чары.       – Отойди-ка! – Своей оглоблей вакхал сдвигает напарника, когда тот раз за разом пытается соорудить брешь, но выбивает одни щепки. – Магии и крыльев у меня нет, но старый, добрый топор!.. – И, не закончив мысль, низший начинает рубить дерево.       – Всего-то кухня, - демон разочарованно выдохнул, едва они влезли в комнату.       – Большая жральня! – Вакхал, наоборот, радостный. – Просторная жральня! – Своими толстыми, четырёхпалами руками он спешит перебрать утварь, висящую на поварских крюках. – Чего-нибудь да сыщется! От вида напарника Маршóну грязно, мерзостно, он таких особей за версту привык обходить, но в армии чудотворца нет разделения на Высших и низших. И демон терпеливо помалкивает, пока вакхал гыкает и улюлюкает, хватая то блестящую, как ливр, сковороду, то покручивая в пальцах костяной, белоснежный фарфор. Зрелище почти неприличное – такое хрупкое не для подобных рук. Тарелка трещит раньше, чем достаётся чужому вещмешку на съедение.       – Серебро посмотри.       – Какое серебро? Где?! – Низший даже не догадывается, что богачи едят серебрянными приборами. Маршóн будет не удивлён, если вакхал вообще не в курсе о существовании вилок и ножей.       – В столе. Может в буфете.       – В большом ящике, говоришь? – Он не понимает, что такое буфет. Не знает. Он никогда не видел такой роскошной мебели, потому что демон такой мебели тоже никогда не видел.       – Да-да, в этом напольном шкафу!       – Ага-а-а… - прежде, чем ринуться к буфету, вакхал сдвигает занавеску под подоконником, это так называемая холодная зона и там сверкает Глифт. – Удачно! – Пробку он дёргает зубами и тут же прихлёбывает, широко разевая немытый, слизистый рот. – Клянусь Песчаной Матерью, это лучшее пойло, что я пробовал! Песчаная Мать – мифическая богиня плодородия на островах, где живут и плодятся вакхалы, это Маршóну сам попутчик растрепал, пока они летели до Капитула.       – Тут только поварёшки, - демон прошестрил ящики стола, - проверь буфет и валим.       – Поварушку я тоже забе… да чтоб я сдох, если сегодня не день моего везения! – Голос низшего поменялся, взлетая вверх, едва он распахнул дверцы шкафа. – Иди-ка сюда, краля! Вакхал делает ещё один глоток, рыгает и тянет свою лапищу в буфет, причмокивая от удовольствия.

***

      Отец всекает ему по щелчку пальцев. Холодно произносит, что он проспал. Поджимает губы. Королевская охота прошла без наследника, который перепил у костра минувшей ночью, а потом неизвестно где шатался и с кем сношался.       – Охуенный я Принц, раз даже выспаться не могу! – На папашины слова плевать, пощёчина – не сильнее ветра, но Люций всё равно бесится: какого чёрта?!       – Не ты ли вчера больше всех кичился, что вернёшься с добычей?       – И что с того?!       – Сказал – делай. Не будешь делать – помалкивай.       – Может у меня, - он скалится, как зверёныш, с трудом вспоминая ночь и смазливую демоницу из свиты, - трофей иного толка?       – Засыхает на трусах? Там ему самое место.       – Не смей так со мной разговаривать, я – твой сын!       – Чтобы заслужить моё уважение, недостаточно быть моим родственником. А чтобы заслужить уважение других, надо выполнять своё предназначение.       – Иначе что? Старичьё без меня с кабаном не справится?       – «Старичьё» справится с кабаном. А потом, когда не станет меня, и тебя на копьё с вертелом насадит.       – Пока тебя не станет, я успею постареть и обзавесть правнуками! Но Сатана пропускает выпад, пристально всматриваясь в отпрыска:       – Не зевай, ты слишком много спишь, Люцифер. Проснись!       Скула наливается от очередной оплеухи, не успевает остыть и тут же огребает следующую. А потом ещё и ещё, пока в голове звенит «Проснись!», преумноженное эхом. Он хочет отмахнуться, сказать «Отвали от меня», распахивает рот и громко булькает, мигом приходя в чувство.       – Тьфу! – Люций перевернулся на бок, сплёвывая кровь, бурлящую в трахее. Патио, взрыв, тьма. Ударной волной его отбросило в беседку, сложенную в античном стиле. Вернее, когда-то сложенную в античном стиле, а теперь сложенную шалашом, который его и спас. Две плиты, претендующие стать могильными, скрестились, падая сверху, и нависли над контуженным мужчиной. Он выползает из-под завала, заодно проверяя себя на целостность. Рука не в порядке, лучевая кость неопрятно торчит наружу. Травма уже регенирует, но открытый перелом заживает дольше. А ещё лицо насквозь мокрое, значит он в крови. Проводя по затылку Люцифер подтверждает свою догадку – макушке досталось. Видимо, когда падал, хорошо приложился о каменные полы и размозжил себе кожу. «Непризнанная… - одного взгляда на огненный шар, в который превратилась вилла, хватает, чтобы его тряхнуло от лихорадочного смешка. – Опять ты. Опять с тобой! – Расстояние до первого, единственно не стонущего от пламени этажа, демон преодолевает мгновенно. – Ты мне поклялась, Уокер! Ты мне, блять, слово давала, что не сдохнешь!». Он влетает в кухонное окно, особо не различия, что внутри.       – Слева! – Тут же визгливо кричат из глубины. Но Люций всё равно быстрее и не даёт обернуться коренастому существу без крыльев – бесу или вакхалу – разбираться некогда. Тот оказался спиной к сыну Сатаны, слишком занятый разделочным столом, на который опрокинул кухарку в попытках задрать юбки. Едва толстая, свиная шея дёргается, изгибаясь под неестественным углом, второй, что верещал, выбегает через дверь, бросая бренькнувший мешок. Своя шкура дороже, а обстановку крылатый оценил правильно.       – Жива? Цела? – Серву он стаскивает со столешницы и хорошенько трясёт. У прислуги посиневшее, морщинистое лицо, традиционная вуаль сбилась в сторону, из-под той торчит диковинное, почти внеземное ухо. Люциферу кажется, уши серв он ещё не видел – что ж, теперь хотя бы понятно, почему они вечно покрытые.       – Мило-орд! – Она кивает, как заведённая. – Мило-орд! Дево-очка!       – Какая. Девочка. – На одну ужасную секунду у него всё леденеет: прямо сейчас, прямо здесь кухарка скажет, что Уокер забрали. Убили. Смели трогать. Он хочет оглохнуть.       – Ва-аша дево-очка! – Но женщина тычет коротким пальцем в котёл под рукомойником. – Та-ам! Когда Люций судорожно рвёт крышку с монументальной посудины, ему сложно описать собственное состояние – там и страх, и радость, и десяток стихийных бедствий.       – Девочка. – Голоса хватает. Но только на это. Уокер без сознания, и оно к лучшему. У неё фиолетовая шишка в половину лба и кровь на голове, что делает их контуженными близнецами. От совокупности травм Непризнанная вырубилась, осунулась посеревшим лицом и тихо, рвано дышала. «А, не случись этого, ты бы наверняка вылезла спасать прислугу, идиотка. Живая… самая живая идиотка. Ты – живчик, Уокер. Выживанец херов! Моя девочка…», - он готов заорать от тупого, неуместного счастья, хорошо – плохо – всё сразу, но клокочущий потолок – сродни пинку. Сверху тянет жаром, готовым обрушиться. Люцифер подхватывает Вики на руки и кивает серве:       – Немедленно убираемся отсюда!

***

      Копчённое небо безразлично к событиям и в полдень по привычке кипятит побережье, словно ничего не изменилось ни для курортного Капитула, ни для Империи.       – Что я… где мы?.. – Вики с трудом разлепила глаза, силясь понять, кто над ней склонился. Голова зажила, но с фокусировкой беда бедовая. Силуэт она собирает из штрихов и чёрточек, а когда дело сделано… - Люций!       – Не ори! – А то он тоже заорёт. – Я… рад тебя видеть.       – Купол! – Но она не слушает, не слушается. Пытается сесть, хватаясь за его ладони, а потом уже не выпускает те, разом лишаясь способности разжать пальцы. – Купол обрушился, там всё загорелось. Я была в ванной, она меня и спасла. Господи, ты жив! В библиотеке завалило двери, пришлось разломать паркет и выбираться вниз. Твоя прислуга… так вот же она, здравствуйте! Твоя кухарка и я, мы спрятались, когда услышали голоса. У тебя кровь на лице! Старая? Хорошо! Ладно! Славно! А потом я не помню. Я была в отключке? Где ты находился? Тебя ранило? Кто были те люди? Вы в порядке? – Последнее в адрес сервы. – Я… я тоже рада тебя видеть! Без майки – особенно!       – Радуйся, что я в штанах. Ходячий рог изобилия. – Мужские губы дрогнули в подобии улыбки. Сейчас ему всё равно, что она говорит, пусть не прекращает. – Иди-ка сюда, - он положил ладонь на её шею, притягивая к себе. – Дай посмотреть твой затылок.       – Уже регенерировал.       – Ни следа не осталось. – Он бы может и съязвил, что пустому котелку кирпич не помеха, но не хочет говорить. Пусть щебечет Уокер, прижатая к татуированному торсу, а он её просто общупает, затрогает, до дна вынюхает – живую, родную, целую.       – Мило-орд, - квакает серва, - выби-ираться бы на-ам. Только сейчас Виктория закрутилась юлой, соображая, где они. Это пляж, дальнее его окончание. У самого пригорка стоят рифы, формирующие уединённое местечко, над которым безутешно рыдают ивы. Своего рода укрытие, в котором не увидят ни сверху, ни со стороны.       – Нужно дождаться темноты, - сухо отрезает демон, всё ещё не желая убирать руки с Непризнанной. – Лететь нельзя, бомбрадировка закончилась, небо затянуто дымом, выше патрулируют драконы. – Он сам видел эту картинку: чёрная туча гари изрыгает горящий труп, стремительно ухнувший вниз. Явно горожанин. Пытался убраться по воздуху и попал под огонь.       – Кто это? К-кто они? – У неё осечка, близкая к заиканию. Она ведь знает, кто. Понимает подсознательно, просто верить не хочет.       – Ты в курсе, кто они. – Коротко и ясно.       – Нам придут на помощь?       – Кто должен прийти нам на помощь, Уокер?       – Не знаю. Правительство… Нижний мир. Верхний мир. Оба!       – Это Рубеж, непризнанная земля, никто не придёт. По крайней мере быстро.       – Но ты сам говорил, что формально Капитул относится к…       – Формально ушастая мразь из башни – хороший малый, но технически он только что стёр с лица Империи целый город!       – Но твой отец…       – А что мой отец?       – Разве он не отправит сюда Адский Легион?       – Сатана не знает, где я. И он не в курсе, что у меня дом в Капитуле.       – Был… - она конвульсивно дёрнулась. Захотелось стать маленькой-маленькой, забиться под намытый валун, превратиться в бездумную ящерку и дождаться настоящих, взаправдашних взрослых. Те придут, улыбнутся, скажут «Всего лишь дурной сон», отворят шторы, впустят солнце в спальню и нормальный, правильный рассвет строго по расписанию.       – Не реви! – Наследник аж зарычал.       – Узóро-о-очье… - но не реветь Вики не могла, произнося совсем уж странное. – В галерее было такое узóрочье!       – Уокер, ты – сумасшедшая. Я не знаю, что такое узóрочье, но догадываюсь, что речь про архитектурную финтифлю. Только ты можешь оплакивать каменные руины!       – Я… я не из-за камней плачу! А из-за красоты, над которой надругались! – Пусть не трогает чувства, схороненные под обломками. У неё мозги не желают осозновать, сколько здесь сегодня погибших, поэтому её триггер и точка отсчёта – это разрушенное произведение зодчества. Она ждёт, что он закатит глаза, сагрессирует, станет недовольным, но вместо этого Люцифер склоняется к ней, прижимается лбом ко лбу и тихо выдаёт:       – Давай заключим сделку, родная. Ты вдоволь нарыдаешься, как только мы выберемся, и я вытру тебе нос. Собственной рубашкой.       – А почему ты полураздет? – Судорожный кивок согласия.       – Я полуодет.       – Это как со стаканом. У одних он наполовину полон, у других – наполовину пуст. – В ответ демон отстранённо хмыкает – его стакан сейчас наполовину Пруст: слишком много доводов, почему им не следует оставаться, тем более – выжидать. – Но видок у нас тем временем… - Виктория блуждает взором по участникам этой не-тайной не-вечери: от прислуги к Люцию, затем – к собственным ногам, - …чисто цирк бродячий.       – Как ты нас назвала? – По рёбрам пробегает приятная щекотка: ещё не идея, но её зачаток.       – Провинциальными гастролёрами я нас назвала!       – Цирк. Конечно, цирк. Они выпустят балаган из города без особого досмотра.       – Я не понимаю…       – Ко-огда мы кра-ались сю-юда, - серва поддакнула, - глас тру-убил, что запа-адные воро-ота откры-ыты.       – Мрази предлагают уцелевшим покинуть Капитул, если те хотят. Я почти уверен, на выходе отбирают всё, что может показаться мародёрам ценным. Но ждать ночи – ещё больший риск. Нет тут никакого убежища, где можно затаиться. Дома превращены в пепелища, подвалов среди золы не откопать, а если у них выйдет спрятаться, то надолго ли? У самого берега пирует стая бáку, глодает что-то. Кого-то. Мёртвое тело не видно Уокер с её ракурса, но у Люцифера обзор во все стороны. Он знает, налёт должен иметь смысл, и вот он – смысл, - точно перед ним – залив святой Роберты. С одного края Капитул подпирают Горы Основателей, с другого – водохранилище. Контролируя эту, судоходную часть Гневного моря, армия выродков получит преимущество. Здесь идут торговые галеоны, рыбацкие шхуны и рабовладельческие бригантины. И на каждом из судов есть, кого убивать и чем поживиться.

***

      Риммон всегда ходил за старшего. Сначала в семье – самый младший и самый ответственный. Потом, конечно, в Гильдии Наёмников, эта участь и его не миновала. Там и острог был, и любовь большая из тех, ради которой творишь глупости. И предательство – куда ж без него. А сейчас он за старшего в труппе, поэтому первым выдыхает, когда западные ворота Капитула оказываются далеко позади. У него своя повозка, в сёдлах которой он едет один – в тесноте, да не в обиде. Внутрь сложили декорации и костюмы, которые вооружённая нечисть без особого удовольствия потыкала эфесами орудий и выпустила со словами «Из Нижнего мира что ля? Ну и валите к своему псу рогатому!». Риммон считает, это его личное оскорбление. В спектаклях и номерах у него важнейшая из ролей, он играет Милорда, хотя схожести никакой. Из каучука он сам соорудил себе рога и выкрасил их чёрной серебрянкой, а за королевским нарядом следит с религиозной бдительностью, чтоб ни одна моль не проела. Риммон думает, им всем очень повезло. Шатры они раскинули в выходные у самых крепостных стен, в отдалении от построек, и тем самым выбили себе индульгенцию. Никому не интересно бомбардировать актёров, трюкачей и карланов – они из тех, кто послужит любой власти. И кто победит, тот и власть, считает Риммон. Немного жалко, что Мошонку у них отжали, но, как ни крути, дракон старый, ещё один перелёт через Империю его прикончит. В целом забирать у цирка было нечего, поэтому Мошонка пошёл в расход вместе с горсткой ливров. С одного представления выхлоп не велик, но и этот скромный кошель Риммон отдал какому-то важному раззаку, одетому не по масти. Риммон зычно кричит в замыкающей карете, когда процессия из повозок и телег замирает на середине козьей тропы, тянущейся через перевал.       – Чего встали?       – Не знаю, - раздаётся окрик из предшествующей телеги. – Чего встали?       – Чего встали? Чего встали? Чего встали? – Поочерёдно проносится из хвоста в гриву балагана.       – Адский Легион! Адский Легион! Адский Легион! – Долетает обратно. Быстро они, удивляется Риммон. До Капитулов, Эгзулов, Бронов и прочих непризнанных поселений никому и дела нет, каждая из сторон давно сосуществует в режиме «Мы вам не мешаем, вы нам не мешаете», и всех устраивает. Когда солнце поворотило к морю, а это часа три, не меньше, впереди Риммон слышит гам и шевеление. Не привычный актёрский быт на постое, а новые звуки – хлопают крылья, звонко стучит металл, веет драконьим жаром.       – Ряженные идут! – Шикают из соседнего обоза. – Говорят, повозки осматривают.       – А чего они ищут?       – Да откуда ж, ля, знать! Риммона накрывает экспромтом. Из сундука, привинченного к сёдлам, он вытаскивает свой головной убор, сюртук и шуршащую фольгой фибулу. Это он в тюряге свой дар раскрыл, талант к лицедейству. Там-то жизнь была не сахар целых семь вёсен – либо ты бьёшь, либо тебя бьют, - вот и стал давать представления, то голоса надзирателей копируя, то свиное рыло начальника на лице живописуя. И хорошо получалось! От сумерек и пыли, поднятой армейскими сапогами, рассмотреть происходящее не получается, поэтому Риммон оттачивает образ – делает самую важную физиономию, чуть опускает веки и ждёт звёздного часа.       – Эй, старик! – Сиплый мужской голос выводит из забытья спустя полчаса, когда окончательно темнеет. – Слезай с кóзел, расчехляй своё корыто! Именем Короля!       – Это кто тут моим именем прикрывается? – Бодро гаркает Риммон, старательно вплетая в свой сопливый баритон басовитый тембр Милорда. Он слышал его на столичной площади всего пару раз, но у него цепкая хватка – запоминать акценты, говорки́, манеру речи. – Не давал я такого приказа!       – Логично, - воины в сияющих чёрным блеском доспехах внезапно раступаются перед кем-то, скрытым в их звене, - потому что такой приказ отдал я.       – Моё Милордовство… то есть, Ваше Величество! – Бутафорская фибула, нанизанная на ленту, громко падает вниз.       – Лицедей, открой свою повозку. Сатана гораздо моложе и выше него, Риммон это быстро понимает. И одет в простые одежды – рубашка, штаны, тонкая кольчуга, никакой вычурности. За собственный расфуфыренный наряд становится стыдно и боязно. И, соскаивая с кóзел, актёр непроизвольно потирает шею, которая носит его голову. Пока носит. Вот женщина поодаль, среди легионеров, помпезная. Чумазая правда, явно с дракона, но очень лощёная. Таких у них в труппе нет, сразу видно – из знати. Когда малышка По-по была посвежее, он думал, что птичья дрессировщица – записная красотка. Но сейчас коллегу потаскало и по городам, и по мужикам, и на фоне такой женщины в кружеве белых волос она точно потеряется.       – У нас тут зáдники, мишура всякая, месс… - распахивая дверцы обоза, Риммон частит и внезапно спотыкается на полуслове, - разрази меня Вендиго! Это кто?!       – Те, кого мы ищем, - с абсолютно удовлетворённым видом выдохнул Король Ада и стал ещё моложе и выше, чем привиделось в первые секунды. То ли хмурый лоб расслабился, то ли чудеса ночи.       – Это они? – У красивой женщины пронзительный, властный голос, но в том цветёт отчаяние. Совершенно по-плебейски растолкав воинов, она в три шага подскакивает к мужчинам и замирает, - они. Привалившись к стене повозки, грязные от сажи и бурые от ран, безмятежно спят Люцифер и Виктория. На демоне надет китель шпрехсталмейстера с вырви-глаз кантом, который слишком мал ему по размеру, а девушка укутана в сиреневый плащ фокусницы и расположилась клубком на мужских коленях.       – Клоун и акробатка, - белогривая дама шипит, но шипит довольно.       – Волхв и циркачка, - хмыкает тот, кого Риммон не ожидал встретить даже во снах.